Прошу винить Северуса Снейпа

В городах, растраченных по миру, перекати-полем перемещаются невысокие домишки. В них не варят кофе, к которому привыкли англичане: жидкость напоминает пыль, выдоенную с несчастных растений. Она оседает в горле и через тридцать-сорок лет превращается в кашель. Зараженный угасает, пока врачи не приговаривают его к туберкулезу. В таких городах смерть дежурит у колыбели, натирая до блеска затупившуюся саблю. Да, эти люди верили в сабли, а еще любили лить на оладьи чрезмерное количество меда, чтобы утопить вкус сожженных сигарет. Уволенный сержант, невесть как добравшийся до первого поселения, остановился перед входом, напряженно размышляя: стоит ли рисковать, когда за плечами есть еще несколько банок тушенки? Его чувства смогут понять только те, кому приходилось неожиданно покидать дом и, выходя на улицу, замечать, как быстро все переменилось: южный ветер превратился в восточный и сдул людей с крошечной планеты, оставив вместо нее пожирающий глаза песок. Сержант покрепче сжал пустую кобуру. Ему не хотелось входить так же отчаянно, как когда-то они бились близ Палестины. В окопах, грязи, смешанной с кровью, в окружении некогда живых солдат. Но там еще был выход, тогда как здесь — сносящая голову неизвестность, первый шаг к которой вот-вот должен быть сделан. Китайский колокольчик зазвенел прямо над ухом. Внутри тесного помещения, притулившись друг к другу, сидели фермеры, пережидая знойный час. Их головы то и дело поворачивались к кружке разведенного пива, пока пена не пачкала бороды. Сержант наклонился: потолок был слишком низок для его роста, и этот домишко все больше напоминал оставленный кем-то трейлер, нежели порядочный бар. — Водки с лимоном, — две купюры легли на стол. — Простите, сэр. Подаем только чай. — А этим, — кивок в сторону, — вы разлили сок? — Вы не поняли. Для военных запрещен алкоголь. В границах штата. Руки, небрежно вытиравшие пивные кружки, захотелось сломать. Сцепив зубы, сержант постарался ответить со всей вежливостью, на какую только был способен: — Я уволен из запаса. Есть документ. — Да засунь себе эти бумажки, знаешь, куда?! — взревели фермеры, в чью голову ударила храбрость и хмель. — Не хватало нам еще терпеть на своей земле таких, как ты, урод! Сержант низко опустил голову. Бить гражданских сразу после того, как поклялся начать новую жизнь — не лучшая идея. Особенно в такую жару. — Эй, алё, слышишь, что мой друг тебе сказал?! — ладонь опустилась на спину, попытавшись отпихнуть ее от стойки. — Руку убери. — А не то что? — Домой не вернешься. Гогот поутих. Теперь их взгляды стали осмысленнее. Сержант медленно повернулся, чтобы рассмотреть застывшую ненависть в грязных глазах. Он презирал их, вольных и жирных, разнеженных в отдаленных уголках страны, чье существование сводилось к пастушьему ремеслу. Они даже умирали в кроватях, наверняка на чистых простынях, а не в госпиталях под обстрелом. Куски человечины. — Пошел отсюда, — медленно заговорил самый старший, перехватив вилы, — нам солдаты не нужны. Сержант почувствовал, как губы разъезжаются в презрительной усмешке: — А когда мы подыхали, не успев коснуться земли, когда твой сев был поколочен, солдаты оказались нужны. Фермеров в рекруты не нанимали, а теперь, разжившись на нашей крови, ты смеешь указывать мне? Обвисшая кожа вскипела, покрывшись багряными пятнами чистого, незамутненного бешенства: — Вы жрете наш хлеб, курите табак и тратите деньги налогоплательщиков. Тебе повезло, пацан, побывать на мелкой войнушке, а иначе валялся бы в углу без башки. Том, плесни ему водички — заработал. Кусок дерьма. И, сплюнув, отошел к лавке. — Уходил бы ты, солдат, пока отпускают, — посоветовал бармен, — здесь места глухие, на несколько миль только поля с пшеницей. Опрокинув мутный стакан, сержант молча вышел на улицу. Место, где в медицинской карточке значилось сердце, противно заныло. Как будто кто-то разрешал испытывать чувства. Как будто они решили бы все проблемы этого проклятого, паршивого мира. Сержант курил, подставив лицо воздуху, идущему от изнывающей земли. Солнце стояло в самом зените, и нигде не видно было ни кусочка благодатной тени. Ноги в кирзовых сапогах давно вспотели, превратившись во влажную кашу, передвигающую закованное в броню тело все дальше от встреченного захолустья. Война кончилась, ему полагалась пенсия, обеспечение продуктами первой необходимости и несколько курток в год. Сказочные условия для того, кто так и не успел попрощаться с жизнью. С каждым шагом боль наращивала обороты, крутясь в ребрах безумной колесницей. Жара, все это из-за жары, а не от картин, мелькающих перед глазами. Города растут как грибы, и исчезают, как лягушки — перепрыгивая через десятки лет на совсем другое место. И никто уже не видит оставленные в следах воспоминания. И он тоже не хотел, зажмурившись и тряся головой с такой силой, что наверняка походил на блохастого пса, только обнаружившего у себя паразитов. Но если от жучков существовало избавление, то от чувств, повергших человека однажды, чудесной таблетки не изобрел еще ни один ученый в мире. Остановившись посреди кукурузного поля, простирающегося до самого горизонта, сержант приложил руку к задыхающейся груди. Если бы армейским ножом можно было вырезать сердце и вставить подделку — какую-нибудь свинцовую тяжесть, жизнь стала бы проще. Но он не умел проводить операций, оставшись пустой деревяшкой с автоматом, которую зачем-то научили чувствовать. А забыть сержант уже не посмел.

***

Ему было двадцать. Он носил мятную рубашку навыпуск, много пил и смеялся — совсем неподходящий их району тип. Гремел что-то на гитаре, запрокидывая голову на первых куплетах. Его обожали, как могут обожать только выросшие в нищете люди — за простоту и открытость, за честность и внутренний свет. А когда он вскакивал на балансирующий стул, согнув ногу в колене, бар заходился в гоготе неприличного веселья. Такой невысокий парнишка, на его взгляд, слишком назойливый. Но ему всегда удавалось попасть в центр внимания. Северус не хотел смотреть, он отвернулся к стене, пригубив холодное пиво. Хмель коснулся неба, пощекотав его пьяной улыбкой. Тит и Брэйт ухмыльнулись. Они готовы были разыграть следующую партию. — Учти, Снейп, мы твои фокусы знаем. Попробуешь смухлевать — поколотим. — Ты сначала кулаки сжимать научись, — фыркнул Снейп и принялся раздавать. По пятницам они играли в слепого Джона — почти то же, что Техасский холдем. — Ставим, господа, — Брэйт потер руки, предвкушая новый триумф, в прошлый раз именно ему удалось взять банк, обчистив их до последнего цента. Для второго круга кидали пятнашку, еще разогревались перед следующими ходами, пока кто-нибудь не объявит себя банкротом. Северус подтвердил участие, вытащив из помятого бумажника необходимую сумму. — Играем. Полетела раздача. Посмотрев на карты, он сделал большой глоток из кружки и попробовал считать эмоции противников. Тит явно был раздосадован — это угадывалось по опустившимся уголкам узкого потрескавшегося рта, он точно вылетит. А вот Брэйт прятался лучше, похоже, у него не мельче туза, а то и двух. — Ставка в большой блайнд, — ну точно, так и есть. Брэйт повысил сумму до сорока пяти, сразу же вложив тридцатку. Северус снова подглядел карманные карты, порадовавшись, что в этот ход был дилером, а потому ставит последним. — Твою мать, — выругался Тит, — обязательно сразу кидать большой? — А к чему тянуть? Я планирую обчистить вас часам к двум, чтобы посмотреть на грустные рожи, — хохотнул Брэйт. — К тому же, пиво не бесконечное. Эй, бармен! Повтори нам с братвой! Пожевав губу, Тит нехотя согласился. Наступила очередь Северуса. Он не любил рисковать «с порога», предпочитая выжидать следующих торгов, чтобы увидеть первые три открытые карты. Но в этот раз игра грозила пройти мимо него с растущим банком. — Поддерживаю, — деньги очутились на столе. — Замечательно, — пенная улыбка не сходила с лица Брэйта, — очередь плаксы Тита быть дилером. — Заткнись, ущербный. В центре стола появились десятка, шестерка и туз. Как только последняя карта открылась, Тит смачно выругался, позабыв о сохранении тайны. Он никогда не умел жульничать. — Это бес какой-то! Кто над картами шаманил? Ты, Снейп? Северус спрятал улыбку в кружке. Бедный Тит, за второй партией проиграться значило, как правило, уйти пустым. Из их компании у него это получалось лучше всего. — Кончай визжать, дружище. Большой блайнд. — Сука! — Северус? — Поддерживаю ставку. — Сука! Тит сначала покраснел, а затем побелел, вцепившись в волосы. Он не хотел выходить, не добравшись до флопа — четвертой карты. Она могла сулить победу или позор. Северус посмеивался про себя над душевными метаниями друга. — Да идите вы, я скидываю, — карманные карты Тита улетели в сброс. — Еще пива за шестой столик! — А лучше водки, — хмыкнул Брэйт, — за счет твоих ставок, конечно. — Заткнись и играй, гаденыш. — Ну, что, моя очередь? Открылась четвертая карта — еще одна десятка, образовав тем самым пару. Северус заинтересованно посмотрел на хранящего абсолютное спокойствие Брэйта: — Большой блайнд. — Пральна, мочи его, — прогундосил расстроенный Тит. — Хотел напугать? Слабая попытка, — ставка подтвердилась. Северус отнял колоду и вытащил из нее последнюю карту — туз, собравший вторую пару. — Оп-па, — икнул Тит, — кто кого? — Большой блайнд. Северус тонко улыбнулся, открывая бумажник: — Хотел напугать? Поддерживаю. — Емае, да тут битва. Вскрывайтесь. — После Вас, дорогой друг. — Как Вы любезны, господин Брэйт. — Да вскрывайтесь уже, джентльмены хреновы! Северус спокойно открыл карты, среди которых оказались туз и двойка, а по всему выходил… — Фулхаус. В ответ на это Брэйт только слабо улыбнулся и показал тройку и пятерку. Он проиграл. — Ха! — возопил Тит. — А есть все-таки справедливость! Северус, я болел за тебя! — Ничего, я еще отыграюсь, а вот насчет некоторых крикливых не уверен. — Брэйт… — Что? — Иди к черту. По-бе-да! Парни! Снейп взял банк! Разгоряченный Тит совсем забыл, что ставки у них не были большими, и в целом прошел только второй круг, но это совершенно не мешало ему привлекать внимание всего бара. — Поздравьте этого пройдоху и плюньте на вон того жулика! — орал Тит, размахивая кружкой. — Интересно, он хоть когда-нибудь перестанет реагировать так на свои проигрыши? — шепнул ни капли не огорченный Брэйт. — Боюсь, этого мы никогда не узнаем. — Эй, музыкант, сбацай что-нибудь торжественное! Мой друг взял банк! Тит пристал к парнишке с гитарой, чего и следовало ожидать. Пока они с Брэйтом разыгрывали партию, он хорошенько накидался, и теперь свободная душа уличного бродяги требовала песен, поднимающих боевой дух. Кто мог его за это винить? Музыкант расплылся в идиотской, на взгляд Северуса, улыбке и дал хорошенько по струнам, проиграв начало переделанной патриотичной песни. В его честь. Он даже имя запомнил, гаденыш. — А парнишка-то явно намекает на чаевые, — хмыкнул Брэйт, — может, угостить его, как думаешь? — Обойдется, еще педиков нам не хватало. Тит, Тит! Отстань от него, мы карты хотим раздать. — Новая партейка, гм? Я в деле, но только если Брэйт обещает не мухлевать! — Дружище, а ты точно пришел играть в Слепого Джона? А не то я могу предложить тебе пойти заплетать косички. — Заткнись. У этих двоих были особенные отношения. Они могли осыпать друг друга оскорблениями весь вечер (к слову, у Брэйта они звучали убедительнее и смешнее), а затем вместе волочиться до дома, вслух рассуждая о каких-нибудь оторванных от земли вещах. — Так, господа будущие нищие, с первого раунда заходим на повышенной ставке? — А чего нам мелочиться? — Верно говоришь, тогда сразу влупим по тридцатке. Так, постепенно разгоняясь, они просидели до двух часов, как Брэйт и предрекал. Но он совсем не учел, что в этот раз окажется на втором месте. А первое займет совсем не Тит. — Гады вы, парни. Самые натуральные, — грустно заключил он, сбросив последние карты. — Хорошо хоть не я один сегодня проигрался. — Мне удалось остаться при своих, так что страдай в одиночестве. Северус, с заслуженной победой, — Брэйт с чувством пожал ему руку, а затем, подхватив пьяного и огорченного Тита, двинулся в сторону выхода. Бар несколько опустел. Кто-то валялся в отключке, кто-то тоскливо пил водку, перейдя к той стадии опьянения, когда невольно начинаешь думать о жизни. Северус чувствовал себя прекрасно, ноги еще несли его и достаточно верно, чтобы не сшибать подряд выставленные столики. Единственным огорчением стал надоедливый парнишка, не покинувший сцену. — Эй, сэр! Кто так обращается? Северус раздраженно прикрыл глаза, намереваясь как можно дольше не оборачиваться. Он ненавидел певцов и рубашки навыпуск. Особенно мятные. А этот парнишка совмещал в себе все его внутренние запреты. — Постойте! Чаевых, что ли, хочет? Да еще так нагло, как будто он ему уже пообещал небо в алмазах. Коснувшись дверной ручки, Северус почувствовал за спиной слабое дыхание. Гаденыш стоял непозволительно близко и почему-то молчал. — Чего тебе? — гаркнул он, резко обернувшись, чем напугал бедного музыканта. — Я хотел только поздравить Вас, — это чучело в очках улыбнулось ему самой невинной улыбкой в мире. — Если бы Вы и Ваши друзья были бы здесь, я с радостью исполнил бы новую песню. — Не нужно. — поморщился Северус, — иди отсюда. Денег не дам. — Я не прошу, сэр. Просто поздравляю. И на секунду прижался тонким телом, попробовав заключить в объятия, которые почему-то пахли соленым морем и розами. Еще никогда Северус не чувствовал такого свежего и горького запаха одновременно, особенно в нищем квартале. — Пошел отсюда! — заорал он, встревоженный внезапным прикосновением. — Педик! Парнишка отодвинулся и посмотрел на него долгим взглядом немного печальных глаз. — Поздравляю, — шепнул он и быстрым шагом пошел прочь от застывшего Снейпа. Который настолько был озадачен случившимся, что в бешенстве хлопнул дверью любимого бара «У Розмари». Улица встретила его ночными криками и прохладным дождем, омывающим горячее лицо. Как этот мерзавец посмел прижиматься к нему? Если он еще хоть раз позволит себе подобную выходку, крупно пожалеет, что вообще появился на свет. С этими мыслями протрезвевший Северус пошел домой. Его карман приятно грела выигранная сумма.