Foreigner's God

— И как часто ты собирался “приставать”? — Составлю график и вышлю тебе для согласования.       Леон качает головой все с той же улыбкой и начинает стягивать с себя бронежилет. У Луиса проносится: “Что, так сразу?..” — но потом ему протягивают его в руки. Смотрит растерянно на жилет, на янки и обратно. — Нет-нет-нет, — сильно бьет по самолюбию, — я сплетен из удачи, ловкости, гитарных струн и мулет. Будет сковывать движения.       Усмешка исчезает, и Леон спокойно говорит: — Если хочешь, чтобы я не отвлекался.       Жест заботы, бьющий наотмашь.       Потом равнодушно продолжает: — Я вообще без него приехал. Недавно у торговца купил.       Верно, Луис вспоминает, что на янки его в первые встречи не было. — Тебя сюда отправили, чтобы не увольнять, а сразу нейтрализовать? — вопрос, который давно вертится на языке. — Я часто так. Уже привык.       Рикошетом разбивает внутри бочку с дегтем: растекается по телу чернильной тоской.       Протянутая рука упрямо остается на месте. Нельзя его брать, янки с его возросшей “пропускной способностью” только он и спасал. — Не заставляй меня надевать его на тебя силой. Ес…Когда дойдем до торговца, я куплю себе новый. Если будет, — союзы перепутались, бывает, вовсе не то имелось в виду. — Ты же понимаешь, если я его возьму, а ты потом сляжешь от вражеской пули, я застрелюсь от безвыходности своего положения, и он мне уже никак не поможет. — Это угроза? — насмешливо проходится сначала по губам, потом добегает до глаз.       Интересно. — Это факт, — даже не преувеличивает.       Янки недоверчиво хмыкает, устало просит еще раз: — Хотя бы пока не выберемся из шахт.       Разве можно было ему отказать? Разве знал, что тогда Леон отвел костлявую руку смерти, занесенную над ним для последнего удара?       Пока Луис толкает янки душещипательные речи, бегло в соседней открытой вкладке оценивает свое состояние. Когда падал — сильно ударился головой (малодушно было надеяться, что там все взболтнется и наконец станет по местам; по итогу — запуталось сильнее) и расшиб висок, кровь теперь очень драматично стекает по лицу: скорее всего, сотрясение.       Дальше: предшествовало падению прозаическое — пару секунд из его спины торчал нож, который потом вытащили и, кажется, забрали образец. Янки видел. Стоп. Держимся и не перескакиваем с тезиса на тезис. Зато точно сотрясение: симптоматика налицо.       Бронежилет спас его — нет — Леон спас его, в этот раз героически не напрыгивая на амбразуру, не загораживая своим телом и не выпуская впустую пули, чтобы переманить на себя внимание.       Снова вытащил его за шкирку из лап бесстрастного nada — и опять себе во вред.       Удар был такой силы, что неплохо погнул пару пластин: те врезались со всей дури в кожу, ребра опять дрогнули и пересчитали сами себя пару раз, в каждый из которых выдавали новую цифру, и янки все никак не может разогнуться полностью после прилетевшего в живот, так что Луис не хочет представлять, что было бы, защищай его извечная узорчатая куртка, удача и гитарные струны.       Но (иначе был бы не собой) все равно представляет — нож бы выходил из тела с более противным хлюпаньем и подольше, а речь его была бы покороче. И потрагичней.              Леон пропускает мимо ушей весь слабый, но неостановимый словесный поток, вытаскивает сигарету у него из зубов, на что получает удивленное и тихое “¡oye!”, кладет руки на грудь, и в какие-то пару движений бронежилет трещит частями, раскалывается, как уже успел расколоться сам Луис. Собирается с силами и перехватывает мелькающие, как в замедленной, ладони, и это намного страшнее, чем едва не умереть. — Янки, иди вперед. Я догоню, — и давит, потому что уже сработало раньше, — Эшли ты нужен больше, чем мне.       Руки замирают как завороженные (скорее, как пригвожденные), взгляд, который получает в ответ, пропитан злобным “я же просил”, а голос в том же объеме им сочащийся дергано спрашивает: — Сколько ей осталось, — и добавляет, не дав вставить в паузу ни вздоха, — не ври мне.       Врать здесь не требуется. — Она сильная девочка. Но предугадать нельзя — может, пару дней, может — пару часов.       Леон неопределенно кивает, высвобождая руки мягко, но безапелляционно: — Хорошо. А теперь — не пререкайся хотя бы пару минут. — Ничего обещать не могу.       Луис пытается сфокусироваться на его лице, но перед глазами плывет, и приходится вправду заткнуться.       Жмурится, потому что не может наблюдать, как его бережно приподнимают, прижимая к себе на мгновение, высвобождают сначала от куртки, потом от рубашки. Чувствует себя слабым, ненужным, мешающим — вот что случается, когда перестаешь зависеть только от самого себя.       Леон аккуратно помогает ему повернуться спиной — Луис не представлял, не осмеливался представить, что он может прикасаться к нему так нежно, как прикасается человек, привыкший таскать огромные глыбы и орудовать кувалдой или киркой, к тонкому и хрупкому механизму: неуклюже, но с благоговейной осторожностью — и хотел бы узнать не так. — Рана неглубокая, но ее нужно зашить, — он произносит тихо, и все, на что хватает, — шипящий выдох и кивок куда-то в сторону.       Янки сначала пичкает его неприличным количеством таблеток и трав, кажется, таким объемом разнокалиберных не нажирался со времен своей бытности в университете. С очередным уколом вины думает, что весь пестрый арсенал пригодился бы и самому Леону. Или — что хуже — мог бы пригодится Эшли.       Чувствует первый стежок — разносится тупой пульсацией по всему телу. Концентрируется на боли, почти что ее смакуя, поставив мысленно пометку в журнале: “Интересное проявление аутоагрессии”.       Усмехается в себя, потому что понимает: его несостоявшаяся смерть сложилась из маленьких кусков того, что успел пережить с янки, и, может быть, именно поэтому не воплотилась в итоговом варианте, удовлетворившись рваными набросками или, наоборот, разочаровавшись в них. И “все девушки мира будут скорбеть”, и ощущения металла, бьющего насквозь позвонки и нервы, и выстрел, отводящий лезвие, слились и повторились, переписывая черновой вариант сценария: “Нет, уже было, давайте сочиним поинтересней”. Искренне надеется, что в небесной канцелярии просто заебутся искать дешевые и слезовыжимательные сюжетные повороты и оставят его в покое. Из-за того, что настолько глубоко погружается в анализ божественных планов и путей, не слышит уже несколько раз повторенного все с большей и большей амплитудой: — Луис, не отключайся.       Выныривает и выдыхает: — Капитан Америка, это Луис. Я на месте. Прием, как слышно, — выходит невзрачно, но смешок, который прилетает в область шеи, стоит как минимум его практически просранной жизни. — Доложите о своем состоянии. Прием.       Янки впутывается в глупую игру, и у Луиса перемыкает в организме последний нерв от нового в лоб садняще-заботливого. — Стабильно хуевое. Конец связи. — Вас понял. Конец связи, — потом медлит, противоречит сам себе и выдает неожиданное, — расскажи что-нибудь.       Луис плавает в подкатывающем обволакивающими волнами таблеточно-тягучем бреду и спасительном холоде рук Леона на его спине. Хочет хохотнуть, но ребра сразу же зажимает тисками. — Каким парфюмом пользуюсь? Какой мой любимый фильм? — последний вопрос оставляет при себе.       Слышит недовольное и в своем недовольстве несерьезное: — Про фильм пойдет.       Луис подходит к делу обстоятельно — долго перебирает списки по жанрам, вспоминает, что успел посмотреть за последние год-два нормальной (условно) жизни. Потом говорит, как обычно, пораскинув мозгами и просчитав все возможные варианты, первое пришедшее на ум: — “Леон”. — Что? — сначала не понимает, а потом все-таки смеется тихо, не обращая внимания на боль, на что получает раздраженное “не дергайся”. — Фильм. “Леон”. Про киллера и девочку. Ты и Эшли. — А ты там где? — и голос звучит немного расстроенно.       Это потому что?.. — А я аглаонема. — Мне тоже на руках тебя придется дальше тащить, — не предлагает — констатирует факт.       Конечно, янки, если надо, потащит его на руках. Луис в нем ни на миг не сомневается, но позволить такому случиться не может. Поэтому приходится еще раз поставить иглу на оборванную на полузвуке пластинку, когда чувствует, что Леон своей вытягивает на нем последний росчерк. — Об этом. Тебе нужно идти. А я на данный момент не в лучшем своем состоянии. К путешествию в горшке под мышкой не готов.       Янки молчит, разворачивает его к себе не так осторожно, как до этого, и полностью игнорирует сказанное. Достает бинты, и начинается новый акт, который заставляет Луиса начисто забыть и о чувстве долга, которого и так в нем не много, и об Эшли, и об аде, разверзшемся на отдельно взятой территории. Руки Леона все еще как лед — будто не способны нагреться от его тела, которое в любую погоду и любое состояние будет выдавать стабильный уровень радиатора, включенного на максимум. Руки Леона скользят по нему филигранно, и не знаешь, где можно было научиться так, вырисовывая узоры и перетягивая ими то, что уже срастись не имеет никакой возможности. Руки Леона тоже задерживаются дольше, чем нужно. Хоть в чем-то они похожи теперь, но от параллелей — не легче, они передавливают свинцом грудь сильнее всякой перевязки. Остатки марли смачивает в растворе и прикладывает к виску. Жжется. И глаза его — тоже.       Повторяет на своем языке, в надежде, что через него достучится. Но у самого — ком, ставший поперек горла и мыслей: — Ve y salva el día. Yo te alcanzaré.       На четвертый его уже не хватит — согласится на все что угодно: даже на то, что потащат за ногу.       Gracias a Dios, не приходится. Леон поднимается, но с такой тяжестью, словно держит небесный свод на своих плечах. Горько ломает губы в подобии усмешки: — Найдешь меня по трупам.              Спустя сколько-то долгих и вязких часов ожидания, Луис на пробу пытается пошевелиться. Дикий микс таблеток и упрямства делают свое дело, он чертыхаясь поднимается и начинает ковылять к лифту. Входит в антипространство, родное до дрожи. Где-то впереди — Леон, и он, против всех правил, выживший, должен его отыскать.       Дорога действительно усеяна мертвецами, как и обещалось. Отдельных особенно везучих приходится добивать, тратя пару-тройку патронов и пару-тройку болезненных кряхтящих матов. Снова срезает, где может, но двигается медленно, поэтому успевает лишь к концу представления.       Приходится спрятаться за поворотом — одновременно перехватывает дух и скручивается в шипы страхом внутри от вида Рамона и звенит циничное: “Сейчас проку от тебя — ноль, подставишь”. Слушать то, что тот пищит и завывает, как по одному вспарывать ровные швы на не успевшей затянуться ране.       Луис мастер притворства — прежде всего перед самим собой, но каждого — не преувеличение — каждого в деревне он знал лично. Включая младшего Салазара. Кроме успевших народиться за его долгое отсутствие детей — но их не застал, сгинули первыми.       Они с Рамоном происходили из разных, назовем так, социальных прослоек, и разница в возрасте была приличная. Всей гурьбой местных мальчишек придумывали смешные прозвища маленькому, уродливому сыночку хранителя, тихо, полушепотом, чтобы никто не услышал и не передал. Влетело бы от Мендеса, а если совсем не повезет — наказали бы публично и так, что потом бы говорить смог исключительно нечленораздельные междометия до конца безрадостной жизни. Но тогда с эмпатией у него дела обстояли получше — ему было его жалко. Если видел издали, всегда тянуло вниз где-то внутри, как когда наблюдаешь за чем-то грустным и поломанным, но не поддающимся утешению и починке.       И вот где они оказались, Мальчик-с-пальчик и Дон Кихот. Хуевые у них сказки.       Янки весь в черной жиже и ожогах, после победы не произносит ни звука — тоже наслаждается воцарившейся блаженной тишиной. Которую Луису придется безжалостно разорвать. — Mi caballero en brillante armadura в очередной раз сразил монстра. И я все пропустил, — получается, как он умеет: вальяжно, с чайной ложкой игривости — слова разливаются по полу, мешаясь с кровью.       Как будто оба — еще чуть-чуть и не свихнутся; как будто оба — не хватаются отчаянно за ускользающую сквозь пальцы с издевательским хохотом мысль “все может закончиться хорошо”. Опять твердит себе как мантру — мы похожи. Если бы янки упорно и сжав зубы не думал “все выживут, потому что я всех спасу”; если бы Луис слепо и упрямо не вертел по кругу “все обойдется, потому что со мной по-другому не бывает” — уже либо умерли от первого удара самого слабенького юнита, либо самолично застрелились.       Фраза попадает янки прямо в голову — она качается слишком неественно, пока он медленно оборачивается. — Aquí estoy. ¿Me echaste de menos?       А эта добивает.       Опять переламывает себе все кости в движении, которое противоестественно ему по натуре — идет навстречу. Луис бы побежал, если бы мог, но он стоит, приколоченный к полу, и смотрит. Глаза напротив — дым того самого костра, возле которого впервые проскользнуло, что, может быть, на йоту, — взаимно. Не знает, что для Леона — дым сразу двух.       С треском умудряется оторваться и сделать шаг, когда его тянут к себе, пачкая в остатках того, что когда-то давно было человеком. Снимает с себя маску: первую, вторую, третью — перед тем, как найти губы. Не хочет задумываться о том, как они выглядят, потому что знает, что пугающе неуместно. Но у янки крыша держится на последнем расхлябанном винтике, и его срочно нужно вкрутить обратно. Луис — мастер на все руки.       Леон не умеет целоваться в пол силы — как не умеет делать в пол силы в принципе ничего. Каждая эмоция в оголенной простоте — тронешь рукой и получишь несовместимые с жизнью травмы. Несформулированного много, но Луис бережно отделяет один смысл от другого: “Прости, что я ушел”, “Спасибо, что ты пришел”, “Я так больше не могу”, “Что делать, если у нас не получится”, “Что делать, если у нас получится”. Вторит каждым своим движением: “Не за что извиняться”, “Я здесь”, “Ты можешь”, “У нас все получится”, “Подумаем, когда получится”.       Понимает, что никакого “назад” и “мне подбросили” и что не хочет и не хотел. От осознания, что так же — у Леона, последний гнилой гвоздь ломается уже у него, и картонное, прохудившееся много лет назад покрытие отправляется в свободный полет, и он опять жмется, чтобы ближе, чтобы согреть, чтобы ни на секунду больше не казалось, что один.       Двадцать восемь лет ходил по земле почем зря — и пришел ровно к цели. Дуракам и правда везет.       Чужая рука в волосах, дыхание возле уха, лицо, спрятавшееся на плече — никогда не казалось таким правильным. Быстро и скомкано обнимает в ответ, потому что от него уже отстраняются, чтобы сказать низко и надтреснуто: — Я видел Эшли. Она с…Краузером. И она, — мешкается, — в порядке. Идем?       Луис всегда находит самый нужный момент. Мастер, блять, на все слова. — Ты, наверное, хочешь узнать, что этот твой Краузер у меня забрал?       Очевидно, янки знает Краузера. Именно Луис здесь не к месту добавленный персонаж хитросплетенного и трагичного до абсурда сериала, вроде тех, которые так любят клепать у него на родине.       Леон морщится, сразу превращаясь в того самого безликого спецагента, который ломает людям спины одним взглядом, и коротко отвечает: — Не очень-то.       Но послушать все равно придется, cielo. И в этот раз совсем не страшно, потому что несокрушимо уверен — Леон, если не поймет, то примет. И тошно, и хорошо до одури.       Янки остается непроницаемым все то время, пока Луис как по бумажке читает ему свой короткий и увлекательный рассказ. Эмоция пытается прорваться при упоминании имени Ады, но безжалостно душится. — Ты закончил? Больше ничего не осталось из того, что должен бы сообщить?       Луис не может сдержаться: — Я храплю, когда сплю на спине.       Леон безэмоционально уведомляет: — Я знаю.       Разворачивается и идет вперед.