Прошу винить Северуса Снейпа

Улицы качались, когда он вышел из дома, задыхаясь и разрывая ворот пальцами. Горло дрожало в булькающем злобном смехе: выжил, снова, выиграл в русской рулетке. Револьвер крутанулся в пальцах и протяжно выдохнул пару патронов в воздух. Ночь уже наступила, в переулке какого-то Лондонского квартала, посреди каменных массивов Северус Снейп сходил с ума. Но что ему? Как будто впервые. Он дернулся, пьяно вильнув в сторону и вжавшись плечом в кирпичную кладку, расплылся в улыбке. Теперь и в ад не страшно. Сбоку послышались шаги. Сгорбленное существо нырнуло с оживленной улицы в сумрак плотно сдвинутых домов. Оно походило на испившего чью-то душу монстра: сыто облизывало губы и скалило острые клыки. Северус напрягся, плотнее прижимая к себе револьвер. Давно он не видел таких тварей. Лохмотья вместо башки, хрип и свист в раздувающихся мехах, где к человеку прилегают легкие. Чудовище брело подслеповато, не разбирая дороги, медленно, перекатываясь с кривых лодыжек на отростки-пальцы и обратно. Безумное колесо — все его движения. Завороженный отвратительным видом Северус не сразу различил в звуках длинное, тысячу раз проклятое слово: — С-смерть…с-смерть. Белые пленочки колыхнулись, когда оно поравнялось с застывшим сержантом. И долгое, мучительное повисло у уха: — С-с-смерть?.. — Замолчи, замолчи, ты слышишь меня? — Снейп сорвал руками приклеенные лохмотья, имитирующие дряблую кожу, расцарапал ее ногтями, добираясь до пульсирующей бездны. — Ты забрал его? Ты украл моего мальчика? Морфа поразила удивленная дрожь: он забарахтался, желая уйти от ответа, но сержант держал очень крепко. Тряс и продолжал спрашивать безликое, полузадушенное сознание: — Где мой мальчик? Чудовище мычало, качая головой и горбом из серого горя — пепла и сажи с полей. Северус бросил тушу на землю, пнув ногой предположительно под ребра и, слушая поскуливания, не дрогнув ни частью своего тела, выстрелил прямо в голову и раскроил ее на две половины. Мозг морфа напоминал человеческий только внешне, внутренне же он был давно мертв. — Сдохни. Охотник сплюнул на землю, пробежался пальцами по потеплевшему боку револьвера и пошел прочь, вглубь безмолвного квартала. Он не увидел, как страшно раскинулось тело офицера в покрывшемся пятнами кителе, в какую вязкую трясину превратилась его голова. Сент-Джонс в тот вечер возвращался домой, свернув в проулок за сигаретами.

***

Безмятежники, морфы, Северус выслеживал их по ночам, когда фонари могли цепляться за бледную тонкую кожу, оставаясь в ней пятнами тусклого света. Ничего не появлялось на тупых рожах, ничего не вылетало изо рта, кроме привычного слова «смерть». Но перешагивающие землю твари были куда опаснее своих растерзанных братьев. Северус стрелял в каждого, сразу в голову, чтобы не встал и не протянул руки к новому «Гарри», не съел его липкими грязными губами. Охотник выбирался на крышу по утрам, осматривал оживающие дороги, поджигал тонкую сигарету и вдумчиво вдыхал запах чуть более свободной страны. Морфы снова натягивали на головы кожу обычных людей, но он уже умел их вычислять. Оставалось только дождаться новой ночи — и будет жатва, и будет охота. Северус крутанул в пальцах револьвер и усмехнулся: кровавый след за ним тащился несколько месяцев или лет, или вечностей, а надобность в труде не пропадала. Люди не знали, кто берег их сон, кто был таинственным стрелком, испепеляющим тонкие пленочки вместо глаз. Люди не знали, но священно боялись.

***

— Э-эй, тебя проводить? — тяжелая рука надавила на плечи и Сэму пришлось остановиться. Они задержались в баре, перевернув его вверх дном несколько раз и вынудив хозяина расщедриться на самую вкусную выпивку в районе. Это была долгая, очень долгая ночь, вращающаяся вокруг получившего отгулы молодого солдата. — Сэммуил! — прогрохотало правее. — Погоди. Это Яков Доротти — местный полисмен, состоящий в близких отношениях с его матерью. — Не иди один. У нас тут военных выкашивают не первый месяц, могут и тебя пришить. — Бред. Зачем кому-то убивать меня? Он не понимал, стремясь как можно скорее уйти от слишком взволнованного собеседника. — Сэм, подожди в машине, договорились? Я сейчас захвачу куртку и поедем домой. — Нет! — он вырвал плечо. — Ты мне не отец! С чего я должен позволять незнакомому мужику везти меня куда-то? Доротти помрачнел: его зацепили слова двадцатилетки сильнее, чем он мог предположить. Но юная хмельная беспечность уже покрыла туманом голову перед ним. Сэм нахально улыбнулся, ткнул кулаком проходящего мимо дружка и развернулся, чтобы скрыться за первым же поворотом. Он не знал и не думал, какой страх бродил одновременно в тех же темных углах, как выжидающе переводил взгляд с одного пылающего фонаря на другой и дышал через раз. — Всем привет! — раскланялся в идиотской манере Сэм и, под шум возликовавшей толпы, перешел дорогу. — Если с этим паршивцем хоть что-нибудь случится, Марта оторвет мне голову, — Доротти глубоко вздохнул и, выдержав нужное расстояние, скользнул следом за мальчишкой. Извилистыми путями, меняя одну подворотню на другую, Сэм продвигался вперед, желая как можно скорее оказаться дома, распахнуть окна, вслушаться в шум дорог и забыть, как дурной сон, маминого ухажера. Он не любил полисмена: слишком навязчивый, строгий, требовательный. Доротти едва ли понимал, что Сэму отец не нужен — хватало первого, чокнутого бейсболиста-янки, утекшего с командой куда-то на север Канады ко второй семье и новому, счастливому браку. Отцы всегда предают. Ему такого не надо. — Черт, — Сэм раздраженно пнул булыжник. Затрещав, он покатился вперед, ударяясь всем телом о шероховатый асфальт. Носок смутно знакомого черного ботинка вынырнул из темноты и остановил собой полет брошенного в отчаянии камушка. Что-то неясное, глухое и тревожное сквозило в выплывающем облике странного мужчины. Сэм остановился, вглядываясь в темноту, чтобы тут же отпрянуть: так страшно зажглись черные глаза на бледном лице. — К-кто вы? Его учили не бояться, стрелять, умирать. Но взгляд этих глаз впервые заставил Сэма умолять о пощаде. Он кинулся в сторону, попробовав отбежать на безопасное расстояние, но первая пуля коснулась плеча в момент маневра и слишком сильно развернула его, повалив Сэма на землю. Вскрикнув, он попробовал пережать горячую кожу пальцами. — Отстаньте от меня! — это ужас поработил его дрожью. Но Дьявол — а это был он — не желал останавливаться, подошел ближе, перезаряжая дымящееся оружие. Конец. Скорый, пьяный, несчастный. Сэм зажмурился, глотая слезы: он не был готов умереть в подворотне. — Отойди от мальчика! — Яков! Полисмен направил табельное оружие на монстра перед собой. Монстр наклонил голову, разглядывая плечи и торс мужчины, удивленно и в то же время отрешенно продолжая целиться в лежащего Сэма. — Брось револьвер! Полисмен держал его крепко, секунда — и он размозжит этот череп со свисающими черными волосами. Сэм попробовал вздохнуть, чувствуя, как быстро кровь расползается под рукавами парадной формы, которой он не успел похвастаться маме. Красные и фиолетовые пятна заплясали перед глазами, свет одинокого фонаря оторвался от своей жерди и взмыл высоко в воздух. — Мм-м, — простонал Сэм, теряя сознание. Уже не замечая, как в подворотню вваливаются другие полисмены, бьют лицом об асфальт Дьявола и поднимают на руки его самого. Хотя нет, на руки его взял Яков. Это Сэм сумел почуять, в бессознательном бреду прижимаясь тонкой щекой к дрожащей теплой груди. — Еще секунда — и Марта бы меня убила, — шептал по привычке растерянный Доротти, передавая врачам живое тело своего сына. Сына, который сегодня мог нелепо умереть по вине монстра в машине. — Ты ответишь, — пообещал он пустоте в глазах, — за все ответишь.

***

Маятник качается все ниже, хотя как это возможно? Маятник. Он же не может искривляться вниз — только вправо или влево. Северус смотрит вперед на большие часы в коробке и делает вид, что не слышит вопросов нового человека в надоевшем халате белого цвета. — Я не больной, — твердит он каждые пятнадцать минут, когда человек делает паузу, чтобы вдохнуть и попробовать убедить его снова — больной. Когда-нибудь, и этот человек сдастся, ему на смену придет другой, в таком же белом халате, сядет напротив и будет уныло твердить, мол, вы, Северус Снейп, больны и психопатичны, вы… — Вы, Северус Снейп? — прозвучало над ухом. Он медленно повернул голову и слегла приподнял бровь в удивлении: в коричневом джемпере немолодой и не старый мужчина ответил ему спокойной улыбкой. Не заискивающей. Не испуганной. — Я не больной, — поспешил ответить ему Северус, поскольку маятник на часах отмерил новые пятнадцать минут. В свою очередь, мужчина удивился: он мотнул головой, подвинул кресло в сторону, чтобы сидеть наискосок и ласково сказал: — Конечно, Вы совсем не больны. Я понял это сразу. — Правда? — Ну разумеется. Ведь и Вы считаете себя вполне здоровым? Северус воспрял духом: наконец-то ему встретился адекватный человек в застенках этой убогой больницы. — И теперь я могу идти? — О, конечно. Только если расскажете, зачем убили всех этих людей, — одним жестом доктор вынул пухлую папку и водрузил ему на колени, — помните? — Не понимаю, о чем Вы, — Северус раздраженно отвернулся: со страниц на него продолжали смотреть замаскированные морфы. — Значит, хотите и дальше разыгрывать больного? Хорошо. Я, с Вашего позволения, буду врачом. Итак, мистер Снейп, Вы у нас, — он открыл нечто вроде личного дела и зашуршал страницами, — служили в Палестине в первую волну? Наемник, значит. Нравится насилие? Запишем. — Это была вынужденная мера. — Неужели? За деньги у нас все нынче вынужденно. — Мы пошли туда, чтобы не попасть в принудительный призыв, хотели наскрести на нормальную пенсию. — Мы? — Я и… мои друзья. — Вы сделали заминку, Снейп. Не говорите мне, что они безвременно почили на Ваших глазах, это просто неинтересно. — Так и было. Их погребло под обстрелами: не дождались подкрепления всего каких-то жалких десять минут. — Надо же? Отчего тогда выжили именно Вы? С тех пор считаете себя особенным, Снейп? Северус рассмеялся натужно и хрипло, как грифелем прочертить неровную скрипучую линию по доске. Новый доктор нравился ему больше прежних — он любил отгадывать. — Особенными были они — Тит и Брэйт, но никак не я. Во мне никогда не проявлялось ничего выдающегося. — О, ну конечно! Заурядная личность, — доктор подался вперед, вжав карандаш в бумагу, — только Вы на нее не похожи, Снейп. Клиническая картина не сходится. В ответ он только пожал плечами: — Думайте, как хотите. — Значит, после этого Вы у нас сломались? Да-а, некрепкий же орешек поехал пенсию зарабатывать. — Было тяжело. Несколько месяцев даже невыносимо. Я ходил, стрелял, курил — на автомате, словно кто-то продолжал по утрам нажимать кнопку «Вкл» на башке. — И что же случилось потом? Особенное убийство? Верный товарищ? Что вернуло Вас «к жизни»? Северус вздохнул и зажмурился: эту часть истории еще никому не приходилось рассказывать, и теперь слова застряли в горле, вырвавшись полузадушенным хрипом: — Д-да. — Да? Что именно? — Гарри. Этим было сказано все. Гарри — просто Гарри с его оптимизмом, улыбкой до ушей, песнями и криками. Для него впервые хотелось сделать все и чуточку больше: достать на поле гитару — запросто, сидеть бок о бок и слушать истории — да, да, пожалуйста. И поцелуй, их первый и последний, кажется, он до сих пор чувствует на своих губах чужие — с запахом и вкусом свободы. Северус сгорбился: — О чем теперь говорить? Доктор посмотрел на него впервые внимательно, приспустив очки на краешек носа. Он отложил в сторону планшетку и прямо спросил: — Вы — гомосексуал, Снейп? — Нет. — Нет? — Я не педик. — Неужели? — он вернулся к записям. — А Гарри? Он — гомосексуал? — Да. — Вот как. А Вы, стало быть, у нас гомофоб. Необычно. И как же Вам удалось подружиться с Гарри? Северус слабо улыбнулся, сцепив пальцы рук, чтобы унять дрожь: — Его невозможно игнорировать. Понимаете, Гарри, он везде: поворачиваешь голову — и вот, эта макушка, глаза с блеском смешинок. Сидит на земле, бьет ложкой о кружку и поет какую-нибудь новую, странную песню…кажется, что-то про небо и солнце… — Значит, Вы смогли забыть о своей ненависти к геям? — Мои друзья были любовниками. Какая-то внутренняя сила вдруг оживила доктора и он подался вперед: — Неужели? Известно ли Вам, Снейп, что у гомофобов почти никогда — я бы даже сказал никогда — нет таких друзей? — Я не знал о них. — Не знали? Вероятно, они боялись Вам сказать. И как же это случилось? Перед глазами снова встала картина прижимающегося в поцелуе Брэйта: грудь, пробитая насквозь, и горячие капли крови на недвижимом лице Тита. Северус закрыл глаза: он не плакал уже очень давно, а теперь под веки словно стекло насыпали. — Они, — голос сорвался, — они… поцеловались. А потом… потом… Он не мог продолжать. Горе немым свидетелем встало за спиной. — Их убили? Северус кивнул, свесив голову. Говорить было страшно. — Да упокоятся их души, — доктор медленно перекрестился, напоследок прижав пальцы к губам, это было единственным проявлением сочувствия с его стороны. — Скажите мне, Северус, что случилось с вашим Гарри? — Расстреляли. — Палестинцы? — Нет. Свои. Случайно… — Вы не уверены в этом? Руки до скрипа вцепились в подлокотники кресла. Он вспомнил искаженное в злобе лицо Ричи, словно кто-то или что-то успело изуродовать его душу, превратив смешного, доброго парня в чудовище. Тогда-то Северус и узнал, кто такие морфы. — Это был не Ричи — я знаю, он бы никогда не убил Гарри. — Тогда что случилось? Дрогнула рука? Гарри попробовал сбежать? — Нет. Мы уже отслужили. Ждали вертолет, когда Марло — командир — перебросил на точку. Ричи был там, его рука нажала на курок и убила Гарри, но это был не он. — Поясните. — Вы служили? — Нет, — доктор хмыкнул, прочертив новую линию на листках, — не доводилось. — Тогда поверьте мне на слово: когда ты живешь так год и больше — а Ричи служил давно — перестаешь быть человеком. — Поясните. — Морфы. Вы знаете их? — Кого? — Морфы — иссушенные тела бывших людей: выглядят точно так же, ходят, общаются. Но я видел, что находится за оболочкой. Пустые глазницы, перебитые пленочками, чтобы свет не ослеплял их, горб на спине, наполненный прахом и горем — и жажда смерти. Шепчут о ней постоянно, скребут голыми деснами, и однажды, — голос снизился до зловещего шепота, — однажды убивают. Морф забрал у меня Гарри. Кабинет погрузился в тишину. Маятник на часах совершил невозможный кульбит, вытянувшись сильнее прежнего. Северус уставился на него, чтобы не видеть напряжение, сковавшее лицо собеседника — он все равно ему не поверит. — А… м-морфы… встречались Вам после? — Да. Их много. В Англии тоже. Доктор привстал с кресла, забирая пухлую папку на колени. Открыл, пролистал до середины и подсунул ему снова: — Кого Вы здесь видите? — Кожу, криво натянутую на лицо. — То есть, морфа? — Вы уже сказали. Да. — А здесь? Здесь? — посыпались вопросы, и с каждой перевернутой страницей Северус все больше мрачнел. — Зачем это? Вы мне не верите, считаете больным, — стук маятника, — но я не болен. — Нет, Северус, — осторожно начал доктор, — я объясню: Вы правы, война меняет людей, возможно, делает их жестокосердными, будит по ночам и изводит кошмарами. Но это все, все до единого — люди, военные, не морфы. Скажите мне честно: Вы любили Гарри? — Мы поцеловались. — Это серьезный шаг для Вас. Северус отвернулся: он не хотел смотреть на вытянувшиеся физиономии. Говорить о Гарри — тоже, любое упоминание его в этом кабинете пачкало крохи того светлого и единственного, что они успели пережить. — Вы помните мальчика? Сэм Смит, только-только поступил на службу. Вы стреляли в него в понедельник. Против воли ему впихнули фотографию молодого, живого морфа. Северус скривился: промазал и ранил в плечо. — А вот он, но без кителя, сравните. Новая картинка, цветная. Парень стоял на лужайке, склонившись над ротвейлером и, улыбаясь, смотрел в камеру. У него были светлые волосы и ямочки на щеках, он даже немного напоминал Гарри, может быть, отпечатком беззаботности в лице. — Похож на вашего морфа? — Нет. — Но в форме — да? Северус, — он потянулся и осторожно пожал ему руку, — Вы потеряли всех на войне, и теперь уже не осознаете, что происходит. Многих мучают кошмары, но во снах, тогда как Ваши воплотились в жизнь. Эти люди — все, в кого Вы стреляли — служили, носили форму, убивали солдат. Они напомнили Вам о смерти Гарри, верно? Но его жизнь отнял другой, по ошибке или еще как-нибудь, но другой, слышите? — Я не больной. — Нет, — грустно заключил доктор, — Вы — больны, больны больше, чем думаете. А теперь Вас ждет суд. Вы — убийца, Северус, но только не для меня. Я считаю, что Вы слишком долго страдали. Северус отпрянул, отняв ладонь, и с отчаянным гневом посмотрел в лицо перед собой, источающее жалость: — Я. Не. Больной!

***

Его перевели из больницы в одиночную камеру — люди глупы, а доктор особенно. Он ожесточенно спорил о чем-то с полисменами, но проиграл и еще долго смотрел, как по коридору ведут в наручниках исхудавшего человека с глухим, как стена, взглядом черных глаз. Теперь Северус лежал на голом полу, ожидая конца. Вдруг подул холодный ветер, пробежался по отросшим волосам и заворочался знакомым голосом в голове: — Что же ты творишь? — Гарри? — он огляделся, запрещая надежде оживить застывшее сердце. Но Гарри пришел с дыркой в груди и сел на кровать, свесив тонкие ноги. — Северус, — позвал знакомо и грустно, — не отказывайся от помощи. — Гарри, — а он и не слышал, задрожал и подполз ближе, стремясь обхватить голые лодыжки, — где же ты был… — Прошу, — неясная горечь надломила любимый голос, — я прошу тебя, расскажи им то же, что сказал в кабинете врача — он поможет. — Нет, нет, нет. Я не болен, Гарри. Они — морфы, их нужно было убить. — О, Северус, мой Северус, — прозрачная слеза скатилась по щеке, — бедный… — Обними меня. Скажи, что будешь рядом. Гарри печально улыбнулся и покачал головой: — Но ведь я уже не существую. — Пожалуйста, — Северус затрясся и заплакал, почти завыл, когда увидел, что ноги стали совсем прозрачными и худыми, — не оставляй меня одного. Гарри! — Я приду, — таяло лицо, пропадали руки и тело, пока не погасло последнее и самое любимое — зеленые, сияющие влажным блеском глаза. Северус Снейп остался лежать в одиночестве, безуспешно скребя руками холодный пол там, где раньше был его Гарри. Подошедший на шум полисмен только покачал головой: — Может быть, он и правда болен…