Любовь, полимер и роботы

      Эксперимент затянулся до глубокой ночи. В лаборатории оставались только Сеченов, Захаров да дежурные лаборанты ВОВ-А6, совмещавшие в себе функции и персонала и оборудования. Над морем опустилась темнота, но комплекс Нептун, надёжно скрытый на глубине, всегда освещался только искусственным светом. Время здесь можно было определить только по часам и собственной усталости от записей, жужжания оборудования и управления процессами. Полимерный синтез был почти завершён. Новая, органическая форма, открывающая неизведанные горизонты и возможности… После инцидента записи с видеокамер были уничтожены, однако оба учёных отлично помнили ту ночь.       Харитон споткнулся о шланг подачи полимера именно в момент завершения опыта, когда красная субстанция медленно начала заполнять резервуар. — Дима, руку!       Но Сеченов слишком поздно обернулся на нервный голос и теперь мог только в полном шоке смотреть, как клубящийся полимер поглощает его друга. Все произошло в минуту, но эта минута навсегда отпечаталась в памяти, потому что тогда его парализовал ужас. Сперва Харитон попытался подняться, но в ответ на движения красная, густая как смола субстанция сперва обвилась вокруг рук, потом поползла выше. Последним, что Дмитрий Сергеевич увидел перед обмороком, было полное ужаса белое лицо и сверкнувшие напоследок стекла очков, обволакиваемые кровавым коконом. С этого момента в лаборатории лишь он один оставался человеком.       В себя он пришёл быстро, краем сознания надеясь, что просто уснул за бумагами. Но лаборатория была пуста. Роботы привычно занимались своими делами, в их алгоритмы не было заложено стратегии поведения в таких ситуациях. Шатаясь, Сеченов медленно встал, как во сне подошёл к лабораторной ванне и посмотрел внутрь. В резервуаре лежали очки и белый халат, из-под которого виднелись брюки, серая водолазка и пара ботинок.       — Харитон… — сипло позвал учёный, не надеясь на ответ. — Харитоша…       Вдруг под безжизненно лежащей тканью что-то шевельнулось. Забыв об осторожности, Сеченов отодвинул полу халата и от увиденного снова почувствовал, как ноги начали подкашиваться. Небольшой серый кусочек полимера, похожий на расплавленное олово. Полимер двигался.       — Дима… Где я? Что… Случилось?       В ту ночь у Дмитрия Сергеевича появилось несколько седых волос. Харитон, или, вернее, то, чем он стал, метался по ванне с неразборчивыми не то криками, не то бульканьем, пока Сеченов не накрыл его колбой. Абсурд и ужас ситуации вызывали у академика нервную усмешку всякий раз, как он смотрел в сторону капсулы, стоявшей теперь на столе… Его друг хотя бы выжил… Но от перспектив объяснять политбюро и академии, что произошло в результате их нового опыта, Сеченова пробирала дрожь. Нужно было уничтожить все записи, стереть видеоматериалы и память роботов, переписать все наблюдения и желательно в процессе не сойти с ума от стука внутри капсулы на столе.       К утру усталый, вымотанный и абсолютно не имеющий понятия, что делать дальше, Дмитрий Сергеевич отправил короткое сообщение Штокхаузену, что эксперимент вышел из-под контроля, профессор Захаров погиб, а он пару дней должен провести в карантине. Выдав роботам стандартные команды утреннего режима, Сеченов, стараясь держать колбу как можно менее заметно, отправился в дальнее крыло Нептуна, где ранее содержались экспериментальные группы Коллектива 2.0. Оказавшись в первой пустующей камере, он медленно съехал по мягкой стенке и отключился.       Проснувшись, понял, что намертво прижимает к себе капсулу, будто закрывает от пуль на поле боя. Сколько прошло времени? Даже смотреть не хотелось. Надо было сперва прийти в себя. Док в лаборатории выдал успокоительного, рассчитанного на чрезвычайные ситуации, и Сеченов ещё там отправил пару таблеток в капсулу. Но как полимер реагирует на препараты? Способен ли он к их усвоению? Какая последует реакция? Вопросов хватало. Отвечать нужно было одному. Отвечать себе, Харитону (ведь тот был ещё жив), Академии Последствий и всему предприятию 3826.       Поддельный карантин пролетел как один тяжёлый сон. Сеченов не расставался с колбой, давая успокоительное живому куску полимера по новым расчётам. Какая-то часть его сознания, абсолютно лишенная эмпатии, уже смотрела на друга взглядом исследователя, но он запретил себе даже думать об изучении объекта, стыдясь сам.       А потом были бесконечные документы, отчёты и допросы. Сотрудники предприятия ему верили и искренне скорбели о смерти профессора Захарова, светила науки, одного из победителей коричневой чумы и великого нейробиолога. Академия Последствий же выслала комиссию с тщательной проверкой, и Сеченову пришлось изрядно понервничать. Улики в виде оставшейся в ванне одежды были изъяты, лаборатория после тщательного обыска опечатана до закрытия дела.       В день церемонии прощания было пасмурно, Челомей окутала пелена серых, тяжёлых облаков. Вскоре начался мелкий сеющийся дождь, после которого остался густой туман.       Пока читали траурные речи в холле, видеокамера в кабинете директора продолжала писать. Маленький кусочек полимера, надолго оставленный на необъятном красном столе, не переставая бился о стенки колбы. Харитон чувствовал себя сравнительно неплохо на препаратах, но больше успокоительных его спасало то, что Дмитрий Сергеевич практически никогда не оставлял колбу без присмотра. Он всегда был рядом, кроме допросов. И сейчас. От долгого одиночества и осознания, что где-то рядом его сейчас хоронят, у Захарова началась паника, захватившая все маленькое существо. Особенно сильным ударом ему удалось скинуть свое стеклянное убежище сто стола. Капсула разлетелась на осколки.        Сеченов, поднимаясь в офис, нутром чувствовал неладное, но вид поблескивающей россыпи стекла на полу был хуже всего.       — Харитон? — позвал он тихо, подбежав к столу.       Полимер, странно похолодевший и недвижный, лежал, забившись в отколотую часть колбы. Сеченов осторожно поднял его.       — Что… Что с тобой? — отключился? Умер? Он поднёс серый комочек ближе к лицу и подышал на него, как на замерзшего воробья.       От тепла полимер зашевелился и стал чуть податливее, слегка растекшись по пальцам.       — Больше я тебя не брошу.       Захарова всегда восхищала способность друга любую сложную ситуацию использовать наилучшим образом. Конечно, он ехидничал на эту тему, но идея с перчаткой оказалась гениальной. Они теперь всегда были рядом, можно было продолжать исследования (пусть для этого ему и нужно было все проговаривать вслух, чего при жизни он недолюбливал), а Академия Последствий перестала чересчур интересоваться деятельностью предприятия.        Экспериментальная перчатка со встроенным ИИ — лучший выход. Липовая документация не заняла много времени, к тому же успокоила. Он испытывает новую разработку, только и всего. Харитон… Сравнительно жив… И пришёл в норму. Но чувство вины никуда не делось — профессор Захаров во всех документах значился погибшим.       — Абсурд, — отвечал на подобные слова ХРАЗ — Разум есть истинная ценность и суть человека, а мой всего лишь сменил оболочку.       Они вместе разбирали отчёты из отделов. За окнами необъятного кабинета уже давно сгустились сумерки, расцвела, как негаснущий фейерверк, ночная иллюминация Челомея.       — Напомни занести в наблюдения, что при переходе к полимерной форме жизни язвительность испытуемого повышается в разы.       — Оставь хоть на минуту свои наблюдения, Дима! — будь у Харитона лицо, он бы улыбался — И, раз уж ты так любишь фиксировать все изменения, не игнорируй больше слона в комнате.       — О чём ты? — Сеченов по привычке поднял глаза от бумаг, но в комнате он был один. К тому же, слон здесь бы легко поместился.       Из перчатки поднимались шесть сплетенных нейросенсорных манипуляторов с голубыми огоньками на концах.       — О твоём новом заместителе.       — Доктор Штокхаузен? Он…       — Хоть раз посмотри на людей не с позиции учёного и оглянись тогда вокруг. Он не сводит с тебя глаз почти с первого дня.       — Здесь многие так делают, — жёстко ответил Сеченов, думая, что Харитон опять завёл шарманку о сомнительной карьере немца. В ответ манипуляторы свернулись, жестом давая понять, что собеседник понял все абсолютно неверно.       — Его послужной список — теперь твоя забота. Я лишь скажу то, до чего ты год доходить будешь.       Сеченов устало и непонимающе взглянул на скрутившиеся манипуляторы.       — Говорю открыто! Твой новый заместитель превосходный нейрохирург, двуличный интриган и эгоист, каких поискать, сам не заметил, как от подхалимства перешёл сперва к искреннему уважению, а после и…       — Хватит!       — К искренней любви к начальству.       Надолго повисла пауза. Сеченов вернулся к документам. Вышедший из-под контроля эксперимент в цехе проращивания, практиканты-идиоты, радиотехник, целый год наблюдающий сигналы из космоса. Наверное, среди всего этого не хватало только Штокхаузена, который часто опускал глаза при разговоре, волнуясь, нервно сжимал пальцы, а в длинных коридорах предприятия, проходя рядом с Сеченовым, часто спотыкался на идеально ровном полу.       — Мы будто местами поменялись, — улыбнулся вдруг гендиректор. — Раньше ты понять не мог, чего это студенты от тебя плачут, а персонал старается держаться подальше.       — Да, но с подключением к чужой нервной системе и полным лишением тела у меня появилось время изучить мир с новой стороны, — по манипуляторам прошла короткая выбрация, словно полимер внутри хмыкнул.       — И каков вердикт? — поднял брови Сеченов, отрываясь от бумаг.       — Не знаю твоих планов, но советую — используй его, хм… Влечение к тебе, чтоб держать на коротком поводке, — ответил ХРАЗ.       Дмитрий Сергеевич задумался. Пусть Харитон и стал ещё большей язвой, но доля правды в его словах присутствовала. Штокхаузен был весьма неоднозначной личностью и, хоть Сеченов и говорил, что на Предприятии нет места политике и эмоциям, стоило использовать эту возможность, чтобы самому тщательно проверить, может ли он действительно доверять своему новому заместителю.       — А заодно и встряхнешься. За последние месяцы ты осунулся, хуже спишь и сильно переутомился. Уж я-то знаю.       Дмитрий Сергеевич все ещё чувствовал некоторую неловкость от осознания того, что Харитон теперь чувствует каждое изменение в его сердечном ритме, каждую головную боль от усталости и каждый утренний стояк, но доверить перчатку кому-то другому было недопустимым риском. К тому же, Захаров и раньше без зазрения совести говорил то, что думал… Однажды наутро, проснувшись рядом с ним, посоветовал сходить провериться в медкорпус.       Вся жизнь — театр, но у актёров с недавнего времени появились серьёзные конкуренты. И хоть театр имени Майи Плисецкой Сеченов использовал в основном для сбора компромата на политбюро, по приглашению Ласточкина изредка посещал и сам. Изредка. Но теперь повод был, неофициально — даже два, а если учесть личные мотивы — вообще три. Игра в служебный роман задела его эгоцентричную натуру, задала азарт, так что несчастный Штокхаузен должен был благодарить судьбу за то, что нравился Сеченову. Испытывай шеф к нему другой спектр эмоций, немцу пришлось бы раньше поседеть.       О, да, Штокхаузен чувствовал себя не в своей тарелке, мягко говоря. Он оставался таким же педантом в делах, ему не изменила его идеальная техника в операциях, но темная душа переживала ежедневные метания. Он всякий раз отводил взгляд, когда понимал, что слишком долго смотрит на директора, а в бесконечных коридорах комплекса на идеально ровном полу раз или два запинался, путаясь в ногах, когда шёл рядом с академиком. С момента назначения на 3826 началась абсолютно другая жизнь, в которой не всегда работали его правила. Да, природная чуткость и ушлость позволяли все так же быстро становиться любимцем подчинённых и улавливать малейшие перемены в настроении начальства, но… Он влюбился. Впервые за свою непростую жизнь, искренне.       И вот теперь, спустя полгода, вроде бы начал замечать что-то… Ответное со стороны Сеченова. Но все это могло быть лишь его толкованием ситуации, поэтому Михаэль вёл себя очень осторожно. «Вот же сфинкс!» — посещала его иногда полная негодования мысль.       Сеченов развлекался. Загруженный делами, ранней подготовкой обновления Коллектива и грядущей плановой проверкой из Москвы, он находил в этом настоящую отдушину. Забавно было наблюдать, как его всегда чопорный коллега подавляет смущение от очередной брошенной, казалось бы невзначай, фразы, но при этом всегда остаётся внеурочно, даже если его можно было бы заменить роботом. За это время Дмитрий Сергеевич понял наверняка, что Харитон оказался прав насчет Штокхаузена. Оппортунист и прагматик, думающий лишь о себе, действительно полезнее и безопаснее, когда безнадёжно сохнет по начальству.       — Ты его совсем изведешь, — подметил как-то ХРАЗ.       — Тем лучше. Бюро подумывает о моей замене. Или хотя бы кандидатуре на эту роль, — сухо ответил Сеченов. — И не только на министерском посту. И чем сильнее эта замена будет предана мне, тем меньше у них шансов… К тому же, это довольно приятно.       И игра продолжалась. С повышающимися ставками с обеих сторон.        Они поднимались на лифте в кабинет Сеченова. В это солнечное субботнее утро настроение у директора было приподнятое, мысли далеко в чертежах и опытах. Он просто невзначай стоял довольно близко и не ожидал, что именно в это утро Штокхаузен решится его поцеловать. А тот наконец решился. Спонтанно, против своих правил, но сияющий вид начальника располагал к подобному.       Сеченов удивлённо распахнул глаза, когда Михаэль повернулся к нему, осторожно приобнял и так же осторожно, почти вежливо поцеловал. Легко и плавно профессор ответил, проводя рукой по щеке немца.       Звезда на ладони перчатки ехидно дрогнула, так что дальше пришлось обнимать заместителя правой, теперь уже краснея.       Оба интуитивно отпустили друг друга за пару секунд до остановки лифта, и вышли в коридор как ни в чем не бывало. Разве что Дмитрий Сергеевич выглядел чуть менее уверенно, чем обычно.       — Михаэль, меня ждёт несколько важных звонков, но после… Кхм… Составите компанию в оранжерее? Сегодня первый день цветения суланжи гибридной.       — Благодарю, Дмитрий Сергеевич. С удовольствием, — и Штокхаузен поспешно скрылся за монументальными дверями на негнущихся ногах. Сеченов проводил его долгим взглядом.       — А ситуация-то слегка вышла из-под контроля, — из раскрывшейся звезды показались подмигивающие усики.        «… талантлив во всем» — пронеслось в голове Михаэля, когда они дошли до дальнего крыла теплицы.       Большая оранжерея Челомея разветвлялась на несколько коридоров и в самом конце южного, за прозрачной дверью термошлюза, виднелось пурпурное облако.       — Ей нужна повышенная температура и влажность. Рекомендую снять пиджак, — посоветовал Сеченов, взглянув в светло зелёные глаза Штока и едва улыбнувшись.       В теплице не было тропически жарко, скорее даже свежее, чем в остальном комплексе, и все внимание приковывала к себе магнолия. Изящные тонкие веточки, пока без листьев, украшали большие вишнёвые бутоны, под утренними лучами просвечивавшие густо рубиновым. Ветви змеились неестественно далеко под странными углами — результат полимерной модификации. В воздухе витал пока слабый, несвойственный этим цветам запах, пряный, похожий на кардамон.       — Дмитрий Сергеевич, это… Прекрасно! — от переизбытка эмоций Штокхаузен даже на минуту забыл про известную привычку изображать акцент.       — Должны зацвести с минуты на минуту, — директор обнял его со спины, целуя в шею.       Вздрогнув, Михаэль повернулся, целуя в ответ и чувствуя дразнящие касания к своему паху.       Вряд ли бы их заметили, но из осторожности они отступили под бордовое облако цветов, где аромат усиливался. Сеченов оперся на тонкую оградку левой рукой, давая партнеру свободу действий. Звезда в перчатке на это тихо скрежетнула.       Шток оторвался от него, тяжело дыша и глядя в карие глаза с сильно расширившимися зрачками.       Объятия переросли в жаркие интимные касания. Свободная рука профессора съехала со спины коллеги ниже, слегка сжав. Да, пожалуй, кроме всего прочего, ему действительного этого хотелось раньше. Михаэль не остался в долгу, поглаживая член партнера через натянувшуюся ткань брюк. С томным выдохом возбуждения, Дмитрий Сергеевич откинул голову назад, подставляя шею под уже более жесткий поцелуй. Останутся следы. Да, потом будет очень… Неловко.       Штокхаузен, быстро расстегнув звякнувшую пряжку ремня шефа, опустился на колени, водя пальцами по его стояку. Затем он медленно провел языком от основания до головки и взял глубже. Сеченов осторожно перебирал пальцами его кудри, тяжело дыша, от чего Михаэль неосознанно дернулся, отстранившись.

…не было жизни… Выживание, не более того… Да и за это время приходилось делать разное.

      Глубоко дыша, Штокхаузен поднял на шефа слезящиеся глаза, встречаясь с его, светло карими, почти черными от расширенных зрачков. Не отрывая взгляд, он снова плавно вобрал член в рот, пропуская в горло и позволяя чужим пальцам мягко надавить на затылок. Сейчас ему хотелось доставить партнеру удовольствие, ответная реакция возбуждала, заставляя собственную плоть требовать ласки. Дрожащими пальцами расстегнув брюки, он обхватил стоящий пенис, чувствуя, что долго не продержится. Сеченов, плавно двигая бедрами, насаживал Штока на себя, тихо постанывая. Носком ботинка касаясь промежности партнера и слегка поглаживая, от чего Михаэль глухо застонал, дернувшись в сторону и кончая себе в руку.       Спустя минуту самого яркого оргазма за последнее время, он виновато взглянул на Дмитрия Сергеевича снизу вверх.       Отдышавшись, он продолжил, позволив партнеру несколько раз резко толкнуться себе в горло. Тонкие пальцы впились в волосы Штока и через несколько глубоких толчков, Сеченов с глухим стоном кончил, отпустив его кудри. Михаэль, с хриплым стоном, ощутил как рот заполняет горячая вязкая сперма.       После он отодвинулся, обшаривая карманы рубашки и брюк в поисках платка. Дмитрий Сергеевич сел рядом, застегивая ширинку и протягивая заместителю свой. Оба несколько минут сидели молча, переводя дыхание.       В оранжерее заиграл Вальс цветов, видимо, ранее планировалась демонстрация цветения еще кому-то, но сейчас они были здесь вдвоем, в углубившейся тени под распускающимися винными цветами. Пряный запах кардамона усиливался, полуденные лучи окрашивались в кроваво-рубиновый, проходя сквозь лепестки цветов. В сочетании с музыкой и посторгазменной негой, эффект был просто…       — Дмитрий Сергеевич! — Штокхаузен в панике прижался к Сеченову.       В серединке каждого цветка был желтый, с темным зрачком и красной сетью жилок на белке глаз. Сотни глаз в обрамлении круглых бордовых лепестков. И все… Глаза? Цветы? Были устремлены на них, а змееобразные ветки изогнулись, подбираясь ближе. Было от чего прижаться к сидевшему рядом.       — …С чем… С чем была проведена гибридизация?!       — С ЦП-388. — Сеченов довольно и задумчиво рассматривал цветы, держа немца за руку.       Михаэль решил не задавать больше вопросов, но до самого выхода из оранжереи далеко от Дмитрия Сергеевича не отходил. Цветы медленно змеились за ними до термошлюза.