Жить ещё не поздно

      Глядя на этого мальчика, можно подумать, что смотришь ты вовсе не на человека, а на само солнце. Вся его внешность говорила о родстве с той яркой звездой, но мало кто замечал свет внутри него. Бескорыстный, добрый и искренний. Катька иногда сама засматривалась на него и понять не могла, за какие такие заслуги он ей достался.       — Она мне ни за что двойку вляпала! — возмущалась Морозова, активно размахивая руками во все стороны.       — Не одной тебе, — пожимал плечами Миша, переводя взгляд то на неё, то на заснеженную тропинку. — Да и сами виноваты ведь.       — За поведение оценки не ставятся, — грубо буркнула девочка, поправляя шапку.       — А она поставила.       — Потому что она дура.       — Тебя не переубедишь, — быстро сдался мальчишка и предпочёл оставшийся путь до её дома идти молча. Однако его спутница желала другого.       — Неужели тебе настолько всё равно на оценки? — протянула Катя, заглядывая в его красивые глаза.       — Не знаю. Видимо, да, — он вновь смотрит на неё, даря ей самую тёплую улыбку, которая была способна согреть всю улицу, да так, что на замену снегу приплыли бы лужицы. — Не парься ты так.       — Ну раз сам Ералаш говорит мне это, то, конечно же, не буду, — едко огрызается девчонка.       Ей казалось, что она ходит по острию ножа, в основном общаясь сарказмом, но ничего поделать с собой не могла. Каждый день после того, как они с Тилькиным прощаются у подъезда, стыд за слова накатывает ранее спящей волной. А волна та далеко не из воды. Из чего-то такого липкого, тянущегося, неприятного… совестью ещё зовётся. Вот сидит потом Катя на кровати и пилит взглядом ковёр на стенке, размышляя обо всех своих действиях. Сколько раз она срывалась на него? Сколько раз огрызалась? Сколько раз била? А сколько раз Миша ответил ей тем же?       Ноль.       А сколько раз обижался на неё?       Ноль.       Он лишь мило улыбался и извинялся, если то было уместным. А Морозовой оставалось только краснеть от стыда, ибо косяков за её спиной не сосчитать.       — Не язви мне тут, — усмехается парень, легонько пихая подругу в плечо.       — А я и не язвю… язвлю… или как вообще? — задумывается та, также толкая друга.       — Хороший вопрос, — кивает Тилькин и замедляет шаг, видя знакомый дом. — Доставил в целости и сохранности, впрочем, как и всегда, — Мишка достаёт из кармана руку и шутливо отдаёт честь с гордо поднятой головой, за что Морозова тыкает его куда-то под ребро.       — Какие мы важные, — она приподнимает брови и выпучивает свои карие глаза, будто бросая вызов юноше.       Выглядит это весьма забавно (и Ералаш еле сдерживает смех), так как в их росте была хоть и небольшая, но довольно ощутимая разница. Потому девчушке приходилось либо задирать голову, либо злобно смотреть исподлобья.       — Да, мы такие, — уголок обветренных губ невольно ползёт вверх.       Обычно парочка друзей всегда останавливались у подъезда девочки, чтобы побольше побыть друг с другом и как следует попрощаться. Только вот Миша живёт далеко не в двух шагах от этого двора, посему практически два километра до дома он ковыляет один.       Повисла тишина. В последнее время она стала настолько частым гостем в их разговорах, что теперь была некой обыденностью, традицией. И никого это уже не смущало и не вводило в ступор, каждый занимался своим делом: Катька на сугробах узоры выводила, а Тилькин смотрел в одну точку и думал о чём-то. Будто что-то его этакое тревожило, но он всё не мог рассказать. Боялся. Но чего? Знакомы они достаточно давно и близко, проблем с доверием ни у одного, ни у второй нет, все самые сокровенные тайны друг друга знаю. Или всё-таки не все?       — Ты чего кислый такой? — девочка вопросительно выгибает бровь, пытаясь воссоздать грозный образ, но выходит как всегда смешно и мило.       — Нормальный я, тебе кажется, — отмахивается Миша, даже не смотря на собеседницу.       — Чё совсем страх потерял? — театрально удивляется Морозова и уже заносит руку для удара, как тут её перехватывает чужая рука. Тогда в ход идёт левая, но та терпит неудачу, делая и без того слабую девочку ещё более беззащитной.       — Я уже все твои движения наизусть знаю, глупышка, — теперь настало время, когда издеваться может он.       — Отпусти, — почти спокойно просит Катя, но напрасно, парня это только ещё больше забавляет.       — Кто там про страх базарил-то? — усмехается Ералаш, наблюдая за жалкими попытками выбраться из его хватки.       — Кто там прро стррах базавил-то? — передразнивает его Морозова, зная, что потом пожалеет о своих словах. Но это будет потом, а сейчас нужно как-то освободиться.       — Ты щас будешь вон в том сугробе вниз головой валяться, — широко улыбаясь, говорит тот.       — Я не боюсь твоих угроз.       — А это и не угрозы, — и в мгновение он её подхватывает и тащит в указанное место. — Пацан сказал — пацан сделал.       — Неееет, не надо, — Катя вертится в руках, казалось бы, тощего, слабенького мальчишки, как неугомонная змея, пинается, дерётся, делает всё, чтобы обрести свободу. — Отпусти!       — А волшебное слово? — лукаво улыбается Тилькин, останавливаясь в пару метрах от огромного сугроба. Он смотрит в её глаза и думает, что те слишком чисты для него, даже не подозревая, что творится в его глазах.       — Пожалуйста.       — Ладно-ладно, — он ставит её на место, заботливо поправляя её шарфик. — Пойду уже, а то сёдня собрание типа.       — Удачи вам, — девочка почти падает в руки парня, утыкаясь носом куда-то в родную куртку.       Объятия — это тоже своего рода их традиция. Вместо приветствия и прощания. Вместо слов поддержки. Вместо обогревателя. Вместо всего этого мира. Если бы перед Катькой Морозовой поставили выбор: исполнить свою заветную мечту или оказаться в объятиях Тилькина, то она посмотрела бы на тех людей, которые это спросили, и покрутила б пальцем у виска. Ведь второе — это и есть её самая заветная и желанная мечта. Мечта, которая сбывается ежедневно.       «А потом пусть только попробуют сказать, что дружбы между парнем и девушкой не существует,» — думает Морозова, улыбаясь своим мыслям. Ну, по крайней мере до тех пор, пока Миша не отстраняется от неё и не задаёт странный вопрос, полностью выбивающий её из колеи.       — Можно тебя поцеловать?