Говорят, мы бяки-буки

1989 _____________ Князев разлепил глаза и поднял голову. Поморщился. Фу, блин. Аж заспанки в глазах появились. А почему? А потому что по ночам спать надо, а не куролесить. Ночью еще и свет отрубили. Сидел романтично — при свечах — с блокнотом. Чаевничал. Упорно не хотел идти утром на пары, пусть, говорит, сами к нему идут. Мать посмотрела строго — шутку не оценила. Андрюш, говорит, дурак ты дураком будешь, покажись хоть в училище, пусть полюбуются. Андрюша посмеялся: да я и так дурак дураком, куда уж дальше. Мама тоже улыбнулась, но из дома выпроводила. Жестокая женщина, непреклонная. Обивать подъезды не хотелось, холодно на улице еще, по-весеннему так. Шарахаться по улицам тоже как-то не весело. Пришлось тащиться и грызть гранит науки. Вернее, лениво так пожевывать, в ползуба. А по чему пара-то? То ли материаловедение, то ли еще какая — все одно. Преподаватель вещает тухло, слушать невозможно, зато поспал. Хоть какой-то толк от этих материалов. Да что там изучать-то уже, сколько можно? Неужели только на них, охлопетов, одна надежда. Взгляните только на наших будущих светочей реставрационного ремесла. Один сидит в носу ковыряется, происходящее в носу явно интереснее материаловеденья. Из соплей такого можно соорудить, что ахнешь (Андрей это по своим убойным простудам знал, когда платки стирал). Второй упорно что-то пишет подрагивающей от напряжения рукой, аж венка на виске вздулась. Помрет быстрее, чем доучится. Но надо запомнить. У этого нервного точно конспекты будут. Лопух какой-то исполнительный. Если вовремя подвалить, можно будет уломать на скатать ближе к экзаменам. Андрей лениво вывел в тетради «у лопуха с венкой есть конспекты по мат-веду» и жирно так обвел. Задумался. Изобразил маленькое тельце с огромной головой. Так точно потом вспомнится, о ком речь. Большой мозг у него. Наверное, даже больше, чем у дельфина. Аж вены вылезли наружу пощады просить. И очки. Очки. Прямоугольник, прямоугольник, линия. Похож, засранец. Еще один сокашник сидит спит с открытыми глазами. Мух ловит. Остальные тупят куда-то в пространство в вечность. Ну скучно же им этот материал по материалам слушать, реально скучно. Такое занудное только этот Дельфин, небось, и уловит своим большим мозгом. Смертным так-то эти высокие вибрации недоступны. Князев опять залип на ковыряшку в носу. Интересно, он там клад ищет? Или потерял чего? И не стыдно человеку. Перед ним за третьей партой сидит еще один чудик — Горшенев, кажется. Князев так редко на пары ходит, что едва ли правильно запомнил. Пару раз того звали Шутом Гороховым, под фамилию. Реально чудик, но Андрею он заочно понравился. Дурной, наверное, прикольный такой — в каких-то своих атмосферах летает, от души у него все выкрутасы идут. От сердца прямо. Вот он — красавец — сидит карандашом в зубах ковыряется. Удивительная грация в каждом движении — на жопе ровно усидеть ни минуты не может. Все ему интересно, всех задолбать хочет. Крутится постоянно. А ведь приличным человеком казался попервой. Это хорошо, что только казался. С этими дельфинами ж можно и со скуки помереть. А тут вон — передние зубы в грифеле, елозит по стулу. Не лохматый, но на полпути. Между ним и, так сказать, сопартийцем, лежит что-то. Пенал вроде. Коробок прямоугольный деревянный. Андрей невольно наблюдает за тем, как Миша его пальцами постоянно раскручивает, туда-сюда по парте гоняет. Оставляет вроде в покое, съезжает слегка под парту, ногой подергивает, подошва делает стук-стук-стук. Препод напрягается, косит одним глазом на Горшенева, вторым — в свою книжку. Пенал сиротливо лежит себе на парте, так и просится в руки. Князев моргает: пенал бесследно исчезает. Андрей невольно начинает искать этот гвоздь программы взглядом. Нигде нет. В тишине на фоне гундящего преподавателя раздается суфлерский шепот: — Это что за цыганские фокусы, Миш? — сосед Горшенева поворачивается и смотрит на Мишу. Долго. Молча. Мишиного лица не видно, но спустя пару секунд пенал материализуется обратно. Князев едва сам не заржал, но удержался. Реально цыганские фокусы. Краем глаза он видит, как лицо преподавателя нервно дергается. Тот поправляет очки. Сосед пихает Горшенева плечом, Миша издает что-то вроде «гыгыгы», и терпение преподавателя заканчивается: — На заднюю парту. Горшенев. Сейчас же. Вот так и закалялась сталь. Горшенев выпендриваться не стал, голову опустил, глаза потупил, но взглядом ощупал фронт грядущих работ. Князева, оторвавшегося от коллектива на одну пустую парту, в том числе. А зрелище там было то еще: помятый, лохматый, карандаш за ухом, след от рукава на щеке, небось еще и мешки под глазами. Для дополнения образа Андрей еще и щеку почесал, чтоб сразу видно было — только проснулся человек. Я, задумался Князев, тоже хорош. Последние минут тридцать мордой в парту пролежал за широкой спиной однокурсника — дай боже ему здоровья и детишек, это ж надо такую спину к шестнадцати отрастить — слюни пуская. Ни слова с занятия не вынес, но зато на дельфинов и цыганские фокусы посмотрел. Уже день, стало быть, прожит не зря. Миша проволочился между рядов макарониной бестолковой, сел — нет, завалился! — за соседнюю парту и вроде бы замолчал. Разболтанный, но в целом вроде безобидный. Хотя Князев на днях видел, как этот безобидный на пацана одного накинулся, когда тот к девчонке какой-то приставать пытался — за попу хватанул. Девочка испугалась, Миша разозлился, будто попа была не девичья, а его личная. Их быстро растащили — оба были комплекции «дунешь — улетит», но уважение в душе князевой закралось. Истинный джентльмен, не чета этим всем. Князев тряхнул головой — с уха свалился на тетрадь карандаш. Чего бы такого выдать интересного. Придумалось быстро. Лохматая рожица быстро обросла контекстом — вот вам платок на голове, серьги, грабли раскинутые в мистическом пасе и самое главное — стеклянный шар на подставке. Ну прям этот из бременских, который «бяки-буки» пел. Разбойник-цыганка. Андрей кончик карандаша об язык смочил, провел жирную стрелку к разбойнику и написал большими печатными «ТЫ». Поднял тетрадь повернул Горшеневу. Долго ждать не пришлось. Андрей взглянул на Горшенева, Горшенев — на Андрея. Встретились взглядами. Заржали. Вслух и громко. На том их обоих из кабинета и выгнали. Горшенева за то, что препода раздраконил, а Князева так — за компанию, наверное, чтобы Мише там прохлаждаться не скучно было. Остальные на покидающих кабинет смотрели с молчаливой завистью.