Foreigner's God

      В лодке давящая и неуютная тишина, которая, несмотря на открытость пространства, решает концентрироваться исключительно вокруг Луиса. Так случается, когда встречаешь со своим еще-не-совсем партнером его еще-не-совсем бывшую пассию. Наверное. У него такого никогда не было, предпочитал подобных ситуаций избегать. Поэтому сидит и жмется в спинку сиденья, надеясь вдавить себя туда намертво и слиться с корпусом. Между Леоном и Адой в разреженном воздухе летают молнии диалогов, которые из-за него состояться не могут. Ну и славно. Не ему же одному здесь чувствовать себя некомфортно.       Ада бросает назад гранатой с оторванной чекой взгляд. Мнет свои красивые губы в улыбке. — Луис, может быть, ты хочешь что-то мне сказать?       Вообще-то не хочет. Наговорился уже. — Нечего. И отдать — тоже.       Она подозрительно спокойно кивает, и лодка продолжает нестись, разрезая волны. Леон оглядывает водные пейзажи со старательностью юного натуралиста. Виды действительно красивые, Луис тоже сейчас этим займется, хоть каждый кадр окружающей местности и въеден в его сознание, что не выжжешь кислотой. Замечает боковым зрением, как янки им же на него косится. От сердца постыдным образом отлегает.       Ада резко затормаживает в секунде от хищных клыков скал, поворачивается к Леону с элегантностью и профессионализмом актрисы, которой после крикнут: “Стоп! Снято! Идеальный дубль”, — и, метнув отравленный дротик, мурлычет: — Ты совсем не изменился. Тебе может просто казаться, но ты все такой же.       И грациозно взмывает ввысь.       Лодка качается из стороны в сторону, и приходится вцепиться в бортик до побелевших костяшек. В голову, мерзко скрежеща когтями по стеклу, пролезают непрошенные мысли: от “Ада права, повторяет заученный паттерн” до “Остров проклятых вряд ли отпустит их живыми и не по кускам”. Первая разрастается до катастрофических масштабов, когда слышит тихое: “Вот так всегда”.       На нервах и от забежавшей вперед осознания эмоции вырывается: — Типаж у тебя точно есть.       Янки как будто прописывают по лицу, а он не успевает закрыться. От вида его, пропустившего удар, потому что не ожидал, у Луиса появляется потребность отрезать себе язык и скормить его рыбам. Полуоборотом, пока направляет лодку к берегу, Леон с плохо скрываемой агрессией спрашивает: — Хочешь его обсудить сейчас?       Проглатывая, как неприятное лекарство, ком тревог, Луис оставшееся время пути безмолвно гипнотизирует затылок янки, ползает по его шее и плечам, напряженным до предела, словно он держит в руках не руль, а стокилограммовую гирю.       Стараясь не привлекать внимания, они подплывают близко, насколько возможно, к подобию каменистого пляжа, и Леон все еще на него не смотрит, но выбраться на сушу помогает. Из тех, кто обижается молча, но привычным ритуалам никогда не изменит: будет заваривать кофе, накрывать одеялом, что там еще нормальные люди делают. Улыбка рвется наружу, хотя ей бы не стоило.       Квест по спасению принцессы — бег с препятствиями и салочки да прятки с Los Regeneradores. Луис теряет счет времени, количеству выпущенных пуль и произнесенной на граничащей с человеческими возможностями громкости нецензурщины. В событийной плотности и насыщенности не остается места пустому и червотачащему, когда цель одна — прожить хотя бы до следующего мгновения.       Понимает, почему янки после Раккун-Сити остался на службе: помимо очевидного — не было другого выбора, складывается еще более однозначное — в пыльно-взрывоопасном мареве бесконечных битв, смертей и криков реальность, искажаясь, становится кристально ясной. Никаких полутонов, намеков, недосказанности — всего того, чем пестрит жизнь людей вроде Луиса. Есть свои, те, кому кладешь руку на плечо и, стараясь перекричать гул палящих во все стороны орудий, просишь: “Прикрой меня”. Если ты один — еще лучше, не от кого ждать помощи и некого защищать. И есть чужие, в них надо стрелять, желательно, чтоб с одной пули и насмерть. Pan comido.       Иногда Луис позволяет себе сообщить Леону: “У тебя кровь”. Тогда янки либо отмахивается, либо, сжав челюсть, быстро перевязывает все новые и новые раны (неглубокие, потому что запрограммирован никогда не получать максимального урона), в самые редкие случаи — подпускает и дает о себе позаботиться. Луис сам идет дальше, зараженный удароотталкаивающей способностью, как будто бронежилет еще на нем, покрывает все тело. Но, как известно, с травмами носить его противопоказано. Старается как можно незаметней подъедать остатки обезболивающих, но каждый раз оказывается пойман с поличным и приходится растягивать губы в привычной манере, но без привычного мастерства.       Когда прижимаются к решетке, за которой на грязном оборванном матрасе лежит Эшли, до нелепого маленькая в сравнения с громадой ужаса, облепляющего со всех сторон, Луис чувствует, как у обоих проскакивает: “Опоздали”. Но сейчас — не имеют права на упаднические настроения.       Спустя пару часов перестрелок и поисков ключей железные прутья наконец разъезжаются в стороны, впуская их внутрь. Принцесса выглядит из рук вон плохо. Луис подходит к кровати, измеряет ей пульс, оценивающе проходится по чернеющим линиям: не иначе как сам ангел-хранитель девчонки подталкивал их вперед, потому что уверен — приди они немного позже, и спасать было бы уже некого. — Волшебная палочка у тебя, янки, расколдовывай, — но спиной чувствует — что-то не так.       Оказывается, Леон решил отзеркалить состояние Эшли, не одной же ей тут, видите ли, умирать. Как все не вовремя.       Он на негнущихся ногах подходит к ней, достает шприц и вкалывает его точечно в шею. Невидимый художник нехотя стирает с хрупкого тела графитово-дымчатые узоры, но разрисовывает ими янки в отместку. Леон заметно подрагивает, потом сдавленно выдыхает, сгинается под тяжестью всей боли этого мира и грузно опускается на пол подле ног своей принцессы.       Время, которое и без того ресурс невосполнимый и дефицитный, для них становится недостижимой роскошью. Луис пытается себя успокоить, начинает просчитывать вероятности: с момента инъекции прошло столько-то, для того, чтобы добраться до его лаборатории, нужно… Обессиленно закрывает глаза под звук тяжелого дыхания янки и щелкнувшей пустой обоймы пистолета. Al diablo con esto. Наступила пора становиться истово верующим — и в своих, и в чужих богов.       Прибивается к Леону сбоку, перпендикулярно — к сердцу Эшли. Глядя на неровно вздымающуюся грудь янки, произносит: — Все будет в порядке.       И с тобой тоже.       Хочется, чтобы его слова, которым обычно — грош цена, в этот раз имели вес. Центр принятия решений, наловивший вирусов и багов, раскачивает черепную коробку в призыве — взять Леона за руку, чтобы показать, что не все равно, добавить к яркими фантиками звуков начинку в виде действий, в которых, как ни крути, всегда больше правды. А почему бы и нет?.. Да, против всех возможных правил базовой человеческой адекватности, норм уместности, но дуракам закон не писан.       Пока янки в попытке перезарядить пистолет силой мысли от излишней сосредоточенности применяет давление в сто атмосфер, пережимая его в руке, он скользит своей к его свободному и обманчиво расслабленному запястью. Ладонь ложится на вечную мерзлоту кожи, резко ее подтапливая: не хватает только шипения и пара. Краем глаза отмечает, как Леон перекатывает внимание со своего драгоценного “призрака” на него, но Луис положения головы не меняет. Опуститься ниже и переплести пальцы остается чем-то за гранью фантастики и слабоумной отваги. Льет в стену напевным и спокойным голосом, как сказку, потому что — пока что — без оберток еще не научился. — Знаешь, когда я был в Италии, лет пять назад, заезжал в Чивита-ди-Баньореджо. Маленькая деревня на скалистом холме, и к ней ведет только один подвесной мост. Не знаю, зачем, видимо, потянуло к родному, отрезанному от цивилизации. Выглядит пугающе, особенно в сумерках: одиноко и красиво. Ей две с половиной тысячи лет, представляешь? И там живут человек пятнадцать от силы. Был бы самый быстрый зомби-апокалипсис во всей истории. И вот каждый год от этого холма отваливается по кусочку. Настанет время — и от него, и от стоящей на нем деревни ничего не останется. Но пока что — она есть.       Леон устало интересуется: — Это какая-то метафора?       Оглаживая большим пальцем выступающий бугорок кости, задумчиво тянет: — Может быть.       Чувствует расходящуюся россыпь мурашек под чужой кожей и, словно получив разрешение, наконец переливает взгляд на Леона. Тот его выдерживает стоически, хоть он, вкупе с прикосновением, и пропитывается сокровенным с примесью истошного. Зачем-то говорит: — У меня родители из Италии. Были.       Луис смаргивает пару раз удивленно, потом широко улыбается — впервые за долгое время по-настоящему. — И как ты мог скрывать от меня этот факт? Так и знал, что что-то тут нечисто — таких, как ты, американцы не делают.       Янки на пределе сил закатывает глаза; в этом — передозировка успевшего за короткое время стать родным, и он пропадает коротко мигнувшей точкой на радаре, пока не чувствует слабое прикосновение к своему плечу и не слышит: — Леон?.. Луис?..       Пока Эшли крепко держит вентиль, а он отстреливается от врагов с маячащим в отдалении янки, который разбирается с монстрами и понатыканными в рандомной последовательности рычагами, узнает, что она может злобно, громко и задорно ругаться. Пока наблюдает сначала за тем, как она ловко забирается внутрь экскаватора, а потом разносит стену трехтонным шаром, как будто проворачивает подобное каждый день перед завтраком в своем огромном дворце вместо зарядки, прозревает: по силе духа она прочнее, чем он и Леоном вместе взятые.       На платформе Луису удается перевести дыхание, и он разглядывает искрящуюся и довольную собой Эшли с нескрываемым восхищением. Та посылает ему в ответ удивление вперемешку с ребячески гордым “да, я у вас полезная!”. Янки за этой картиной наблюдает, ворча по-стариковски нудятину в духе “дети в наше время”. — Мы с вами неплохая команда! Я ведь тоже могу стать спецагентом, тогда мы с Леоном будем защищать нашу страну вместе! — потом добавляет, — и с тобой, Луис. — Боюсь, señorita, мне поздно переквалифицироваться в героя-защитника. Но если ты пополнишь их ряды, уверен, преступность вымрет как явление, — перебрасывается с ней смешливыми огоньками туда-обратно.       Она хитро щурится. — Но ты уже герой-защитник.       Луис галантно снимает воображаемую шляпу. — Как вам будет угодно. Me siento halagado.       Но все хорошее рано или поздно кончается. В их ситуации — не должно было и начинаться.       Он сидит на деревянном ящике, выкрашенном в идиотскую желтую краску, в гордом одиночестве и чувствует себя мишенью в тире, за которую дают пол очка. Щелкает зажигалкой и прокручивает снова и снова то, что случилось не так уж и давно, но все равно — ощущается днем сурка, и хочется выть от безысходности и стягивающего горло удавкой ожидания. Очень жалеет о той последней сигарете, которая осталась на сохранении у Леона.       Рядом возится, гремя склянками, пулями и побрякушками торговец, время от времени кидая в него обтекаемые и бессмысленные фразы, но у Луиса настроение не для charla trivial. Янки вытряхнул его этому мутному типу, как вытряхивал из сумки свои звякающие с жалобным “не отдавай нас” цацки. Он разделял их настроение полностью, но, как и они, права голоса оказался лишен. — Думается мне, чужак вернется.       Луис от неожиданности переспрашивает, хотя услышал и с первого раза: — Что? — Говорю, вернется. Он, кажется, из тех, кто всегда возвращается.       “Aunque ande en valle de sombra de muerte no temerá mal alguno porque tú estarás con él. Por favor, Señor”       Луис сдавливает переносицу до разноцветных пляшущих кругов под закрытыми веками. И запускает диафильм по новой.              Сначала Сэддлер затапливает помещение высокопарными клише о заблудших душах и овцах, обращаясь явно не к Луису, и он чувствует, что его тут словно бы и нет. Полупрозрачная голограмма, заглитчивший между мирами призрак. Но когда белесые мертвые радужки, раньше бывшие живыми и серыми (не как у янки, нет, даже когда из них еще полностью не выкачала цвет паразитическая мерзость, они уже были присыпаны пеплом, под которым тихо потрескивало безумие), наконец останавливаются на нем, Луис дергается, как будто Плага все еще у него внутри. Утверждается и уверяется в своем физическом присутствии в сюжете. — А вот и самый отбившийся и паршивый ягненок. Отринувший свое благословение.       Реплика завершается выстрелом. Луис отстраненно отмечает, что регенерация у Сэддлера явно ускорилась.       Он изначально знал, куда сунулся, ведь читать людей, как открытую книгу — его безусловный навык. Что за мягкими улыбками, спокойным тембром и религиозными возвышенно-поэтическими бреднями скрывался холодный расчет и социопатическое желание совершить великое ради великого — было яснее божьего дня. Но сам не хотел ли того же, пусть и в меньших масштабах? Поэтому они с Осмундом и поладили, на том уровне, на котором могут поладить два спесивых эгоистичных урода.       Луис был в числе любимчиков, конечно, он всегда в числе любимчиков, где бы ни появился. В университете, в лабораториях Амбреллы и на посту ведущего исследователя культа Лос Иллюминадос. Графа "опыт работы" в резюме у него — закачаешься. Но Сэддлер ему никогда не доверял в полной мере — потому что тоже находил много сходств и оттого понимал лучше, чем кто-либо.       Не думает, что "предательство" смогло хоть как-то его задеть. Во-первых, данный тип людей можно только разозлить, и гнев их — вещь страшная в своей первобытной жестокости с налетом утонченного смакования. Во-вторых, от человеческого к моменту в нем почти ничего не осталось.       Но, когда еще было, часами могли сидеть и обсуждать фанатично новые теории и проекты. И если сначала говорили на разных языках, хоть и в унисон, то потом Луис потерялся и перенял чужое. За что платит, и платит горько. Взять хотя бы то, что разворачивается перед ним.       Есть три реакции на стресс: бей, беги, замри. Он всегда предпочитал второе. На крайний случай — первое. Никогда не был из тех, кто цепенеет при виде опасности. Но сейчас — не может пошевелить и пальцем. И оправданий в виде "во мне живет гнусная хтонь, которая подчиняет себе тело и разум" у него нет.       Эшли прошибает мозги безмолвным сестрам с мешками на головах слева от Леона и справа от Луиса. В очередной раз поражается ее стойкости. В очередной раз убеждается в своей слабости.       Вот что значит — встреча с бывшим работодателем проходит не очень.       Последняя фраза проповеди пускает холодный ток по позвоночнику: — Но у Господа нашего на вас ещё есть планы. И у меня, вещающего гласом его.       Двери захлопываются, и они теряют принцессу. Снова. Рыцари из них — не ахти какие.       Не может даже повернуться в сторону янки, когда тот с болезненным и злым вскриком оседает вниз. Просто стоит и ждет, пока поднимется. Безусловно, бросаться с двумя патронами в маузере вслед за Эшли было бы глупым решением. Нелогичным. Безумным. Чистым сумасшедшием. Дело разве в этом? — Я… — Не надо. Ты не должен был ничего делать. Ты же не самоубийца.       Но ты выстрелил.       Леон, помимо обладания невероятным спектров навыком, оказывается, умеет читать мысли. — Эшли — моя миссия.       Но дело разве в этом?       Лицо янки не выражает ровным счетом ничего, но Луис чувствует выросшую между адамантиевую стену.       Не успевают вдохнуть глубже, чтобы отправиться за Эшли, как под дых прилетает, выбивая кислород; сразу видит: дело дрянь. В палатке — целая инсталляция, известно кому посвящённая. Только статуи Леона в полный рост не хватает, чтобы сомнений точно не возникло. А он думал, что театральщина — по его части, но тут по размаху проигрывает. В последнее время он проигрывает абсолютно во всем и всем. Янки притихает, хмурится наполовину недоверчиво, наполовину вымотано, уменьшается в масштабах до ломкого движения: дрогнувшая рука заводит волосы назад. Луис не может вынести, поэтому переключается.       Бессознательно скользит по столу: перекладывает документы ровнее, поправляет папку, прокручивает ручку между пальцами. Боковым зрением ловит, как Леон прячет быстро какую-то бумажку себе в карман. Потом выяснит.       Компульсивно нажимает на кнопку "воспроизвести" на кассетном проигрывателе. Раздающийся из динамиков голос заставляет заныть старую рану и что-то еще.       Оба смотрят друг на друга испуганно, пока Краузер с хрипотцой и придыханиями повествует о мировой несправедливости, силе и прочей поеботе, которая Луису кажется бредом сумасшедшего, но Леон его слова воспринимает и обрабатывает с большим пониманием и как будто даже сочувствием. От этого становится страшнее. Запись обрывается, и взаимные переглядывания перестают быть подходящим способом коммуникации. — Что случилось два года назад?       Янки не мастер разговоров и не любитель, выяснили сразу, но в этой ситуации количество рвов, заполненных водой, ядовитыми змеями и пиками, которые прокладывает, множится в геометрической прогрессии с каждой секундой. — Ковбой, не на допросе. Всего лишь собственнически пытаюсь дознаться, вдруг это твой бывший.       С дурного языка чуть не слетает "тоже", но пока Бог милует.       Запоздало врезается, что с формулировкой не ошибся. Столько усилий и одержимости в месть не вкладывают заклятые враги, изначально очутившиеся по разные стороны с героем. Только оставленные позади: друзья, напарники, любовники. Или все вместе.       Так что шутка никого не расслабляет, только подливает бензина в горящую чащу. — Он тренировал меня, когда я только пришел. Я на него равнялся, — усмешка, — дошло уже, что зря. Помнишь, упоминал о "пиздеце", которого "много было"? Наша с ним миссия — одна из. Рейтинг составить не могу, но кошмары до сих пор снятся без единой упущенной реалистичной детали. Когда ты долго… служишь, перестает быть видно серое. А черное и белое иногда меняются местами. Ты теряешься.       Луис мысленно бьет себя раскрытой пятерней по лбу "какой идиот, на вечной войне никогда не проще", Луис ищет ответ в хмурых изломах морщин на лице янки "сколько тебе еще до «потерялся»?", Луис удивляется и упрекает себя сразу же "конечно, тебе снятся кошмары, как несуществующие сюжетные ветки, в которых умер или не успел, чтобы реальность и дальше оставалась неизменно монолитной", Луис задается вопросом "что ты у него перенял и каким был до?". Луис проглатывает язык, а Леон продолжает. — Он думает, я ему должен.       Больше молчать невозможно. — А ты как думаешь?       Брови янки ползут вверх, но он все равно отвечает: — Я думаю, нам с ним должны. Но я остался, а он — ушел.       И смотрит пронзительно, в надежде, что Луис его понимает. Врать привычно его натуре, поэтому кивок выходит натуральным и глубоко осознанным. Но на деле за ним ничего не скрывается, кроме предчувствия надвигающегося неотвратимо ужаса.       Они идут по кровавому следу, и Луис отвешивает своё "фи" столь топорной метафоре. Плетется рядом с Леоном и чувствует, что устал. Весь уходит в заботу о том, чтобы лучше переставлять ноги, не путаться, не падать. Бешено хочется толкнуть неподвижное время, чтобы оно, непослушное и чужое, наконец принадлежало ему. Отмотать его вперед, закрутить туго на палец, слабовольно оказаться в моменте, где уже все. Но путь тернист, и крест давит на плечи. Не на его, конечно. — Ты остаешься здесь.       Фиолетовый огонек ведет причудливую игру света и тени на лице Леона. Луис заглядывается, прежде чем до него доходит смысл. — ¿Perdón? — Не спорь. — ¿Estás completamente loco?       Леон вздыхает. — No. Por el contrario. Sentido común. Estás cansado. Me causarás problemas, — добавляет тихо, подбирает и взвешивает — Puede usarte contra mí como mi punto debil.       Луис закрывает глаза от гремучего унижения, от того, что все, что Леон сказал, —правда, и от рвущего лоскутами душу последнего. Человек, рожающий десять слов в сутки, и каждым вторым способный его убить. — Cuídate mucho, ¿sí?       Если ты не хочешь, я не буду спорить. Не буду паясничать. Попытаюсь бросить курить и пить. Могу даже в монастырь уйти. Ты вернись только, блять, пожалуйста.       Леон кивает, исполняет странное: сначала кладет ладонь на плечо в суровом жесте, потом смято перекатывает его на щеку. Глупый янки.       Луис водружает себя на ящик, когда Леон скрывается за поворотом, и планирует кричать "Осанна!" по его возвращению.