Очерки

Аморфный юноша покоился в кровати, не находя себе пристанища в своих тяжёлых мыслях, угнетающих и разъедающих его душу до жуткой боли. Частые сапфировые слёзы помогали ему, выпадая из задумчивых очей, не смыкающихся в ночное время суток. Его поблекший взор не давал поводов усомниться, что шестой клон всё больше обесценивает жизненные радости и красоты, уповает на страдания и не знает покоя в своих тревожных размышлениях. Зонт, прикрыв глаза, старался обрести ценное душевное удовлетворение и спокойствие, но желания его по-прежнему отсутствовали, а мозг извергал лишь пассивность и сонливость, присущие его длительному депрессивному состоянию. Он старался ни о чём не думать, ничего не чувствовать и не испытывать, дабы прекратить поток душевных исторжений чувств, эмоций и иных его сердечных накоплений, мучающих его. Судорожно захлёбываясь в собственной беспомощной сущности, трефовый валет раз за разом, заново осознавая и принимая на себя поток негатива, прокручивал в своей усталой и измождённой голове причину своего депрессивного состояния, которой, к несчастью, являлась сама безнадёжная и сентиментальная личность Зонтика. Он испытывал к себе крайнее, враждебное презрение, подпитываемое низкой самооценкой и обильным притоком обид, ощущаемых из-за постороннего внимания. Робкий и унылый, постоянно унывающий и пессимистичный, юноша не мог смириться со своими слабостями, не воспринимая себя всерьёз и не доверяя ободряющим словам других людей. В общих чертах, он ненавидел себя, свою внешность и считал мерзким и слабым свой нарочито эмоциональный характер. Живя с нестабильным кредо, Зонт снова и снова терял спасательную нить настоящего себя, чувствуя внутри лишь комки пустоты, с каждым новым днём заполняющих трефового валета. Эти догмы, обязательные мысли о суициде и о страданиях приносили ему некоторое удовольствие и и быстро исчезающую жалость к себе и своей хрупкой натуре. В данный период своего пассивного расцвета он переживал недостаток внимания, получаемого им от своей драгоценной пассии. Он не мог ответить на тяготящие его вопросы, почему ему не отдают должное в отношениях, о существовании которых, кажется, забыл один из участников влюблённой пары трефовой масти. Слыша вразумительные отмашки в пользу его срочной работы, Зонт успешно успокаивался, но потом настораживался и щетинился от чужого недоверия ещё сильнее и яростнее. Однако, изливаясь только самому себе и подавляя некоторые негативные и, как доказывал сам себе юноша, отвратительные и ненавистные собранным, организованным и благонравственным людям качества, он заставлял себя жить ненастоящим собой, отвергая ярость и ненависть, всячески не воспринимая их как должное, попросту не склоняясь к мнению об их достоинстве и порядочности. Пользуясь собственной бессильностью, он часами рассказывал об этом в аккуратных дневничках-терапевтах, забываясь и вновь ощущая при написании значимость и отторжения этих чувств. Отдаваясь своему любимому полностью, он забывал про собственное существо, о необходимости в отдаче и любви со стороны второго клона. Трефовые валет старался доставить комфорт в их отношения, добавляя от себя внезапные обнимания и неожиданные поцелуи, полные заботливой нежности, которой так не хватало ему самому. Однако юношу не воспринимали как должное, отталкивая от себя его подношения и забываясь о ценности вторичной и обоюдной любви, её живости и проявлении во всех её ответах и открытиях. Шестой клон старался помогать другим в решениях их казусов, попутно оставаясь одиноким и с разбитым на тысячи осколков сердцем, не выдерживающим такого напряжённого объёма пустоты и изучавшего аморфность и незаменимую потребность в помощи. И всё больше он склонялся к мысли о том, что остаётся нелюбим и некомпетентен. Невольно осознавая свою беспокойную и волнительный беспомощность, он, с глазами на мокром месте, созерцал лишь белые отблески на потолке и свет заходящего пятничного летнего светила, заходящего за горизонт. Размышляя о своём сущем, он не смог расслышать за гомоном своих чувств скрип половиц лестничной клетки, впоследствии открывая своё пребывание на кровати в лежачем состоянии ещё одному представителю трефовой масти. Тот, находящийся в распоряжениях аффекта и загруженности, не сразу смог приметить подавленность Зонта. Не придавая этому большого значения, он, пафосно вешая пиджак на спинку стула, уселся за стол, попутно раскладывая письменные принадлежности и бумаги, готовясь сполна отдаваться письму. Трефовый валет, заходясь в судорожных захватах воздуха ртом, всхлипнул и прискорбно шмыгнул носом. Ему заранее была известна реакция, поэтому его поразило удивление, услышав обеспокоенное, но суровое и измученное: — Назови мне причины твоих громких действий. Солидный голос наполнял и разливал теплоту по его телу, но её поток тотчас перекрыла мысль о том, что это лишь безудержный вопрос, который без промедления так или иначе должен быть высказан и выяснен. — Я не думаю, что информация покажется вам полезной, мой король. — Но я всё ещё жажду узнать, несмотря на твои бессмысленные и необоснованные предубеждения в отношении меня. — Не отрываясь от своих дел, сосредоточенно произнёс он. — Тогда я использую свою возможность не распространяться. Он, корчась от подкативших к горлу и глазам беспокойных и горьких слёз, отвернулся к стене, дабы не привлекать к себе лишние расспросы и внимание, а также стараясь скрыться подальше от назойливого и строгого взгляда. Однако, несмотря на все эти ухищрения, действия его были применены и не оставлены без внимания, ведь его слова искреннего неуважительного недоверия, так задевающего, попали прямо в точку. — И какой аргумент был заложен в этой огорчающей фразе? Я не увидел достойных обоснованных причин для сохранения моего неведения на его прежнем месте. Я желаю узнать правду. Он сверлил его своим туманным и задумчивым взором, в глубине которого притаилась опаска и волнение. Страх закрадывался в его твёрдый разум, разъедая мыслями о скором неизбежном одиночестве. Разрыв с прежними изменениями и реалиями страшил его, придавая его боязни тревожные оттенки безнадёжности. Куромаку не желал смириться, оставляя чужие муки и холодное отношение незамеченными, хотя, незаметно для самого себя, часто проявлял беззаботное безразличие ко всем переживаниям своего валета, чувствуя всё большую недосказанность и нервность в его сентиментальном существе и напряжение в их любви, такой неожиданной и щекотливой. — Мне придётся наседать на тебя, агетируя и проявляя всё большую ассертивность. — Не стоит такого большого количества вашего беспокойства, а также значения, которое вы придаёте мне, хотя… Я, если г-говорить прямо и начистоту, давно не чувствовал такого, благодарю… — Я желаю более подробного изложения. Для того, чтобы мы точно и навсегда разобрались с этой тревожущей тебя, мой дорогой валет, проблемой. — У вас много дел, да и к тому же мало времени… Мои проблемы не такие сложные, как вам показалось, я справлюсь и найду конкретное решение сам… — Если ты не отрицаешь, значит твои казусы и вправду существуют и не являются глупой и неестественной отговоркой под названием лень. Итак, если ты переживаешь относительно моих ресурсов времени и дел, то твоё беспокойство бессмысленно. К тому же, мы давно не обращались друг с другом, как положено. В наших отношениях затесались острые и непонятные слова, которые я желаю искоренить. — Я не могу… Куромаку, многозначительно блеснув очками и опираясь на стол, упрямо встал и вышел из-за письменного стола. Руки второго клона упёрлись в бока, глаза метали громы и молнии, а грозный тон снова заставлял Зонта повиноваться его правильным позывам и идеям. А тот изнемогал от жажды тёплых прикосновений, нежных слов, произнесённых шёпотом, устало продолжая заслуживать любовь. Но он не мог устоять перед своим королём, послушно продолжая распинаться в ожидании чуда. — Если вы хотите узнать больше о моих чувствах, о я тоже горю желанием поведать вам о моих тягостях, в которых виновно ваше халатное и безэмоциональное отношение и поведение. Вы постоянно при делах, в-вам некогда уделять мне своё время, однако вы находите его, чтобы снова проводить его за письменным столом с дополнительной ра-работой… Мне известно, ч-что этот труд пойдёт на благо нашей семье, однако я волнуюсь за ваше здоровье и за т-тебя с-самого, Куромаку… — его голос наполнялся постоянными запинками и всхлипами, которые, к его большому изумлению, разбивали чёрствость и приводили в шок его собеседника. — Я-я уже устал, я желаю получить твою любовь и заботу, а не за-заслуживать твоё уважение и благосклонность. М-моя причина заключается в том, ч-что меня посещают сомнения относительно твоей любви. — Он плакал, смотря в голую бледную стену, не сдерживаясь и не утешаясь беззвучным оправданиями, срываясь то на крик, то на шёпот одними губами, — Зачем же ты так с-со мной?.. Если я вас недостоин, просто скажите, или, хотя бы, подарите мне свой намёк о том, что нашей любви пришёл конец… Зонт нервно втянул в себя воздух, заканчивая повествование том, что неумолимо гложет и не даёт почувствовать жизнь и её покой. Шмыгая носом, он зашёлся в беззвучных рыданиях, моля о понимании и снисхождении. Второй нерешительно переминался с носка на пятку, осознавая всю важность и последствия его невнимательности. Звенящая тишина, прерываемая только тихими, скулящими всхлипами рыдающего, сковывала решительность трефового короля, оставляя где-то вдалеке его строгую непоколебимость. Он не имел понятия, что же предпринять и как утешить и успокоить неумолимый плач своего валета, заходящегося в рыданиях и выплёскивающего всё своё напряжение. Куромаку, нервничая и не отдавая себе отчёта, теребил свою безупречную укладку, почёсывая затылок. Однако и это не приносило ему желаемой собранности, и паника трефового короля начала переходить всё границы его самообладания. — Прими мои извинения. Эта фраза не дала эффекта, и в ответ он не получил вожделенного «спасибо». Приходилось принимать отвергнутый им ранее иной план захвата и атаки, а также отдать предпочтение другим, более действенным мерам. — Ты безоговорочно прав. Аргументировав ситуацию, ты высказал мне своё недовольство и недоверие, которое я обдумал, придя к выводу о том, что я просто не замечал всю твою заботу и любовь, не оказывая честь и не соблаговоляя высказать тебе свою признательность и благодарность, а также посвятить тебя в свои любовные муки и иные проблемы. Итак, для того, чтобы наша близость ещё раз непозволительно сузилась, нам потребуется больше времени проводить наедине, в более менее интимной обстановке, обсуждая что-либо и не стесняясь присутствием друг друга. — Заинтригованный Зонтик, не находя себе места, держал ухо в остро, не пропуская ни единого слова, замерев и задержав дыхание, — И поэтому, чтобы укрепить наш союз, я имею честь предложить тебе то, что ты сам хотел бы сделать или спросить. Ежели твои идеи закончатся, то я буду вправе посоветоваться с тобой относительно моих. Когда мы всё обсудим вместе, мы примем окончательное решение и больше таких казусов не будет возникать. Ты согласен с моими словами? — Думаю, что ваше предложение полностью меня устроит. — Он, стараясь выдавить из своего заплаканного лица вежливую улыбку, сел на кровати, уныло смотря в пол. — Я принимаю его. *** Успокоившись и приведя в порядок свои размышления, они приступили к делу без отлагательств. Однако, не имея опыта в таких делах, которые воспроизводились и выполнялись ими лишь раз, они, по обоюдному согласию, решили спросить совета у Интернета. Смущённые словами «что делают влюблённые», заданными ими в поисковой строке, они начали выяснять и рассматривать различные варианты. На глаза попалось множество сайтов и форумов, на которые им тайно хотелось зайти, однако скромность и сдержанность не позволяли им заговаривать друг с другом о подобном. — «Дабы сохранять чувства и не тлеть от малого количества внимания, уделяемого одним партнёром другому, требуется проводить больше времени вместе, вдали от любопытных носов и чужих глаз. Если же кому-либо из вас требуется уединение или покой, не срамитесь, а с лёгким сердцем свободно позволяйте сохранить личное пространство. Всегда твёрдо заявляйте о своих потребностях и надобностях, не держите в себе, а вежливо показывайте свои эмоции любимому человеку, доверяйте ему или ей. Задумайтесь о том, что для вас есть идеальная романтика, подберите подходящие варианты совместного времяпрепровождения. Способов существует масса, а самое главное — обозначить подходящий для вас и вашего любимого человека». Довольно-таки интересное заявление. Надеюсь, оно сможет доставить нам желаемое решение проблемы. — Изрёк Куромаку, глядящий в монитор компьютера. Неловко было стоять лицом к лицу с проблемой их любовной связи, читать азы правильного подхода к чувствам и отношениям, а также внезапно встречаться глазами с Зонтиком, зардевшимся от прочитанной информации, отводить взгляд и гадать, что будет в дальнейшем описании. — «Старайтесь добавлять в ваши отношения страсти и яркости, постарайтесь прощать обиды и находить компромисс, проявляйте уважение. Также важным фактором является разнообразить интимную жизнь, даря удовольствие себе и партнеру, не теряя тонуса и в душевном балансе и воссоединении.» — продолжал трефовый король. — Мне кажется, что мы получили необходимые нам советы, и всё же… Я не уверен что вы большой фанат романтического времяпрепровождения, мой король. К тому же, мы давно целовались. — Последние слова прозвучали неловко, но согласно прочитанному ранее аспекту о том, что любые потребности, нужды и страдания должны быть известны партнёрам. — Мне понятно, из-за чего ты стал подвластен этому предмету предубеждения, Зонт. Однако не стоит так считать, ведь тот летний вечер, который стал великим началом для нашего… Неформального и нового общения был прямым доказательством этому, однако… В чём-то ты абсолютно имеешь радикальную правду. — Он нахмурился, призадумавшись над мыслями вслух. — Нам действительно необходимо сближение в целях дальнейшего сохранения и спасения наших отношений, это объяснимый факт. Однако твоё заявление о том, что у нас давно не наблюдалось и не соблюдалось телесного коммуникационного контакта наталкивает меня на неопределённые мысли. Боюсь, я не смогу доставить тебе удовольствие своими губами. — Всё зависит от того, готовились ли вы тогда. Если ответ отрицательный, то в вас заложено это качество, и ваш страх напрасен. Ежели всё наоборот и вы тщательно планировали и готовились к этому, то… — И всё-таки, мой ответ «нет», — перебил его второй клон. — Значит, у нас есть все шансы, не стоит сомневаться… — Ты неопровержимо уверен? — Я хочу вам дать понять, что всё это напрасно, ведь умение не так важно, как любовь или… страсть, поэтому — да. Оба замолчали, придаваясь осмыслению. Однако дальнейшие действия абсолютно соответствовали их ожиданиям. Опровергающие всякие сомнения, они уже вдыхали запах друг друга, роняя глубокие вздохи и сплетаясь в немного скабрезной верификации. Поцелуи становились всё чаще по мере своего поступления, полные эксцентрики и желания. Оба давно пылали пассивным, скрытым за завесой отчуждения и закрытой интровертности, побуждающей к отстранению и негативным предубеждениям относительно своих сокровенных эмпирических желаний. Однако душа не смогла долго сдерживать накопившийся груз, мечтая сбросить и осуществить его. И облегчение, хоть и заставило ждать, пришло, отдаваясь глухим сердцебиением и пульсирующей кровью. Оставляя лишь небольшой осадок отчаяния, так глубоко испытанный обоими в попытках забыться. Но всё же нестабильность этого состояния существа принесла пользу таким неожиданным порывом и прорывом в дальнейшую судьбу. Чистый и непорочный, нежный и застенчивый, он ошеломлял своим мастерством, неожиданным от столь скрытных персон. Наслаждаясь чужими губами, они всё больше прощали обидные недостатки и вливались в новые свободы, шёпотом произнося имя пассии, моля о взаимопонимании и уверенности друг в друге. Метафизика их чувств так и началась, так и признала своё существование, не принимая своё возникновение. Сомнения, чужим голосом отдающиеся в голове, протестовали, опровергали и топтали корни и побеги, всё больше оголяя и ожесточая каменеющую почву чувств. Тревога заполняла, а перед глазами стоял светлый взор любимого юноши, ожидающего ласки и мысленных поцелуев. Смирение и благосклонность, циничность и скептицизм дали шанс на фальш «настоящих ценностей», разрешая гнать от себя нежелаемые условия жизни и догмы, щадя свои эмоции и переживая за сохранение прагмы. Оба однолюба долго искали умиротворённость и отсутствие осуждений своей истерзанного самолюбия и присущего им разрушающегося внутреннего мира, прежнего, со старым кредо и принципами. Навязанные обществом инстинкты хотели отобрать удовольствие и желание помочь себе, хотели предложить замены вечному закону любви в виде отвержения и отторгания. Они перестали, виновато смотря по сторонам, ища ожесточённого протеста и осуждения кого-то незримого. Но, не обнаружив вымышленное лицо, они присмирели, осмелившись без робкости заглянуть в глаза напротив, прочитали там взаимность нежности. Внезапные вспышки снова взяли верх и обрушили свою власть на нестабильность, давя своей волевой властью на расцветающие души влюблённых. Пришла пора снова пылать от любви, как в самый первый раз осознания всей правдивости и адекватности себя и своих предпочтений и любовных мук. Но, не стараясь скрывать себя снова, они не стали упускать момента, а сразу перешли к важному делу. — Не сочтите за глупость, но… вы противоречили себе, когда говорили, что не умеете выписывать трюки губами. — Выдохнул Зонт, глупо хихикнув от сошедшего на нет трезвого рассуждения. — И всё же это звучит бестактно, если бы я не принял к сведению, что это говорят те самые губы, с которыми я поборол свой страх и обрёл себя. И с которыми я и выписывал эти неописуемые фигуры, упомянутые тобой, Зонтик… — Он, вкрадчиво выговаривая это желанное и любимое имя, смотрел на его обладателя. Выпадающие из строгой причёски пряди ясно давали компромат на недавние действия, однако трефовые не придавали этому значения. Поглощённые друг другом, они напрочь забыли о существовании чего-то и кого-то другого, незначительного и тривиального, пустякового и мелочного. Сейчас, когда наконец-то выдался идеальный момент для осуществления усовершенствованных замыслов, они были просто обязаны ощутить всю значимость и поток жизненно необходимого порыва и раскрытия чувств, раскрепощения и вытекания эмоций. Любовь пылала страстью в серых, наполненых ощутимой радостью глазами, передаваясь через блестящие линзы очков зрительным контактов грустным, но сияющим счастьем и искрящимися в ожидании продолжения и совместных моментов глазами. Вскоре их руки переплелись, излучая покорность друг другу и полное повиновение свободе любви, тёплые и мягкие от накатившего на сознание гуманности и открытости человеку напротив. — Куромаку, я… Я никогда так явственно не ощущал себя так, как рядом с вами, в нашей тишине и нашем совместном уединении. Вы снова подвергли проверке наши отношения, однако я смог выдержать. И сейчас я воспринимаю это, как награду, которую я заслужил. — Я рад, что приношу тебе удовольствие, однако не следует забывать текст прочитанного ранее высказывания о том, что мы оба важны. Теперь моя очередь делать и отдавать своё тепло тебе, чтобы ты беззаботно нежился в его лучах, не имея представления об испытанных тобой муках. Однако же, я снова упустил один факт, обязанный скорее получить твоё прощение. Я снова приношу тебе свои извинения, что это всё было свидетельством моей невнимательности и отсутствия моей чувственности. Я даю своё королевское обещание, что я больше не причиню тебе боль. — Окрылённый и влюблённый, он был рад видеть светящиеся искорки благоговения и тёплой любви, знать, что Зонт счастлив находиться с ним рядом, и теперь он по-настоящему дорожил его счастьем, жадно упивался его радостью, ещё больше соблазняясь от благодарственных слов и лёгких нежных прикосновений Тонкой руки, застенчиво приглаживающей его рубашку, касаясь шеи, поправляя оттянутый галстук. Румяные щёки, горящие в тающем закате, выбившиеся за ухо пряди таких очаровательных и мягких волос, частыми движениями откидывающихся за плечо. Бледная, тонкая кожа прелестно подчёркивали его сентиментальность, глубоко прорисованную виноватую улыбку тонких губ, длинная шея, чуть сутулая, худая и хмурая фигура. Однако же, не только характер привлекло Куромаку, но и прелестные очертания высокой стати, острые плечи, прелестные изгибы, способные понравится истинным художникам также манили и звали к себе, останавливая и задерживая мимолётные взгляды трефового короля на себе. Зонтик склонил голову набок, не понимая осторожных взглядов второго клона, гуляющих по его телосложению. Тот, дабы не смущать своего валета своими пошлыми идеями, тряхнул головой в надежде избавиться от налипающих к непорочному образу ангела, который положил свои длинные пальца на впалые щёки Куромаку, аккуратно заглядывая в глаза, тем самым служа магнитом для ещё более странных мыслей в отношении себя. Вот в воображении короля он пугливо и робко отводит взгляд, когда его талию обнимают жадные руки, однако страстно отвечает на последующий поцелуй. Эйфория подступает к голове, обволакивая туманный взгляд своей пеленой беззастенчивости. Похотливые руки двигаются дальше, стоят на своём, а он, не силах противостоять поглаживаниям своих бёдер, уже в изумлении не в силах сдержать их, оставаясь верным своей сдержанности и непониманию. Подчиняется им, улавливая настрой своего короля, не может отказаться, продолжает подавлять желание, но то вырывается, сопровождается положенными на плечи трефового короля руки, готовые к продолжению… Также, как и еле заметная теснота в районе штанов, плотно стянутых ремнём. — Мой король, вам плохо? Ответьте же… В реальном мире он, обеспокоенный глубокой задумчивостью, ждёт ответа. Такой желанный, статный и заботливый образ оправдывает чувства Куромаку. Вопреки всем нормам традиционности, он остаётся скептиком во власти рассудительного цинизма, уважающего право человека. — Зонт… Как ты смотришь на… Продолжение нашего вечера… А точнее — на дальнейшие мои действия, подразумевающие под собой телесный и неприемлемый откровенный контакт? Если твой ответ — отрицательный, то мы можем сделать что-нибудь вместе… Пространство ниже живота снова сузилось, заставляя того неприятно вздохнуть. — Вы предлагаете мне… — Наверное, это имеет весьма сексуализированную характеристику, я не имею права отрицать это, но я не могу выдержать, поэтому самым верным решением является прямой вопрос к тебе. Мои потенциальные желания берут надо мной контроль, поэтому сейчас я не могу трезво и холодно рассуждать. Помни это, иначе могут последовать какие-то откровенные действия, к которым ты готов ты не будешь. — Я… — Он замялся, и, вздохнув, отчеканил: — Вы… Вы, как мой парень, имеете полное право, ведь… Иногда нужно доставить удовольствие, когда твой партнёр отрицает, но глубоко внутри сгорает от желания продолжить. Замечая это, второй делает вывод, что диссонанс первого вполне реален, и ему нужна помощь, иначе он так и не сможет высказывать свои истинные причины отказа. Я разрешаю вам действовать, если от меня действительно зависит ваше решение… — Если я зайду слишком далеко, останови меня своим криком или толчком, чтобы избежать последствий отсутствия моего самоконтроля… И вот он снова, как во сне. Сказочное видение становится осязаемым, как тело напротив, чуть напряжённое, дрожащее, но полностью доверяющее чужим рукам, которые постепенно ложатся на его талию, продвигаясь к определенному положению на бёдрах. Область паха снова ликует, но настойчиво просится на свободу. Трефовый валет лишь вздрагивает и шумно вздыхает, ощущая власть сквозь пальцы, такие осторожные, но царственные и уверенные, что волей неволей отдаться им полностью является отличной затеей, которую необходимо воплотить в жизнь. Вот над ним снова колдуют гуманные губы, затуманивая разум и без того размякшего от чужих прикосновений Зонтика. Он зажмурил глаза от наростоящего упоённого удовольствия, а после свободно расслабил веки, сонно улыбнувшись. Он не уверен в своих истинных силах, однако старается не подавать виду, что не был готов. Но, что бы там ни было, он доверяет свою душу и тело человеку напротив, знает, что тот, как только возможно, не причинит ему боль, останется о нём высшего мнения и репутация трефового валета будет на своём месте, но… Что-то не давало покоя своей невразумительное колкостью, а именно весь ход и продвижение, дальнейшие действия и ощущения, которые придётся испытать под влиянием его альтруистичного соглашения на это. И всё же, он всегда мечтал почувствовать прикосновения с дивными бабочками, порхающими у него в животе, разрыва грудной клетки от количества впечатлений, захлёстывающих его полностью в такие незабываемые моменты. Он желал смириться со своими неудобствами сейчас, для восхитительного будущего возбуждающего наслаждения. Он всем нутром осознавал, что всегда мечтал о том, чтобы Куромаку, серьёзный, в своём деловом костюме, хмурым блеском очков смог удовлетворить его. Осторожно, нежно, но строго и правильно, чтобы все действия были отлично отточены и без тренировки, а его холодность сопутствовала ему, дабы Зонтик получил своего истинного любимого в полной мере. Это неосязаемое желание накаляло обстановку, оседая в воздухе и проникая в разумы людей напротив. Они тяжело дышали, но не решались отстраняться, зная, что не смогут без этих моментов, скрашивающих их туманный мир реальности, добавляя туда своей неземной любви и счастья, тёплых и отказывающихся казаться явью, настоящей и невероятной. В нижней части живота что-то приятно ухнуло, разлилось теплом, заставляя трефового валета слишком громко выдохнуть. Но вдруг Зонт осознал, что не ощущает прикосновений, будто бы мир снова померк и погрузился в туманный хаос, а он, шестой клон, стоит совершенно один посреди него, не двигаясь. Он грустно открыл глаза, увидев отпустившего его Куромаку, неловко сложившего руки за спиной. — Я не могу причинять тебе боль и унижать, тем более такими пошлыми образами. — Он запнулся, однако трефовый валет смог понять, что подавляет своё желание ещё сильнее прежнего, и сейчас ситуацию в свои руки приходилось никому иному, как Зонту, который хотел полного раскрытия и раскрепощения своего короля. И своего, в той мере, на какую он был способен открыться. — Это слишком неправильно и неуважительно. Даже не проси меня об этой… Впечатляющей инициативе, — заключает он, деловито глядя в сторону. — Нет, постойте… — он упрямо взял того за руку, подступая к нему ещё ближе, а второй коснулся его щеки, заглядывая в грустные глаза, дабы продолжить своё приятное затмение. — Куромаку… Вы дали мне обещание остановиться, когда я выскажу своё недовольство вашими действиями, но я не просил этого. Я прошу вас продолжить, я… Прошу тебя послушать меня, ведь этого… Как мне показалось или почудилось, хотите не только вы, но и я, мой король. Я полностью доверяю вам своё тело, не бойтесь, прошу… — Он, отпуская щёку трефового короля, заключил его руки в свои, задумчиво оголяя зубы в печальной улыбке, предназначавшейся для второго клона. Тот, не оставаясь в стороне, а бросив все свои попытки оставить между ними все непонимания, аккуратно высвободил свои запястья, однако не решился прервать зрительный контакт. Поджав губы, он задумался, строго взирая на своего валета. Поняв, что воздержание плохо скажется не только на нём, но и на Зонте, который может принять это как попытку отвержения, отвернётся от него, доставляя и ему беспокойство. Нет, нельзя было снова уходить от нежности, так и пылающей своим ярким светом, озарявшим глаза шестого клона заходящим солнцем. Его мягкие волосы струились по плечам, падали вниз, обволакивали тело, дрожащее от напряжения и расстройства. И Куромаку решился, но с трудом. Не мог отогнать наваждение, где всё оборачивается не самым лучшим образом, а Зонтик и вовсе не получает желаемого удовольствия и нежности, ради которой и согласился на это. Но его надо было уверить в их абсолютной пламенной любви, которой обладали оба, но боялись делиться, дабы не повредить другого. Вот трефовый король внезапно берёт валета за тонкие руки, целует тыльные стороны, проводя губами по пальцам, ладоням и небольшим шрамам, оставленным в пору ментальной нестабильности. Пах моментально чувствует приближающееся удовольствие, снова не желая покоиться. Куромаку не выпускает его кисти, заново повторяет всё, на этот раз более жадно, с прерывистыми паузами, смотря в глаза шестому, стушевавшемуся и удивлённому, однако соблазнившемуся неожиданными жестами второго. Но, вопреки всем ожиданиям, в следующие моменты он хихикает, глядя на блестящие страстью дорожки поцелуев, продвигающихся к его локтям. Вдруг на него преданно посмотрели, попросив освободить его прекрасное тело от лишних предметов одежды. Он, немного затормозив от накатившего сумбура разномастых эмоций, неприхотливо выполняет эту просьбу, смущённо глядя в сторону. Его отпускают, а он осторожно снимает свой свитер, сохраняя домашние штаны на своих худых ногах. К нему осторожно подходят, берут за плечи, словно он в хрупком сне и сейчас разрушится под натиском пальцев, осторожно выцеловывают предплечья, продвигаясь к шее и заставляя второго юношу вздрагивать от захлёстывающего острого и приятного возбуждающего порыва, разрывающего от нетерпения и слишком долгого ожидания этих прикосновений. Вот холодные губы дошли до его шеи, выписывая всевозможные зигзаги на желанной бледной коже, которая, обнажаясь ещё больше, неминуемо приходила ему в мечтах, путавшихся, но наконец воссоединившихся с реальностью и плотью. Алые зоны растягивались по всему телу, создавая цепь от локтей до плеч и шеи. Обкусанная и зацелованная, она, изнемогая от горящих поцелуев, пылала и притягивала ещё более жаркий взгляд, заставляя припадать к себе и привлекая к себе пуще прежнего. Однако её пришлось оставить, передвигаясь на ключицы, неестественно выпирающие из-за неизменной худобы трефового валета. Руками он зарывается в его волосы, взъерошивая и заставляя повиноваться своим устам на солнечном сплетении шестого клона. Тот, неминуемо умирающий и трепещущий от любых прикосновений, закусывает губу, подавляя вздохи от уст на своей груди, исцелованной жадным юношей, тлеющего от своих желаний. Очки съехали на длинный нос, щёки разрумянились, не составляя ни малейшего сомнения о том, что это занятие приносит ему долгожданное удовольствие. Он отметил свою любовь на боку красным пятном, на шее и плечах следами от зубов, которые трефовый валет обязательно спрячет подальше от назойливых глаз наблюдателей, примечающих любой румянец на его бледных щеках. Торс искрится разными оттенками бликов и прагмы, завораживающих своей мраморностью и эйфорией бледности. Спина, повинуясь невидимым ударам, извивается в плену страсти, выгибаясь от соприкосновений губ и трепещущего лёгкой дрожью тела. Руки гладят везде, накрывая всю спину полнейшим теплом, горячкой отдаваясь в пальцах. Томное и прерывистое дыхание всё больше сбивается, невольно наполняется вздохами и неожиданными отрывистыми частями выдохов, вылетающих из приоткрытых губ трефового валета. Однако приходит пора перейти на новый этап, и оба это телепатически осознают, но дорожат предыдущими моментами, врезавшимися в память и проехавшимися по рассудку ещё большим потоком туманящего возбуждения. — Могу я… — Только будьте добры, как вы по-настоящему хотите. Не альтернатива, смягчающая ваши желания, а оригинал. Не забывайтесь в них… Остальному блаженству, пришедшему только после настойчивого предложения, таившегося в его самых смелых мыслях, становилось тесно вокруг двух возрождающийся заново душ, ренессансно благоденствующих в целостностном слиянии напряжённых от аккуратности тел. Не помня себя от властных полномочий своего короля, валет всё больше задыхался от щемящей в груди взволнованности и забвения от увиденного им скабрезного взгляда Куромаку. Очки упираются своими тонкими дугами ему в тело, приятно покалывая от резких ощущений. Нервное дыхание снова подобно ритму идущего на всех парах сердца, нестабильный темп которого уже долгое время сопровождает сцену, происходящую между ними. Юношеские потребности дают позывной клич, затихая только в руках трефового валета, который добровольно подсказывает Куромаку, что в его бьющих горечью манипуляциях не имеется непотребства и жадного самолюбия, навязанного трефовому королю своей сдержанностью и подавлением неги. Однако Зонтик не имён намерений быть этакой статуей, силуэтом, не проявляю никакую инициативу. Шестой клон отступил от второго, невольно пожав плечами, освобождаясь от крепких рук. — Зонт, я прошу прощения, что зашёл так далеко… И Я сожалею, это больше не повторится, — скромно пробормотал Куромаку, которого застали врасплох с его неловкостью. — Я… Вместо ответа трефовый валет бережно опустился на колени, виновато расплываясь в улыбке и бросая смущённые взгляды наверх. Провёл рукой по штанинам, отряхнув их, ещё раз преданно окинул взором глаза своего молчавшего в немом изумлении короля, придвигаясь ещё ближе к его телу. — Зонт… Милый мой, любимый валет, перестань приносить себе отвращение и мучения ради меня. Ты не достоин такого унижения! Встань же, поднимись с колен! — В немом безумии вскричал он, опуская руки на плечи трефового валета. Но тот, набравшись твёрдой, воинственной решимости, уже не мог устоять перед своей задумкой. Он предварительно знал, заранее имел представление о том, что Куромаку возмутиться, пытаясь унять и ликвидировать собственное возбуждённое и возбуждающее смущение со своих пунцовых щёк. Он догадывался, что брови того полетят вверх, протестуя против своего очевидного желания, настигающего его с бешеной скоростью вожделения. Губы раскрылись в крике, ожидая отступления, но в ответ получили лишь продолжение. — Зонт, ты зачем… Но он, аккуратно ведя от колена к бёдрам, задержал свою руку на паху Куромаку, продолжая пристально, однако застенчиво издеваться над безгранично смущённым королём, не ожидающим такой разрывающей от неожиданности реакции. Трефовый король опешил, приоткрыв рот от напряжения ещё шире. Зонтик, опуская руки, уже нащупал бугорок. Что-то томно шелохнулось под его рукой, цепляясь и ища в ней своё спасение. Он нежно погладил ширинку, намереваясь выпустить дрожащую от нетерпения и волнительного перевозбуждения плоть наружу. Вдруг его резким движением рук подняли, вцепившись пальцами в плечи. Трефовый валет охнул, разочарованно смотря вниз. — Это опасно и негигиенично! Никогда не повторяй такого при мне. Это же унизительно! — Но почему же вам можно реализовывать с-свои желания, а мне — нет?! — он разочарованно поджал губы. — Что же вы имели ввиду, говоря, что мы оба важны и должны соблюдать это правило? — Да, но… Не таким же абсурдным и неприемлемым в высокоразвитом обществе способом. Спорить Зонтик не стал. Накинув на себя снятую ранее кофту, юноша, резко развернувшись и устремившись в ванную, обиженно хлопнув дверью. Расстроился. Осознание своей полной беспомощности и очередного поражения снова взбудоражили. А плотная ткань давила не меньше мыслей, беспорядочно оккупировавших его голову. Вдруг дверь тихо приоткрылась, в проёме показался знакомый силуэт. Куромаку округлил глаза. — Там занято… Зонт уселся на вторую кровать, упрямо не обращая внимания на умоляющий взгляд второго клона. — Зонт, прошу прощения за свой отказ, я снова противоречу нашим установленным принципам. Прошу, продолжай, если ты всё ещё желаешь воплотить свои действия. Однако тот, заметно умерив свой неудержимый пыл, не сдвинулся с места, с усилием глядя в сторону. Бугорок Куромаку неудовлетворительно двинулся, заставляя того сдвинуться с мёртвой точки их разговора. — Знаешь, Зонтик, у меня появились смутные сомнения, что мои принуждения плохо на тебя повлияли, и теперь возникает подобный дефект наших едва налаженных отношений… Тот незаметно улыбнулся и загадочно встал, спеша на помощь к беспомощному виду своего строгого соблазнителя, старающегося скрыть своё перевозбуждение. *** Тягучая влага растекалась по телу, концентрируясь снизу, где Зонтик, его Зонтик… Он бесстыдно копошится, заставляет Куромаку вздрагивать от каждого прикосновения, тихо выть и сдерживать себя ещё пуще прежнего. Хлюпает, облизывается, нежно целуется с напряжённой до упора библейской частью тела. Гладит его бёдра, изредка касаясь живота, выхватывая из второго клона всё больше стонов. Никогда в жизни Куромаку ещё не приходилось испытывать такое неистовое желание, переходящее в едва слышные возгласы. Трефовый король не решался вновь опустить взгляд и посмотреть на него, унижающегося ради него, а лишь выгибался навстречу, рычал и стонал от удовольствия. Однако не мог заставить себя опустить взгляд вниз, на дрожащую и фыркающую макушку, потому что страшился этой необузданного, но значимого превосходства. *** За окном, неистово завывая, гулял бесприютный ветерок, беспокойно разнося трепещущие от его потоков тонкие резные листья. Они пропадали в чарующей непроницаемости ночи, молчаливо принимающей их под свой звёздный покров и увядали в её пучине беспросветности и мрачной задумчивости. Трефовые, утомлённые пышностью своих вечерних остатков, снова предвкушали свою близость в объятиях друг друга. Буйность непонятливости и нерешённости их контакта сковывала Куромаку, но тот учтиво не выпускал Зонта из своих заветных рук, убаюкивая его взбудораженный разум. Трефовый король безнадёжно избегал мысли о естественном и искреннем, настоящем подходе своего валета, лелея мысль о принуждениях и внутренних неурядицах, ведущих к действиям такого высокого уровня. Но постепенно в его неустанно напряжённо мыслительным процессом мозгу зародилась новая истина, прежде казавшаяся ему кощунством. Избегая любых тревожных напоминаний о его безумном влечении, он оставался пассивен к чтению о своей проблеме неприятия, сопровождая себя ещё большей критикой, передающейся на его валета. Имея склонность к завышению своих собственных стандартов, впоследствии влияющих и на других путём конкретизации замечаний и высказывания мнения, он не справлялся с этой необузданной планкой, свысока смотрящей на своё жалкое подобие сверхчеловека. Этим и объясняется его замкнутость и первоначальная холодность к Зонтику, завуалированная ложь, скрытая под занавесом холодного сердца. Непринятие било его током, заражая каждую живую клеточку его мозга, насквозь прошибая принципиальными стандартами и оседая на его теле, не желая искореняться самостоятельно. Необходимая помощь, непрошеная им в целях ликвидации последствий рассуждений и сплетен, значительно сказалась на его характере, предотвращая полное раскрытие его личности. И теперь, каким бы не был экзотический и свежий подход Зонта, он не вызывал желаемого сближающего доверия. Его способ разбавить их ничем не примечательную жизнь показался трефовому королю слишком рабским, хоть и требующимся, однако излишним. И всё же упоение, желанное примирение с собой, увлечение вызывало неподдельную страсть, невиданную и зовущую, являющуюся прямым подтверждением той несказанно тонкой любви, царившей между ними. Оно сглаживало неоднократное недовольство собой в допущенных ошибках и непозволительным действия трефового короля, ранее которых он боялся и в своих мыслях. И теперь, немного смягчив требования к себе, второй клон, устало вздохнул, перевернувшись на другой бок. Однако мучения его высокомерной совести не отходили от начатого прежде дела, за которое цеплялись, снова и снова доказывая всю неправильность, ущербность и низкость этих действий. Но к ущемлённости и исчезновению, остальным порокам и отчуждающим истинную любовь, которой так дорожил Куромаку, заявлениям, конфискации их правильных ценностей никто не прислушивался, попросту сопя своим горячим дыханием в шею трефового валета, который, в сладкой полудрёме застенчиво улыбаясь, был счастлив только от одной мысли, не утруждая своё израненное сердце такими тяжёлыми откликами ревнивой и щемящей, неудовлетворённой мелочной совести.