Dance of The Dragonwolf

      — Я думал, что нахождение Дейнерис положило конец моим поискам семьи. — сказал Эйнар отстраненным голосом, когда память перенесла его через годы и океан. — Во всем мире осталось двое Таргариенов — по крайней мере, я так думал. И вот однажды в гавань Миэрина прибыл корабль в цветах Мартеллов и Дома Таргариенов.       Деймон придвинулся к чардреву, его внимание обострилось. — Дочь Рейгара. Та, которая предположительно погибла вместе со своей матерью.       — Предположительно. — Пальцы Джона скользнули по кулону с изображением лютоволка. — Цареубийца спас ее, и она была тайно вывезена из Королевской Гавани до того, как Гора пришла за Элией. Она росла в бегах, переезжала с места на место, никогда не была в безопасности, нигде не оседала. Пока до нее не дошли слухи о Королеве Драконов за Узким морем, и она решила найти последнего представителя своей семьи.       — И ты был там, когда она прибыла.       — Я был там. — Эйнар закрыл глаза, отдаваясь воспоминаниям.        Послеполуденное солнце превратило золотую пирамиду Миэрина в яркий маяк. Джон стоял на одной из нижних террас вместе с Дейнерис, наблюдая, как торговое судно гискари входит в гавань. Позади них Миссандея переводила петицию Гильдии ткачей.       — Еще один корабль, — устало произнесла Дени. — Еще больше людей хотят того, чего мы не можем им дать.       Он уже собирался ответить, когда заметил знамена. Оранжевое солнце, пронзенное красным копьем, и трехглавый дракон Дома Таргариенов. Его сердце замерло.       — Дени, — тихо сказал он. — Это цвета «Мартеллов».       Она резко повернула голову. — Мартеллы? Чего Дорн хотел от нас?       — Я не знаю.       Они встретили посетителей в тронном зале — или в том, что считалось таковым в Великой Пирамиде. Дейнерис сидела на резной скамье, служившей ей обителью власти, Барристан Селми — по правую руку от нее, Джон — по левую. Серый Червь и двадцать Безупречных выстроились вдоль стен.       Дорнийцев было немного. Их вел пожилой рыцарь с загорелой кожей, за ним следовали двое стражников помоложе, а за ними…       У Джона перехватило дыхание.       Ей было около 19 лет, оливковая кожа говорила о дорнийском происхождении, а темные волосы волнами падали на плечи. Но именно ее глаза заставили его сердце бешено заколотиться. Фиолетовые. Фиолетовые цвета дома Таргариенов, тот самый оттенок, который он видел, когда смотрелся в зеркало.       На ней была дорожная кожаная одежда, практичная и поношенная, на бедре висел меч. Она шла как воин. Когда эти фиолетовые глаза нашли его, в их взгляде отразилось удивление.       — Ваша светлость, — сказал старший рыцарь, опускаясь на колени. — Я сир Арчибальд. Позвольте представить вам Рейнис Таргариен, дочь принца Рейгара Таргариена и принцессы Элии Мартелл.       По тронному залу пронесся шепот. Он не мог дышать, не мог думать. Дочь Рейгара. Его сестра.       Дейнерис медленно поднялась, на ее лице застыло выражение шока. — Рейнис умерла, — едва слышно произнесла она. — Она погибла вместе со своей матерью, когда Гора…       — Лорд Варис тайно вывез меня за несколько часов до этого, — перебила её Рейнис, ее голос был чистым и сильным, с легким дорнийским акцентом. — Он спрятал меня в бочке с соленой рыбой. Не слишком достойно для принцессы, но это спасло мне жизнь.       Она шагнула вперед, и Джон увидел, как напряглись ее плечи, как рука замерла на рукояти меча. — Я провела в бегах более десяти лет. Я слышала, что Мать Драконов вернулась в мир с огнем и чудесами. Я пришла посмотреть, правдивы ли эти истории. Посмотреть, жива ли еще хоть капля моей крови.       — Ты действительно она, — прошептала Дейнерис. — Дочь Рейгара.       — Я. — Ее фиолетовые глаза скользнули к Джону. — А он кто? Еще один скрытый Таргариен?       Юноша встал, и у него перехватило горло. — Меня зовут Джон Сноу. Я вырос на Севере как бастард Эддарда Старка, но я…       — Сын Рейгара. — Выражение лица Рейнис не изменилось, но в ее голосе появилось что-то холодное. — От Лианны Старк.       То, как она произнесла имя его матери — словно проклятие, словно яд на языке, — заставило Джона вздрогнуть.       — Да, — тихо сказал он.       Рейнис долго молчала. Затем она отвела взгляд и посмотрела на Дейнерис.       — Я пришла, чтобы присягнуть на верность последней настоящей королеве Вестероса, — сказала она, теперь ее голос был официальным, лишенным теплоты. — Чтобы помочь вернуть то, что было украдено у нашей семьи. Если вы примете меня.       Барристан, который все это время молчал, посмотрел на Рейнис. Его старое лицо выглядело таким счастливым, и Дени ждала, что рыцарь что-нибудь скажет. Он медленно приблизился, желая дать понять, что не собирается причинять вред предполагаемой принцессе, и как только он оказался достаточно близко. — Я до сих пор помню, как маленькая девочка дернула меня за плащ, прежде чем убежать, смеясь. Ты дочь Рейгара. У тебя его глаза.       — Так мне говорили. — Рейнис слегка улыбнулась. — Но я уже почти ничего не помню о своем отце.       — Мы поговорим. — сказала Дейнерис, на глазах у нее выступили слезы. — Нам столько всего нужно обсудить, столько потерянного времени. Миссандея, приготовь покои для принцессы Рейнис и ее сопровождающих. Самые лучшие из тех, что у нас есть.       Когда группа начала расходиться, Джон подошел к Рейнис. Она была его сестрой. Его настоящая кровная сестра, не кузина, как его родичи Старки, а та, кто унаследовала и его отца, и Таргариенов.       — Принцесса, — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал ровно. — Я знаю, это, должно быть, ошеломляет, но я бы хотел…       — Не надо. — Она оборвала его резким, как битое стекло, голосом. — Не называй меня принцессой. Не думай, что нам есть что обсуждать.       Джон остановился, как будто она ударила его. — Я просто подумал…       — Ты неправильно подумал. — Она повернулась к нему лицом, и ненависть в ее глазах была такой неприкрытой, такой абсолютной, что у него перехватило дыхание. — Ты сын Лианны Старк. Сын женщины, которая все разрушила.       — Моя мать не…       — Твоя мать, — сказала Рейнис, понизив голос до убийственно тихого, — соблазнила моего отца. Оторвала его от жены, от его обязанностей, от его детей. Из-за нее, из-за их эгоистичной страсти, Роберт Баратеон отправился на войну. Из-за нее Грbгор Клиган насиловал мою мать, пока она не умерла. Из-за нее моего младшего брата ударили головой о стену с такой силой, что у него раскололся череп.       Каждое слово было как удар кинжала. Джон почувствовал, что все они попали в цель.       — Я была маленькой девочкой, — продолжила Рейнис, ее самообладание дало трещину, ярость прорвалась наружу. — Мне приходилось скрывать, кто я такая, в течение пятнадцати лет. Я выросла, зная, что моя мать умерла, крича, что мой брат умер, не успев произнести свои первые слова. И все это потому, что Рейгар Таргариен не мог удержать свой член в штанах, а Лианна Старк не помнила, что была помолвлена с Робертом Баратеоном.       — Это не… — начал Джон, но она его перебила.       — Моя мать была его женой. Его законной женой. Она подарила ему дочь и сына. Она делала все, что от нее ожидали. И чем же она была вознаграждена? Брошена ради северянки с волчьей кровью и без здравого смысла.       — Они любили друг друга, — едва слышно прошептал Эйнар.       Рейнис рассмеялась, горько и сокрушенно. — Любовь. Как романтично. Я уверена, что моя мать находила огромное утешение в этой мысли, пока Гора насиловала ее. Я уверена, что мой брат очень ценил любовь, когда его мозг вытек на пол.       — Рейнис, — вставила Дейнерис, появляясь рядом с Джоном. — Он твой брат.       — Сводный брат, — холодно поправила Рейнис. — У нас общий отец, который предпочел его мать моей. Это все, что нас объединяет. Это все, что у нас когда-либо будет общего.       Она повернулась и пошла прочь, сопровождаемая дорнийцами. Джон застыл на месте, чувствуя, как стены пирамиды смыкаются вокруг него.       — Она не это имела в виду, — тихо сказала Дейнерис, положив ладонь ему на плечо. — Ей больно. Долгие годы прятаться, жить в страхе…       — Она говорила искренне. — Голос Джона звучал глухо. — И она права. Если бы мои родители никогда не встретились, если бы они никогда не встретились… Элия была бы жива. Эйгон был бы жив. Рейнис выросла бы принцессой, а не беглянкой.       — Ты не можешь винить себя за то, что другие делали до твоего рождения.       Но Джон винил себя. Он всю свою жизнь винил себя в бесчестии Неда Старка. Теперь на его плечи легло новое бремя — осознание того, что само его существование основано на чужой трагедии.       — Она ненавидела меня, — сказал Эйнар, открывая глаза и обнаруживая, что Деймон пристально наблюдает за ним. — С того самого первого момента она возненавидела меня за то, что я родился.       — Она была дурой, — решительно заявил Деймон. — Ты выбирал себе родителей не больше, чем она. Обвинять ребенка в грехах его отца…       — Ты можешь честно сказать мне, что не чувствовал бы того же? — С вызовом спросил принц. — Если бы кто-то, кого ты любил, умер из-за выбора, который сделал кто-то другой, мог бы ты смотреть на его ребенка и испытывать только ненависть?       Челюсть Деймона задвигалась. — Нет. Но и наказывать за это невиновного я бы тоже не стал.       — Правда? — Эйнар встретился взглядом со своим отцом. — Леди Кейтилин наказывала меня за то, что я существую. Каждый холодный взгляд, каждое напоминание о том, что я на самом деле не брат ее сына, каждый раз, когда она заставляла меня сидеть над солью или отворачивалась, когда я входил в комнату. Она наказала меня за предполагаемый позор Неда Старка.       — Она была сукой. — Тут же ответил Деймон.       — Возможно? — Джон покачал головой. — Или просто легче осуждать незнакомцев, чем признать, что все мы способны на одинаковую жестокость?       Деймон молчал, его пальцы барабанили по луке седла Темной Сестры — признак того, что он задумался, взвешивая что-то тяжелое.       — Что было дальше? — наконец спросил он. — Она не смогла бы ненавидеть тебя вечно, если бы ты…       Он замолчал, намек был ясен. Если бы они полюбили друг друга.       — Нет, — согласился Эйнар, и грустная улыбка тронула его губы. — Она не могла ненавидеть меня вечно. Но для этого потребовалось время. И кровь. И музыка.       — Музыка?       — Я к этому еще вернусь. — Джон перевел дыхание. — Первые недели после приезда Рейнис были сущим адом. Она и Дейнерис сблизились почти сразу — они обе были принцессами, выросшими в изгнании, обе выжили и научились быть сильными в мире, который хотел, чтобы они были слабыми. Но я? Каждый раз, когда я входил в комнату, она уходила. Если Дени настаивала, чтобы мы разделили трапезу, Рейнис садилась как можно дальше от меня и разговаривала так, как будто меня здесь не было.       — Ребячество, — пробормотал Деймон.       — Возможно. Но это понятно. — Эйнар поковырял кору чардрева. — Я пытался дать ей пространство, пытался притвориться, что мне не больно. Но каждый отказ, каждый холодный прием, каждый раз, когда она смеялась с Дейнерис и замолкала, когда я приближался, — это было похоже на возвращение в Винтерфелл, на то, что я был ублюдком, которого никто не хотел видеть.       — Что изменилось потом?       — Миэрин взбунтовался.       — Миэрин восстал? — Деймон наклонился вперед. — Я думал, Королева драконов завоевала город.       — Завоевала, да. Но удержать город — это совсем не то же самое, что взять его. — Голос Джона стал тверже, когда он вспомнил. — Великим Господам не понравилось, что их бывшие рабы получили свободу. Они финансировали восстание — «Сыны Гарпии», как они себя называли. Трусы, которые носили маски и нападали из тени.       — Бесчестные псы.       — Именно так называла их Рейнис. — Тень улыбки промелькнула на лице Эйнара. -Впервые с тех пор, как она приехала, я услышал, как она говорит с настоящей страстью. Она ненавидела их. Ненавидела то, что они олицетворяли.       Нападение произошло в сумерках, через три недели после прибытия Рейнис. Джон прогуливался по одному из нижних рынков Миэрина с Серым Червем и шестью Безупречными, когда воздух прорезал первый крик.       — Гарпия! — крикнул кто-то на гискарском.       Рука Джона потянулась к Длинному Когтю, когда из переулков и крыш появились фигуры в масках. Золотые маски в форме гарпий с изогнутыми клинками в руках. Их было по меньшей мере двадцать.       — Защити… — начал Серый Червь, но Джон уже был на месте.       Безупречные образовали оборонительное кольцо, их копья превратились в лес бронзовой смерти. Джон сражался рядом с ними, Длинный Коготь пел, встречаясь со сталью Гарпий. Стены окрасились кровью, а Джон сражался как зверь.       Крик сверху заставил его поднять глаза. Три гарпии вытаскивали женщину из ее дома. Не раздумывая, Джон вырвался из строя.       — Джон, нет! — Закричал Серый Червь, но тот уже карабкался вверх.       Он достиг балкона, когда одна из гарпий подняла свой клинок, чтобы ударить женщину. Длинный Коготь отрубил ему голову прежде, чем удар успел обрушиться на него. Двое других повернулись к Джону.       Он едва справлялся с собой, когда небо расколол рев.       Дракон был меньше Дрогона или Рейгаля, но не менее величественный. Красная чешуя, как свежая кровь, черные крылья. Он спикировал с вечернего неба.       Драконий огонь превратил двух гарпий в пепел, прежде чем они успели закричать. Дракон — Мераксес, должно быть, — приземлился на крышу с такой силой, что треснула черепица. А на спине у нее сидела Рейнис, ее темные волосы были растрепаны, фиолетовые глаза горели яростью.       — Ложись! — крикнула она Джону.       Он не стал спорить. Он схватил женщину и наполовину поднялся, наполовину упал на уровень улицы. Наверху Мераксес обрушил огонь, расчищая дороги от гарпий, как фермер выжигает сорняки.       Появились еще драконы. Дрогон, черно-красный, с Дейнерис на спине. Рейгаль, зеленый и бронзовый, без всадника, но отвечающий на связь Джона с ним через весь город. Три дракона обратили засаду в бегство.       Когда все закончилось, Джон стоял на улице, полной пепла и трупов, с окровавленным мечом в руке. Рейнис высадила Мераксеса неподалеку.       — Ты идиот, — сказала она, направляясь к нему. — Вот так нарушать строй. Тебя могли убить.       — Там была женщина…       — Люди всегда в опасности. — Она остановилась перед ним и впервые с тех пор, как они познакомились, по-настоящему посмотрела на него. — Но ты спас ее. Ты мог бы остаться в безопасности с Безупречными, но ты этого не сделал.       — А ты бы сделала?       У нее был такой вид, словно она с трудом сдерживала улыбку. — Нет. Полагаю, нет.       В тот вечер, когда Джон впервые вошел в столовую, Рейнис не ушла.       — У нее был свой собственный дракон, — перебил Деймон, в его голосе зазвучал интерес. — Ты не упоминал об этом раньше.       — Мераксес пришла к ней в ту ночь, когда на небе появилась красная комета, комета появилась в тот день, когда драконы Дени появились на свет, — объяснил Эйнар. — Рейнис сказала Дейнерис, что дракон просто… нашел ее. Появившийся из ниоткуда детеныш, ищущий своего всадника. Она растила его в тайне все эти годы, проведенные в бегах.       — Три дракона, затем четыре. — Деймон удивленно покачал головой. — И она сразу же рассказала об этом Дейенерис?       — В тот же день, когда она прибыла. Меня там не было — они разговаривали наедине. Я узнал об этом только позже. Выражение лица Джона смягчилось. — Три дракона для трех Таргариенов, плюс Визерион, все еще без всадника. Это должно было быть идеально.       — Но это было не так.       — Пока нет. — Продолжал Эйнар. — Сыны Гарпии продолжали наносить удары. Засады, убийства, яд. Дейнерис хотела уничтожить их, сжечь их семьи, но Рейнис… — Он остановился — Рейнис ратовала за милосердие. За суд, за справедливость, подкрепленную мудростью. Она говорила: «Моя мать умерла, потому что мужчины предпочли месть чести. Я не стану такой, как они».       — У нее было доброе сердце. — заметил Деймон.       — У нее было справедливое сердце. — твердо поправил Джон. — Есть разница. При необходимости она могла быть безжалостной — я видел, как она без колебаний сжигала гарпий, когда они угрожали невинным людям. Но она отказывалась наказывать детей за преступления их отцов. Отказалась становиться монстром, которого ее учили ненавидеть.       Они начали сражаться вместе после той первой битвы. Не намеренно, а по необходимости. Когда гарпии наносили удар, когда драконы поднимались в небо, Джон и Рейнис чаще всего оказывались бок о бок.       Она была великолепна в бою. Хотя Дейнерис была лучшей наездницей, Дени, в отличие от Рейнис, не умела владеть мечом.       — Ты становишься медлительным. — сказала Рейнис однажды днем, когда они проводили спарринг на тренировочном дворе пирамиды. Ее тренировочный клинок коснулся его ребер. — Снова мертв.       Джон отступил назад, тяжело дыша. — Ты быстрее всех, с кем я сражался.       — Красный сад Браавоса. — Она обошла его кругом. — Мой Мастер по оружию отправил меня туда тренироваться, когда мне было восемь лет. Сказал, что если я хочу выжить в мире, который хочет моей смерти, мне нужно быть не просто хорошим.       — Он был прав. — Джон заблокировал ее следующий удар, изогнулся, попробовал прием, которому Робб научил его целую жизнь назад. Она прочитала его, отступила в сторону, и ее клинок коснулся его горла.       — Уступаешь?       — Уступаю. — Он опустил меч и обнаружил, что улыбается. — Научи меня этому приему.       Рейнис, казалось, хотела что-то сказать, но нахмурилась и впилась в него взглядом. -Почему я должна помогать тебе побеждать меня?       — Потому что мы семья. — Слова вырвались прежде, чем он успел их остановить. — Потому что вместе мы сильнее, чем порознь.       Рейнис долго смотрела на него. Затем она медленно продемонстрировала движение ног.       Это стало для них обычным делом. На рассвете она проводила спарринги, обучая его дорнийским приемам, а он показывал ей северные трюки. Большую часть времени она по-прежнему была холодна, по-прежнему уходила в себя, когда возникала угроза, но враждебности стало меньше. Больше… признания.       Через три месяца после того, как она приехала, они прогуливались по одному из садов Миэрина, когда она внезапно заговорила.       — Мне было четыре года, когда они пришли за моей матерью.       Джон остановился. Она никогда раньше не высказывала ничего личного.       — Я почти ничего не помню. Я пряталась в бочке, меня тошнило от запаха рыбы, я боялась заплакать, потому что кто-то мог услышать. — Ее пальцы касались лепестков ночного цветка. — Но я помню голос моей матери. Она пела мне каждую ночь. Дорнийские колыбельные, песни о солнце и море.       — Мне жаль, — тихо сказал Джон. — Я так сожалею о том, что с ней случилось. О тебе.       — Это не твоя вина. — Слова вырывались медленно, неохотно. — Я говорила себе это неделями. Дейнерис постоянно напоминает мне. Ты их не убивал. Ты еще даже не родился.       — Но если мои родители…       — Если бы твои родители никогда не встретились, были бы живы мои мать и брат? — Она повернулась к нему лицом, и лунный свет отразился в ее фиолетовых глазах. — Может быть. Или, может быть, Роберт нашел бы другой повод для войны. Может быть, Безумный король сжег бы чью-нибудь семью. Возможно, Тайвин Ланнистер все равно послал бы Гору сделать то, что делают монстры.       Она обхватила себя руками. — Я пятнадцать лет ненавидела Лианну Старк. Ненавидела женщину, которая «украла» моего отца. Но на днях Дейнерис спросила меня кое о чем, о чем я не могу перестать думать.       — О чём?       — Она спросила, слышала ли я когда-нибудь, как поет мой отец. — Рейнис печально улыбнулась. — Я слышала истории. Говорила, что Рейгар любил музыку больше, чем сражения, и часами играл на своей арфе у реки. Что он был нежным, печальным и исполненным пророчеств.       — Мейстер Эймон сказал то же самое.       — Я так долго злилась. Было легче ненавидеть, чем признать, что, возможно… возможно, они действительно любили друг друга. Что в смерти моей матери никто не виноват, кроме монстров, которые ее убили.       Джон не знал, что сказать. Он медленно потянулся к ней, давая ей время отстраниться, и положил руку ей на плечо.       Она не отстранилась.       — Я пытаюсь, — прошептала она. — Не ненавидеть тебя. Видеть тебя вместо нее. Это… это было сложнее, чем я думала.       — Не торопись, — сказал Джон. — Я никуда не уйду.       — Шесть месяцев, — сказал Энар отцу. — Шесть месяцев медленного прогресса. Вместе тренировались, вместе сражались, постепенно учились быть братом и сестрой, а не незнакомцами. И вот однажды ночью все изменилось.       — Что случилось?       — Был пир. Празднование после того, как мы, наконец, захватили лидеров Сынов Гарпии. Дейнерис была в приподнятом настроении, город праздновал, и кто—то — я не помню кто — спросил, знает ли кто-нибудь какие-нибудь песни.       Брови Деймона поползли вверх. — Ты пел.       — Я не хотел. Но Дейнерис настояла, и отказываться было бы невежливо. Голос Эйнара смягчился от воспоминаний. — И я спел. Старая песня, которую я слышал в Винтерфелле, когда был мальчишкой. «Дженни из Старых Камней».       Голос Джона разносился по залу. Он никогда особо не ценил свое пение — просто иногда так делал, когда был один.       В зале воцарилась тишина. Даже слуги перестали двигаться. Джон не открывал глаз, погрузившись в мелодию, в воспоминания о Винтерфелле и семье, которую он потерял.       Когда затихла последняя нота, он открыл глаза. Дейнерис улыбалась, по ее щекам текли слезы. Но именно от Рейнис у него перехватило дыхание.       Она плакала. Это были не тихие слезы, а открытое, искреннее горе. Она прижала руку ко рту, а все ее тело сотрясала дрожь.       — Рейнис? — Джон встал, обеспокоенный. — Ты…       Она убежала. Просто повернулась и выбежала из зала, оставив за собой ошеломленную тишину.       Он, не задумываясь, последовал за ней и догнал ее в одном из открытых садов пирамиды. Она стояла на краю, глядя на город, ее плечи вздымались от рыданий.       — Мне жаль, — сказал он, осторожно приближаясь. — Если песня расстроила тебя…       — Ты говоришь как он. — Ее голос был прерывистым, хриплым. — Дейнерис говорила мне, но я не слышала… ты говоришь в точности как он. Я с трудом могу вспомнить его, но… слышу тебя сейчас. Ты напомнил мне о многих песнях, которые он пел для меня.       — Рейнис…       — Прости меня. — Внезапно, в отчаянии, она преодолела разделявшее их расстояние. -Мне так жаль, что я так с тобой обошлась. Ты мой брат. Моя кровь. И я была жестока с тобой, потому что была слишком зла, чтобы не обращать внимания на собственную боль.       — Ты не обязана…       — Да, я хочу. — Она схватила его за руки и крепко сжала. — Ты потерял свою мать. Ты вырос бастардом, к тебе относились так, словно ты был хуже всех вокруг. Ты потерял братьев и сестер, ты потерял свой дом, ты потерял все, как и я. И когда ты, наконец, обрел семью, я заставила тебя снова почувствовать себя ненужным.       — Тебе было больно, — сказал Джон. — Я понимаю.       — Понимание еще не значит, что все правильно. Она подошла ближе, и он смог разглядеть каждую черточку ее лица, так похожего на его собственное, фиолетовые глаза, которые они оба унаследовали, черты Таргариенов, унаследованные от их отца. — Я хочу попробовать еще раз. Быть твоей сестрой, по-настоящему. Если ты позволишь мне.       Джон притянул ее в объятия. Она прильнула к нему, как утопающий к плавнику, и они стояли так, пока луна поднималась над Миэрином, два заблудившихся Таргариена, нашедших дорогу домой.       — После той ночи она изменилась, — сказал Эйнар, и его голос дрогнул от волнения. -Перестала быть холодной, перестала держаться на расстоянии. Мы могли часами говорить обо всем на свете. Она рассказала мне о том, как росла, скрываясь, о том ужасе, что никогда не чувствовала себя в безопасности. Я рассказал ей о Винтерфелле, о Стене, обо всех жизнях, которые я прожил.       — И ты влюбился, — тихо сказал Деймон.       — Не сразу. В течение нескольких месяцев это была просто… братская привязанность. Радость от того, что у меня есть семья, которая понимает меня. Но потом… Джон помолчал. — Мы охотились на повстанцев в холмах за пределами Миэрина. Только мы вдвоем и наши драконы. Мы проследили за ними до системы пещер и вошли внутрь пешком, пока драконы ждали снаружи.       — Опасно.       — Очень. — Мятежников оказалось больше, чем мы думали. Мы пробились, но Рейнис получила удар клинком в бок. Не глубоко, но сильно кровоточит. Я вытащил ее, вернул Мераксес, и мы полетели на поляну, чтобы обработать рану.       — Не двигайся, — сказал Джон, его руки дрожали, когда он прижимал ткань к ее боку. Кровь просачивалась сквозь ткань, несмотря на его давление.       — Все не так уж плохо, — сказала Рейнис сдавленным от боли голосом.       — У тебя идёт кровь.       — У меня бывало и похуже. — Она попыталась улыбнуться. — Ты бы видел, что произошло в Волантисе, когда… — Она вздрогнула, когда он надавил сильнее.       — Прекрати болтать. Побереги силы.       — Джон. — Ее рука накрыла его руку. — Посмотри на меня.       Он встретился с ней взглядом и увидел, что она улыбается, несмотря на боль.       — Спасибо тебе, — тихо сказала она. — За то, что защищаешь меня. За то, что был рядом. За то, что был моим братом.       — Всегда, — пообещал он.       — Я люблю тебя. — Слова были простыми и честными. — Я не часто говорю тебе об этом, но я это делаю. Ты самый лучший брат, о котором я только могла мечтать.       Джон почувствовал, как что-то дрогнуло у него в груди. То, как она смотрела на него, теплота в ее глазах, доверие…       — Я тоже люблю тебя, — сказал он.       Она притянула его ближе, прижавшись лбом к его лбу. Они лежали так, дыша вместе, пока кровотечение не остановилось и мир не начал вращаться.       Поцелуй состоялся через месяц после этого. Поздно ночью они были одни в пирамиде, обсуждая стратегию вторжения в Вестерос. Разговор перешел на личные темы, на страхи и надежды.       — Я никогда не думала, что у меня будет такое, — сказала Рейнис, ее рука нашла его руку на карте, которую они изучали. — Семья. Безопасность. Кто-то, кто понимает.       — Я тоже не думал.       — Джон… — Она посмотрела на него, и он увидел в ее глазах тот же запутанный клубок эмоций, с которыми боролся сам. — Что мы делаем?       — Я не знаю, — признался он.       — Мы не должны…       — Я знаю.       — Это неправильно…       — Я знаю.       — Тогда почему я хочу… — Она замолчала, прикусив губу.       Джон принял решение за них обоих. Он медленно наклонился, давая ей возможность отстраниться, и прижался губами к ее губам.       Она не отстранилась. Вместо этого она поцеловала его в ответ, яростно, отчаянно и уверенно. Ее руки запутались в его темных волосах, притягивая его ближе, и он потерялся в ее вкусе, ощущении ее тела.       Когда они, наконец, оторвались друг от друга, оба тяжело дыша, Рейнис прижалась лбом к его лбу.       — Это безумие, — прошептала она.       — Да.       — Мы еще пожалеем об этом.       — Возможно.       — Мне все равно. — Она снова поцеловала его, на этот раз нежнее. — Меня не волнует ничего, кроме этого. Кроме тебя.       Эйнар замолчал, по его лицу текли слезы. Деймон протянул руку и сжал плечо сына.       — Ты любил ее, — просто сказал он.       — Всем, что у меня было, — ее и Дейенерис, — прошептал Джон. — Она была моей сестрой, моим партнером, моей второй половинкой. И я потерял ее, потому что был недостаточно силен, недостаточно умен, чтобы предвидеть, что будет дальше.       — Что случилось? — Спросил Деймон.       Эйнар поднял глаза, встретившись взглядом с отцом, и он увидел в них такое глубокое горе, что у него перехватило дыхание.       — Дом Мартеллов случился, — сказал Эйнар ледяным голосом. — Оберин Мартелл. И я узнал, что некоторые яды убивают медленнее, чем другие.       — Рейнис хотела встретиться с ними, — продолжил Джон глухим голосом. — Семья ее матери. Люди, которые должны были защитить Элию, которые должны были отомстить за нее.       — Она никогда не встречала их раньше? — Удивленно спросил Деймон.       — Никогда. Она провела пятнадцать лет в бегах, скрываясь, нигде не задерживаясь надолго, чтобы наладить связи. Дом Мартелл даже не знал, что она жива — Варис хорошо хранил этот секрет. Пальцы Эйнара впились в землю рядом с ним. — Когда мы начали планировать вторжение в Вестерос, Рейнис предложила обратиться к Дорну. У них была причина ненавидеть Ланнистеров, причина желать мести. Это имело стратегический смысл.       — И вы согласились?       — И Дейенерис, и я это сделали. Нам нужны были союзники. Границы были неопределенными, Штормовые земли были верны Станнису Баратеону, Западные земли были сердцем Ланнистеров. Но Дорн… Он покачал головой. Дорн вспомнил. Они помнили крики Элии, помнили разбитый череп малыша Эйгона. Мы думали, что их ненависть к Ланнистерам перевесит все остальное.       — Вы ошиблись.       — Я о многом думал неправильно. — В голосе принца появилась горечь. — Мы отправили воронов из Миэрина. Рейнис сама написала письмо, объяснив, кто она такая, и предоставив доказательства. Принц Доран Мартелл ответил через несколько недель. Он был осторожен — потребовал, чтобы мы встретились на Драконьем Камне, как только приземлимся в Вестеросе, на нейтральной территории, где предательство было бы затруднено.       — Мудро с его стороны.       — Очень мудро. Мы согласились. Через месяц после того, как мы покинули Миэрин со своим флотом, после того, как мы взяли Драконий камень без сопротивления, дорнийские корабли прибыли в Черноводную бухту.       Тронный зал Драконьего камня был построен самим Эйгоном Завоевателем из древнего камня и украшен резьбой в виде драконов. Эйнар — теперь он носил это имя, оставив Джона Сноу в Эссосе — стоял с Дейнерис по одну сторону и Рейнис по другую. Снаружи на крепостных стенах восседали три дракона, их было видно из окон. Демонстрация силы.       Дорнийцы вошли. Во главе их шел человек в кресле на колесиках, его ноги были скрючены и бесполезны, но его темные глаза были остры, как обсидиан. Принц Доран Мартелл, лорд Солнечного Копья.       Рядом с ним шла сама смерть.       Принц Оберин Мартелл воплощал в себе все, о чем говорилось в песнях, и даже больше. Высокий, стройный, он двигался как готовая к броску гадюка. В темных волосах серебрилась седина, кожа была оливкового цвета, а глаза горели яростью. На нем были легкие доспехи, несмотря на то, что это была дипломатическая встреча, и при нем было видно восемь кинжалов — вероятно, вдвое больше спрятанных.       За ними шли другие — рыцари, советники, стражники, — но внимание Джона было приковано к Оберину. Красному Змею.       — Ваша светлость, — сказал Доран. — Мы пришли по вашему приглашению.       — Принц Доран. — Дейнерис спустилась с трона — она настояла на официальном приеме. — Спасибо, что согласились приехать. Поддержка дома Мартелл была бы…       — Это правда? — Оберин прервал ее, его голос был острым, как лезвие. Его глаза остановились на Рейнис. — Ты действительно дочь Элии?       Рейнис шагнула вперед, выпрямив спину и высоко подняв подбородок. — Я Рейнис Таргариен, дочь принца Рейгара Таргариена и принцессы Элии Мартелл. Варис тайно вывез меня из Королевской Гавани за несколько часов до того, как сир Григор Клиган пришел за моей матерью.       Что-то дрогнуло в выражении лица Оберина. Он шагнул к ней, и все Безупречные в комнате напряглись. Но он остановился всего в нескольких футах от нее, изучая ее лицо. На мгновение воцарилась долгая тишина. Оберин продолжал смотреть на Рейнис, затем его глаза затуманились.       — У тебя ее лицо, — прошептал он. — Лицо Элии. Я думал, что увижу его снова.       — Дядя, — тихо позвала Рейнис, и Эйнар услышал надежду в ее голосе, отчаянную потребность в семье.       Оберин протянул руку и нежно, почти благоговейно коснулся ее лица. — Дочь моей сестры. Живая. Все эти годы я думал… Он притянул ее к себе, и Рейнис обвила его руками, по ее лицу текли слезы.       Джон почувствовал, как что-то оборвалось у него в груди. Это было то, что ей было нужно. То, что она заслужила.       Затем Оберин посмотрел на него поверх плеча Рейнис, и Энар почувствовал, как облегчение превращается в лед.       Ненависть в этих глазах была абсолютной. Не гнев, не просто неприязнь — чистое, неразбавленное отвращение.       — И кто же это, — спросил Оберин, его голос был по-прежнему мягким, но с нотками отравленной стали.       Рейнис отстранилась, вытирая глаза. — Это Эйнар Таргариен. Мой сводный брат. Сын Рейгара от…       — Лианны Старк. — Голос Оберина мог бы заморозить Узкое море. — Да. Я вижу это. У него взгляд бастарда. Черты Таргариена с северным колоритом.       — Я не бастард, — тихо сказал Эйнар. — Мои родители были женаты…       — Из-за твоих родителей моя сестра умерла, крича от боли. — Оберин отпустил Рейнис и направился к Эйнару. — Рейгар Таргариен, этот помешанный на пророчествах дурак, у которого были жена и двое детей, решил, что ему нужна другая. Решил, что его законные клятвы, его честь, его семья ничего не значат по сравнению с его драгоценными песнями и мечтами.       — Все было не так…       — Нет? — Рука Оберина потянулась к одному из его кинжалов. — Тогда расскажи мне, мальчик, как это случилось? Разве твой отец не бросил свою жену, чтобы ухаживать за девушкой с Севера? Разве он не оставил Элию одну в Королевской Гавани с двумя маленькими детьми, пока сам играл в любовь? Разве не из-за его действий началась война, в результате которой погибли тысячи людей?       — Моя мать не просила ничего из этого…       — Твоя мать была глупой девчонкой, которая думала, что любовь важнее долга! — Самообладание Оберина дало трещину, ярость прорвалась наружу. — У нее был жених. Роберт Баратеон был пьяницей и дураком, но он был ее женихом. Вместо этого она сбежала с женатым мужчиной и дала себя убить. Из-за нее погибла моя сестра. Из-за нее погиб мой племянник. И теперь я должен улыбаться и мириться с тем, что ее щенок стоит передо мной и называет себя принцем?       — Хватит! — Голос Рейнис разнесся по тронному залу, как удар хлыста. Она встала между Оберином и братом, ее фиолетовые глаза горели яростью, такой же, как у ее дяди. — Дядя, остановись. Я не позволю тебе говорить с ним в таком тоне.       Оберин уставился на нее, шок частично сменился яростью. — Рейнис…       — Нет, — она подняла руку. — Я знаю, что случилось с моей матерью. Я знаю, что сделал мой отец. Но Эйнар не его отец. Он ни о чем таком не просил. — Ее голос слегка дрогнул. — И он мой брат. Моя кровь. Если ты хочешь, чтобы я был в твоей жизни, ты будешь относиться к нему с уважением.       — Он — доказательство того, что…       — Он такая же жертва обстоятельств, как и я! — Руки Рейнис сжались в кулаки. — Я месяцами ненавидела его за то, что он существует. Месяцы обвиняла его в преступлениях, совершенных еще до его рождения. Я была неправа. И ты тоже.       — Оберин. — Голос Дорана прорвался сквозь напряжение, тихий, но властный. — Достаточно.       Змей повернулся к брату, на его лице ясно читалось недовольство. — Доран…       — Я сказал достаточно. — Принц подался вперед, встав между Мартеллами и Таргариенами. Он посмотрел на Дейнерис с извиняющимся выражением лица. — Ваша светлость, пожалуйста, простите моему брату его… страсность. Он много лет переносил это горе.       — Я понимаю его, — холодно сказала Дейнерис. — Но я не потерплю неуважения к своему племяннику в моем собственном доме.       — И вы не должны. — Доран склонил голову. — Оберин, извинись.       Долгое мгновение тот стоял неподвижно, сжимая челюсти. Затем, сделав, казалось, невероятное усилие, он заговорил. — Я прошу прощения, ваша светлость. Мои слова были… неуместны.       Это было не слишком похоже на извинение, и ненависть в его глазах, когда они скользнули к Джону, не потускнела, но это было уже что-то.       — Мы пришли сюда, чтобы обсудить союз, — спокойно продолжил Доран. — Чтобы поговорить об уничтожении дома Ланнистеров и восстановлении дома Таргариенов на их законном месте. Можем ли мы продолжить это обсуждение?       Дейнерис переглянулась с Эйнаром и Рейнис, затем медленно кивнула. — Мы можем. Но позвольте мне внести ясность: поддержка принца Дорана—Дорна приветствуется, но не ценой достоинства моей семьи.       — Понял, ваша светлость. — Глаза принца нашли Джона. — Принц Эйнар, я знал вашего отца, хотя и недолго. Рейгар был… сложным человеком. Человеком, разрывавшимся между долгом и пророчеством, между любовью и ответственностью. Его выбор имел ужасные последствия, и эти последствия сильнее всего сказались на невинных людях. — Он остановился — Ты не несешь ответственности за его выбор. И хотя боль Оберина реальна, его гнев не должен обрушиваться на тебя.       — Благодарю вас, принц Доран, — тихо сказал он.       Доран повернулся к Рейнис. — И к тебе, племянница. Нам с тобой нужно многое обсудить. О твоей матери, о семье, о годах, которые ты потеряла. Его голос смягчился. — Прости, что мы не смогли найти тебя раньше. Мне жаль, что тебе пришлось так долго скрываться.       После этого встреча продолжилась, перейдя к обсуждению войск и снабжения, стратегических целей и политических союзов. Но Эйнар не мог избавиться от ощущения, что Змей все время смотрит на него, полыхая ненавистью.       И когда Оберин улыбнулся — холодной улыбкой гадюки, — Эйнар почувствовал, как что-то темное поселилось у него в груди.       Этот союз будет стоить им дорого. Он просто еще не знал, чего именно.       — Оберин так и не простил меня, — сказал Эйнар Деймону. — Даже после того, как Рейнис защитила меня, даже после попыток Дорана примириться. На каждом военном совете, на каждом стратегическом совещании он находил способы подорвать мою репутацию. Хитрые способы, которые нельзя было оспорить напрямую, но которые давали понять, что он видит во мне врага, маскирующегося под союзника.       — А Рейнис?       — Оказалась в центре событий. — Голос принца был полон застарелой боли. — Она любила своего дядю, ей нравилось иметь семью, но и меня она тоже любила. Это терзало ее, она пыталась преодолеть эту пропасть.       — Тебе следовало бросить ему вызов, — сказал Деймон. — Заставить его заткнуть рот сталью.       — Рейнис умоляла меня не делать этого. — Джон посмотрел на своего отца. — Она наконец-то нашла семью своей матери. Как я мог лишить ее этого, убив ее дядю?       Выражение лица Деймона слегка смягчилось. — Ты любил ее больше, чем свою гордость.       — Я любил ее больше всего на свете. — Голос Эйнара дрогнул. — И именно поэтому то, что произошло потом, полностью уничтожило меня. Потому что я думал, что любви будет достаточно. Я думал, что если мы просто выиграем войну, займем трон, установим мир — все получится.       — Но этого не произошло.       — Нет, — прошептал принц. — Потому что, пока я наблюдал за явной ненавистью Оберина, я пропустил настоящую угрозу. Того, кто улыбался и приветствовал нас с распростертыми объятиями и отравленным вином. Принцесса Арианна Мартелл.