Foreigner's God

      Каким-то чудом Леон умудряется перехватить его чуть выше запястья, за рукав куртки, другой рукой уцепившись за подвешенную цепь. Луис слышит треск расходящихся швов: только не она, ради всего святого, пусть он умрет и его похоронят в ней как в саване, но в целой.       Косится вниз: и так, и так не получится, слишком уж призывно маячат выступающие шипы. С кое-где смешно болтающимися на них телами. Пытается рассчитать свои шансы; в таком он всегда был безнадежно плох, но сейчас отчего-то кажется, что получилось достаточно точно: никаких. Леон держит его крепко и панически, но — чувствуется — на это уходят все его последние силы.       Нет, в конце точно нужно сказать что-то пафосное.       Рука янки соскальзывает — теперь они на пару сантиметров приближаются к неизбежному. Отрывает взгляд от своего темного будущего, смотрит в светлые глаза наверху. Боже, чего ты такой напуганный? Все в порядке. Давно пора было, логичное завершение его невдалой арки искупления. — Все в порядке, — опять дублирует, голос практически не ломкий, — отпусти, Санчо. Ключ, если что, в правом нагрудном.       Потом как-нибудь обогнешь пики и трупы, чтобы дойти до его собственного — заберешь. Про образец в левом тактично умалчивает — даже лучше, сгинет тут вместе с ним. Вот так: решил поиграть в героя и доигрался.       Слышит сквозь зубы выплюнутое, злое, загнанное и упрямое: — Нет.       Упёртый как баран. Луис улыбается на автопилоте, потом цепь противно кряхтит, и они сползают еще ниже.       Скажи ему что-нибудь, уже ни к чему твои намеки: — Ты береги себя.       Для зрителей затянувшейся пьесы на маленьком обращенном к ним экранчике высвечивается: "разочарование".       У янки от этого как будто полностью сносит крышу, и он громко, слишком громко говорит: — Луис, я раскачаю цепь. Когда крикну — прыгай. И приземляйся. Не насмерть.       Луис может поспорить: если бы Леон лично сказал старухе с косой и в балахоне перестать быть, она бы перестала.       Времени на подумать-осмыслить нет: сильными толчками о неожиданно затвердевший воздух, янки приводит цепь в движение, сам сканирует в это время местность. Потом Леон кричит "сейчас!", опять же, громче, чем нужно. И он очень старается выполнить полученный приказ: выжить.       Уже в полете проносится: "Подождите. Луис?".       Приземляется прямо на краю небольшой возвышенности, хоть и на четыре лапы, но — всё-таки уже не кот, и уже не сам по себе — сразу же поскальзывается, неловко оступается и падает плашмя вниз, в сырую затхлость. Каждый сантиметр площади тела заходится в агонии. Не успел еще отойти после краткого, но емкого разговора с Мендесом, как сразу ввязался в новый — поворачивает голову, видит чью-то уже без кожи, мышц и прочих прелестей, проткнутую насквозь, насаженную как на вертел — с приятным человеком.       Слышит гулкое приземление где-то рядом, явно более грациозное, хруст костей (своих или тех, что валяются на дне и ломаются под весом идущего к нему янки?), хлюпанье воды и подрагивающее: — Луис?.. Луис, блять, ты где? Луис!       Madre de Dios, если такое можно услышать, только переломав себе всё, что можно, он готов пропустить себя через мясорубку еще пару раз. На большее не хватит. — Да, ковбой, уже двадцать восемь лет как Луис, — хрипит и щурится зачем-то, когда замечает движение поблизости.       Ему помогают привстать, и он заходится кашлем. Так расклеиваться заправским испанским mujeriegos совсем не идет. Рука аккуратно ложится ему на спину. Слышит немного срывающийся подъеб: — Тебе двадцать восемь? Думал, все сорок. — Пошел ты, — слабо улыбается в ответ и пихает его в бок.       Стоит ему пары оставшихся дней жизни.       Успокойся, если ты почему-то беспокоишься, вот он я, вполне себе живой, почти не разобранный на детали. Пять минут на отдышаться, и побегу вперед быстрее всяких Росинантов.       Его простое действие отпускает пружину внутри Леона. Он шумно выдыхает, убирает руку со спины, на что получает недовольное ворчание, и спрашивает на несколько делений ровнее: — Идти можешь? — Выбор есть?       Выбора нет, потому что рядом что-то с шумом булькает, и по воде проходит лёгкая рябь.       В голове потихоньку склеивается разрозненная информация: бездна, вода, трупы, и, нет, это не из Данте, но близко — Луис вспоминает, кто живет на дне ебаного океана.       Они забиваются в какую-то каморку в шахтах, что-то вроде покосившегося сарая, садятся на пол рядом друг с другом, оперевшись на перевернутый стол. Леон тяжело дышит, Луис — теперь — разве что на части не разваливается. Почему-то думает, что если бы не он, янки так плохо не было бы. Вот он рядом — и это снимает слишком много очков кармы.       Шипит, неудачно переменив положение, задев больное — что больное, каждая клетка болит — и ловит еще один остро метнувшийся в него взгляд. В десятку, ковбой. И так досталось, зачем же добивать, не по-людски.       Луис вот-вот отрубится и ничего с собой поделать не может, в веках тонна песка, а вокруг — противоестественно и мимо инстинктов безопасного. Здесь хотя бы не минус бесконечность. Клюет носом, прислоняется плечом к плечу Леона, даже подумать ни о чем не успевает, да и не в состоянии. Чувствует, как тот сначала напрягается, потом расслабляется и протяжно выдыхает.       А если наклонить голову на бок? Просто научный интерес. Устраивает ее на том же плече, закрывает глаза. Если не видишь, значит этого нет. Работает в обе стороны. Усиленно делает вид, что отправился в царство Морфея без единой задержки первым составом, пока не слышит: — Ты же не спишь.       Янки, ну не порть идиллию, а? — Нет, сплю. И мне снится, что до меня доебывается какой-то спецагент. Как думаешь, это к чему? — К деньгам. — Я надеялся, к любви.       Янки хмыкает, неловко перемещает руку — Луис морщится, но лежать на нем остается упорно: хочешь прогнать — прогони тряпкой или метлой, а не намеками. Слышит обращенное в пустоту: — Ты странный.       Очень мягко. Обычно было: "Луис, ты ебанутый!", "Ты поехавший на всю голову, я ухожу!", "Нет, это невозможно, ты клинически больной, блять!", etcétera. — А ты нет?       Леон согласно кивает, Луис не видит, скорее чувствует. — Как узнал, что не сплю? Посчитал мой пульс? — говорит дальше, потому что очень не хочется завершать диалог, который не имеет ни малейшего смысла, а в условиях обступающей их реальности и вовсе выглядит абсурдным. — Нет. Ты дышишь по-другому, когда спишь.       Были бы у Луиса силы, его брови бы от удивления обогнули земной шар и вернулись на место, но он только спрашивает: — Любуешься мной томными ночами, значит?       Пауза.       Пауза.       Пауза. — Нет, просто был рядом.       Очень долго выбирал вариант ответа, со всеми существующими методичками в голове сверился, и все равно — как прозвучало-то.       Очередь Луиса хмыкать: — Охранял мой сон, верный рыцарь? — Что-то вроде того, princesa, — Леон произносит последнее без намека на улыбку.       Наверное, паразит у янки, несмотря на ингибиторы, добрался до мозга. Иначе не объяснишь. Им нужно было провалиться в не метафорический ад, чтобы он решил начать отвечать на двусмысленные глупые намеки?       Если бы Луис блаженно не лежал на Леоне, все можно было бы свести к безобидным подколам. Швыряются друг в друга от нечего делать. И чтобы с ума не сойти. Но голова его, которой место на плахе в секунде от падающей гильотины, мирно покоится на изредка подрагивающем плече, скрытом плотным бронежилетом (даже обидно как-то). Очень сильно усложняет ситуацию.       Он, наверное, тоже молчит слишком долго, только методичек, по которым можно свериться, ему не завезли: что отвечать — не имеет понятия. Леон поворачивает голову к нему, слышится несвойственно мягкий голос, волосы щекотно колышутся от чужого дыхания: — Луис, ты…как?       Ему простреливают сердце крупнокалиберным, настолько остро, больно и ожидаемо. У янки разблокировано второе достижение: называть по имени — и он слишком активно начинает им пользоваться. Не то чтобы Луис своего никогда не слышал, но то, как он его произносит…Хочется либо попросить больше никогда не упоминать всуе, либо повторить еще, и еще, и еще раз. Возможно, слегка при других обстоятельствах. — Собираю остатки своей уязвленной гордости после сравнения с принцессой. Если ты о состоянии моей физической оболочки — как на собаке. Отлежусь в темном углу и буду как новенький, — про себя отмечает: но если на твоем плече, дело явно пойдет быстрее.       По отсутствию движений понятно — Леон все ещё буравит взглядом, явно недоверчиво. Немудрено — с его неподъемным багажом прошлого и пересыпающимся через край настоящим тяжело поверить, что люди не ломаются от щелчка пальцев. Или от падения с высоты пары метров.       Тяжело поверить еще потому, что Луис врет. Он сломался. С трудом помнит, как его за шкирку, как нашкодившего котенка, тащили за собой, отстреливаясь от очередной хтони, как затолкали в дверь, как он, только почувствовав холод, выдохнул "нам пиздец". Онемевшие кончики пальцев и ледяная гладь озера Коцит. Либо последнее привиделось. Бесконечные крики с выкрученной на максимум бравадой и стражник, один вместо трех, но и его было достаточно. "Луис, жми!", "Луис, за спину!", "Луис, жди здесь!". Только сейчас может более менее осознавать реальность из-за спасительного маяка в виде теплого даже под бронежилетом плеча янки.       Выходит почти жалобно и, очевидно, лучше времени, чтобы спросить, не найдешь. Хотя бы потому что у них его просто-напросто может не быть: — Янки, когда мы с тобой висели над пропастью не во ржи, ты как-то слишком уж исп...переменился, — нельзя говорить ему таких слов, это грех с разбитых скрижалей, за которым следует кара небесная, — я не к тому, что очень хочу услышать, как сильно хорош и тебе дорог. Это что-то другое?       Леон в секунду превращается в статую. Под щекой отчетливо чувствуется гранит.       "В душу не лезу". А он лезет. Без мыла.       Уже не надеется, что янки ответит, когда слышит голос, будто прорывающийся сквозь толщу воды: — Дежавю, — да что ж такое, — тоже однажды держал так за руку, тоже не знал, кто на самом деле, и, по итогу, пришлось отпустить, — добавляет грубо, — траур недолго длился, оказалось, все живы — полный хэппи энд.       По голосу понятно, что узналось о "полном хэппи энде" не при самых радужных обстоятельствах и пережить пришлось не самый сказочный спектр эмоций. Догадывается с неприятно свернувшимся на языке, о ком бы могла идти речь. Она опять оказалась права и опять больше, чем хотелось бы.       Выдыхает на полуслышимости почти назло (себе, ей, ему, им): — Не переживай, ковбой, если бы ты отпустил мою руку, я бы точно умер, без шанса на камбэк. Но ты не отпустил, и я живее всех живых. Видишь, как со мной все кристально ясно? — Не говори мне больше ничего такого.       Луис поднимает на него взгляд, замутненный, но складывает все линзы, чтобы вернуть четкость. Он опять сделал что-то не так? — Я про "отпусти". Не надо, — и глаза цвета зимнего неба смотрят пристально прямо в остатки души.       В голове пару секунд стоит оглушительный звон. Да. Хорошо. Он не будет. Выбор сделан. La suerte está echada. Финиш, до которого дополз, и эстафету запустил в первый день, когда они встретились. На ленточке теперь можно только повеситься. "Позже, amigo", а откладывать больше некуда.       Поднимает голову, разворачивается корпусом к Леону. Тянется к нему, как слепые к свету. Подобное случается часто, да? Закон взаимодополняемости цветов. Необходимость. И причина совсем не в том, что он считает Леона святым, хотя со своей ролью пропащего, но усиленно кающегося грешника уже сжился, успев превратить в колюче-саркастичное. Даже думает мельком, что янки где-то на подсознании ужасно нравятся такие, как он, необремененные моралью, обязательствами и мыслями. Не важно.       Просто рядом с ним он может собрать себя в более-менее личность. Знает, что у него никогда уже не получится переплавиться полностью, да и не очень хочется, — шутки, ужимки, бесконтрольное бахвальство, щепотка самовлюбленности, полстакана эгоизма, но рядом с Леоном он, блять, старается. И уже поздно говорить, что только из-за шанса выбраться или даже закрыть гештальты, для обычных людей могущие показаться скорее вратами в ад, из которого он и янки только что вылезли: "Abandonad toda esperanza". Вышибает их с ноги уже сам.       Тычется в губы наощупь и замирает. Ожидает, что в него долбанет молния. Когда отвечают также, одним переломанным движением, по телу проходят эквивалентные миллиард вольт. Уже не может сдерживаться, потому что срывает все предохранители, и мир погружается в первичную тьму.       Губы у Леона обветренные, сухие, и именно эта мысль становится его условной точкой фиксации. Плохой выбор, но хороших он не совершает, потому что после канат, на котором балансирует, перерезают и кусают в поцелуй. Случайно и абсолютно по-животному, с тем же тупым отчаяньем, с которым Леон выкрикивал его имя, пока искал среди воды, камней, костей и монстров.       В голове что-то между Большим Взрывом и каноническим христианским Апокалипсисом. В окружении развороченных деревяшек, разорванных в клочья записок и отчетов шахтеров, запекшихся следов крови (их же), размазанных по полу, происходит то, чего не должно было случиться ни в одной из вселенных. Статистическая оплошность. Фатальная ошибка, прокравшаяся в формулу, над которой бился последнюю декаду, и заставившая все показатели сойтись.       Зарывается рукой, ноющей до ужаса, в волосы: они колючие и немного мокрые — и усиливает хватку. Получает на это рваный выдох в губы, который ничем отмолить не получится. Старается вложить в поцелуй то, что никогда, ни за что и ни при каких обстоятельств словами не скажет: либо не сможет, либо не успеет — при этом держит самого себя за шиворот оставшимися жалкими клочками сознания: не до точки невозврата. Но янки, как всегда, делает все, чтобы дойти до нее в кратчайшие сроки.       С ним вообще происходит что-то...страшное. Гремучая смесь из ошибок прошлого, страха настоящего и отсутствия будущего — чистейшее выражение горя. Луис не хотел, чтобы было так, но сейчас ничего не может изменить в глобальной перспективе. Только плавно переместить руку с затылка на щеку. Отчаянная попытка защитить того, кто в защите, сколько бы каждым железным жестом и словом ни пытался отрицать, нуждается, нет, заслуживает ее больше, чем кто-либо.       Прижимается ближе, куда еще ближе, словно хочет смешать краски на палитре до идеального оттенка. Хотя, учитывая его, получится грязно.       Получается именно так. Леон тоже вжимается в него до хруста, из Луиса вырывается болезненный вздох, который на секунду заставляет янки отстраниться, застыть и бросить на него затравленный взгляд: нет-нет-нет, даже не думай. Если сейчас он лишится точки опоры, то упадет на землю и рассыплется в прах. — No me sueltes, — и собственный язык звучит как чужой.       Инструкция получена и сразу применена на практике. Еще одно столкновение, из которого ни один из них не выйдет победителем. Оттого, что в этот раз мягче, и рука Леона послушно и кротко ложится чуть выше талии, будто это не он секунду назад метался спущенным с цепи псом, Луис теряется. Да, дамский угодник, в постели (о, не только постели) которого побывало столько людей, и ни один не жаловался. По крайней мере, на то, что происходило в этой самой постели-или-не-постели. И сейчас его мажет от тысячу раз испробованного во всех вариациях. Но не так. Так не было. И дело вообще не в адреналиновом приходе от пикантности их положения.       Когда Луис вынужден отодрать себя от Леона, по-другому и не скажешь, иначе задохнется, не только от банальной нехватки воздуха, но и комплексно от происходящего, ловит его глаза, такие же примагниченные намертво. Там пугающая чернота. Всматривается. Всматриваются в ответ.       Ten piedad de nosotros, pecadores.