Говорят, мы бяки-буки

— Как ты? — голос звучал как сквозь вату, словно откуда-то издалека. — Поешь, — его осторожно потрепали по волосам, он открыл глаза. На столе словно из ниоткуда материализовалась тарелка супа. Андрей молча подпер голову кулаком, затем прижал костяшки к губам. Крепко так. — Андрюш, — скрежетнул табурет, мама положила рядом с тарелкой ложку и кинула обеспокоенный взгляд. Так умеют смотреть только матери. Князь отмер, потер подбородок и вплел пальцы в волосы. Подросли. Не успели их обкромсать еще раз. — Ты в порядке? — снова осторожное прикосновение, но уже к плечу. — Да, мам, — голос подсел. Почему-то возникло ощущение дежавю. Будто такое с ним уже происходило, что-то такое же, но другое. Тревога в чужих глазах, раскалывающаяся голова. — В порядке. Дембельнулся он красиво, если не сказать — знатно. По-княжески, воистину. Кто бы мог подумать, что вернется в родное Купчино на полгода раньше. Первое, что Андрей увидел, очнувшись: маму. Она сидела у больничной койки и сжимала его ладонь в своих сухих теплых пальцах. Мама обернулась и кого-то позвала, Князь не разобрал, что именно она сказала. Глаза закрылись, раздались чьи-то голоса, как сквозь стену. Вот эту «картонную» стенку, сквозь которую слышно, как соседи на кухне спорят. Слов не разобрать, лишь интонации. Словно разучился понимать человеческую речь. Словно… Андрей прислушался к себе — глухо. Ни волнения, ни страха, ни боли. Безразличие. Какое-то глухое, плотное, как стук по кирпичной стене. Опять стенные метафоры. Ну разучился и разучился, что уж теперь. Он снова приоткрыл глаза. После рекламной паузы на сцене появились новые действующие лица: мужчина и женщина в медицинских халатах. Андрей почувствовал, как прогнулся матрас у ног. Кто-то подсел. «Шурка… — Андрей попытался улыбнуться, но лицо, казалось, не слушалось. Откуда в палате взялся Саша Балунов, он даже не задумался, это было не важно. — Как там все?.. — Князь едва себя слышал, сил говорить не было, но он был обязан задать главный вопрос. — Как Миха? — он снова закрыл глаза. Голову морочила мертвецкая сонливость. Как будто тебя после бессонной ночи будят к первому уроку или первой паре, а ты отмахиваешься и пытаешься выиграть себе еще пару-тройку минут сна. Хотелось стереть себя ластиком, чтобы больше никогда не просыпаться, остаться в этой неге, где нет ничего, лишь погруженный в вечность ты. Просто спать-спать-спать. — Он давно не писал», — губы пересохли и противно слипались. Тогда Князь не дождался ответа и уснул. Следующее пробуждение было не таким приятным. Была боль. Он подорвался с криком среди ночи, дернулся, случайно вырвав иглу капельницы, когда схватил себя за запястье. Суставы болели. Дико, словно кто-то методично выламывал ему руки и ноги. Все тело словно свело судорогой. Андрей скорчился на кровати, сбивая одеяло и взвыл, прижимая колени к груди. Кто-то схватил его за плечо и попытался уложить на спину, в палате загорелся свет, послышались шаги. Судя по скрипу, с соседних кроватей тоже кто-то вскочил. «…Держите руки и ноги, крепко!» — а вот и человеческая речь. Его схватили в несколько рук и попытались зафиксировать. Как же больно, хотелось вырвать суставы нахрен, разбить их чтобы не чувствовать этой ломающей страшной боли. Левую руку крепко прижали к одеялу и, кажется, придавили коленом к матрацу. В локтевом сгибе кольнуло. «Катетер слетел, — голос спокойный, но напряженный, как перетянутая струна. — Дексаметазон давай… Держи крепче!» Андрей стиснул зубы, чтобы позорно не заскулить на глазах у всей честной толпы. Как-то не по-мужски это. Хотя ощущения были такие, будто он мучительно умирает. Рядом что-то зявкнуло о металл, покатилось, как те шарики на потолке, которые соседи будто бы по полу катают каждый вечер, задолбали. Запястье сдавили так, что пальцы начали неметь и, казалось, раздуваться. Он снова дернулся, кто-то вжал его голову в подушку крепко так, качественно, сволочь, надавив на влажный от пота лоб. «Андрюх, тихо, — Шура. Значит, не приснилось. — Тихо, — повторил он. Его спокойный голос немного привел в чувство. — Все нормально будет… пройдет.» Перед глазами белело от нестерпимой боли, веки казались горячими, глаза под ними словно запекались, как в духовке. Грудь содрогнулась, Андрей понял, что судорожно всхлипывает. Он не мог контролировать свои руки, кисти сводило, пальцы напряженно царапали простыню. «…да чтоб я знал, — ответил на чей-то тихий вопрос врач, державший его левую руку и звеневший ампулами. — Впервые такое вижу. Может, психиатрия какая?» «Не впервые, — женский голос приблизился. — Тогда…» «Мать вывели?» — перебили ее. «Да.» «А что случилось, когда было то самое не впервые? — хватка Балу была крепкой, но голос — таким ровным, обычным. Будто они на кухне, где добыть бухла, обсуждают. — Лежи спокойно, Князь.» «Летальный», — девушка это прошептала, видимо, чтобы не тревожить больного, но Андрей услышал. Шура резко выдохнул: «С ним так же было?» «Нет, но тоже странно — впал в кому без причин и не вернулся, Андрей ваш вроде оклемался, но это все так… нетипично. Если бы не было до этого случая похожего, мы бы его отправили на обследование… ну, по психиатрии», — снова шепот. Виноватый. Суфлерский. Да кто вас так шептать учит… Сил вырываться не осталось, но потихоньку отпускало. Андрей приоткрыл глаза, все плыло — оказалось, руку снова замотали бинтом, из локтевого сгиба торчала ведущая к капельнице трубка. «Причем анализы все в порядке, как и тут, были, парень просто…» Теперь, сидя на кухне дома, Князь постоянно прокручивал в голове этот разговор. Снова. Снова. Снова. Через пару дней ему стало лучше, все это время Балунов и мама провели в местном военном городке как родственники военнослужащего. Оказалось, потеряв сознание, Андрей здорово так треснулся головой о бетонный пол и заработал сотрясение, но ту боль это не объяснило. Князь бы никогда в жизни это не озвучил, но ему было страшно. Страшно, что оно вернется так же внезапно, как тогда. Страшно проснуться ночью дома с криком. Страшно напугать маму. Страшно разбудить соседей, которые вызовут ментов или начнут ломиться в дверь. Момент потери сознания вспоминался смутно. Кажется, он был в наряде. Все шло своим чередом, но в какой-то момент в глазах потемнело. Дальше воспоминания обрывались. Если бы он понимал, что именно с ним происходило, все это было бы не настолько пугающим и диким. Андрей последние двое суток в Купчино и практически все время в поезде, сидел, молча смотря перед собой. Двигаться было тоже страшно из-за фантомной боли. Не такой сильной, но будто бы реальной. Шурка, благо, не пытался сочувствовать, нарезал свою воняющую на весь плацкарт колбасу, клал на крошащийся батон и пихал Князю практически в рот. «Ты не ел нормально неделю, хватит воротиться», — всучив все-таки бутерброд, приподнял брови он. Для Андрея такое состояние было новым. Не было сил ни говорить, ни шутить, ни рисовать. Тетрадь, надыбанная в военке, лежала перед ним, вся такая обычно манящая, ждущая разрывающих голову, набившихся туда, как в час пик в маршрутку, идей. Но он не чувствовал ничего. Он бы спокойно выкинул сейчас ее в окно. Потом бы пожалел, но это бы было потом. Балу честно пытался его растрясти — подсел, несильно пихнул в плечо, рассказывал про ТаМтАм, про новый проигрыватель, про то, как ребята из «Вибратора» одалживают им свои барабаны, о том, как бухой Пор подрался с каким-то бомжом у метро за найденную полупустую пачку сигарет, а потом ходил с подбитым глазом. Вот это драматическая постановка, вот это конфликт между персонажами! Нашептывал Шурка все это тихо, перекинув руку Князю через шею, крепко сжимая его плечи. Понизил голос, чтобы не слышала мама. О последнем точно. Андрею казалось, что мама лишь делала вид, что не разбирает рассказы гудящего Балу. Вряд ли ей сильно хотелось знать про драку Щиголева с бомжами. Меньше знаешь — крепче спишь. Андрей и рад бы был что-то на байки ответить, но все они, казалось, усасывались в черную дыру. Он улыбнулся истории про Поручика, и Шура ему подмигнул. Князь так и не спросил его о том, на кой он приперся в Вологду. Соскучился, что ли? Это явно был разговор «на потом». «Я кое-что написал, пока ночами дежурил, да и не только тогда, — ближе к концу поездки Андрей нашел в себе силы заговорить. Мама спала на верхней полке, завернувшись в покрывало. Ложечка звенела о граненый стакан в металлической подставке, из-за стенки слышался чей-то храп. Вагон был полупустой. — Вы вообще мои письма последние читали?» «Какие? Ты что-то отправлял месяца два назад…» «Два?» — Андрей даже растерялся. Писал он Горшеневу регулярно, о многом рассказывал, пару раз высылал новые забавные стишки и рассказы, передавал всем поголовно приветы. Список из Саш всегда был самым долгим. Выходит, в пустоту писал? Да уж. Может, Мише действительно стало плевать. Ну и хрен с ним. Пошел он, а. Так друзья не поступают. А вдруг чего случилось? Все это на Мишу было не похоже. Хотелось найти ему оправдание. Он же… хороший. Добрый. Он ценит друзей, он любит друзей, он ради них на многое готов. Ну не могли же эти полтора года все так сильно изменить? Мыслей своих он не озвучил, но внутри свернулась в клубок какая-то дурацкая детская обида. Его не ждут, да? А он все это время только и жил, что мыслями о возвращении. Мишка же… его лучший друг, а не кто-то там с улицы, не кто-то там чужой, левый. Мишка же сам ему втирал перед отъездом о том, что они едва ли не одно целое, обещал сотворить какую-то музыкальную магию. «…Только, Дюх, у тебя в текстах моменты есть тупые, мы пофиксим, хорошо, да? Это ничо, это всегда так, критика нужна здоровая, я те все покажу потом, ток давай пулей туда-сюда», — болтал Горшок на перроне тогда, провожая с пацанами Андрея в Вологду. Смотрел на него своими темными щенячими глазами, постоянно тряс за плечо, стискивал, будто хотел наобниматься на следующие год-два. Андрей обнимал его в ответ, ему нравилась их с Мишей особенная близость. Ему хотелось верить, им хотелось восхищаться. Андрей и верил. И даже восхищался. Правда, никогда этого не озвучивал — просто надеялся, что Миша это понимает. Шурка снова пихнул его, возвращая в реальность. Он перед князевым отъездом еще не раздался так в плечах а сейчас широкий стал такой. Заматерел. Андрея армия совсем не изменила. Как был дурачком, так и остался. Он там особо не переутруждался — у него наладились прекрасные отношения с командованием. Рисовал себе гербы, писал стихи и бренчал на гитаре. Никуда не ломился, практически не дежурил. Хорошо устроился. Князь тяжело вздохнул и, видимо, заметно помрачнел. Балу это увидел и снова начал подпихивать ему бутерброды: «Не ссы в трусы, я тебе все объясню, когда в кондиции будешь.» «Ты реально кого-то из дедов огрел в армии?» — соскочил с темы Андрей. А ложечка все звенела и звенела. Тучная тетенька-проводница в обтягивающей темно-синей юбке, проходя мимо, взглянула на них пренебрежительно так, недовольно. Особенно на Андрея. Кажется, услышала его последнюю фразу. Миха бы разозлился, Князь лишь широко зевнул. Он-то себя в зеркало в туалете видел. Лучше бы он туда не смотрел, ей-богу — спокойнее бы было. Нездорово-бледный, осунувшийся, с красноватыми синяками под глазами. «Чаю?» — поморщила нос женщина, всем видом своим показывая, что спрашивает исключительно из своих проводнических обязанностей, но Шурка, подхватив два стакана одной рукой, протянул ей. Он придержал пошатнувшегося Князя за плечо. «И сахара побольше», — придерживась полувежливости, выдал Балу. У Андрея сложилось впечатление, что интонационно тот послал тетю куда подальше. Тетя сдвинула свои дурацкие темные узкие криво татуированные брови и поджала губки, выхватила стаканы и утопала обратно, в очередной раз покосившись на Андрея. «… наркоманы какие-то», — послышалось издалека в ночном купе. «Ну и что там с дедами-то?» — напомнил Князь. «Так себе опыт был, мне понравилось», — откинулся к стене Балу и запрокинул голову назад, пожав плечами. Вот и полуночничали они потом еще пару часов, а утром поезд ворвался в Питер. — Андрюш, ешь супчик, пока теплый, хорошо? — мама взяла за свой счет отгул на пару дней, чтобы не оставлять сына одного. Отец практически весь день проводил на работе. Князь кивнул и послушно взял ложку, ему понемногу становилось лучше. Хотелось уже вырваться из дома, завалиться на Миллионную, ворваться в ТаМтАм, нажраться в конце концов, но родители и предатель-Шура настаивали на том, чтобы он сидел дома. Он пару раз хотел набрать Горшеневым, но трубку никто не брал. Становилось тревожно. А что, если они уехали вообще? Насовсем? И увезли Мишу. А вдруг Князь с ним больше не увидится, а не отвечал тот потому что… — Мам, — он помедлил. — Тебе ничего не говорили о диагнозе? А его-то расспрашивали. Какой-то дед в белом халате задавал ему разного рода вопросы с подвохом. Мозгоправ, судя по всему. Небось хотел увериться, что с головой у Князева все в порядке. Сам же Князев в своем здравомыслии вообще никогда не сомневался, а тут — тем более. У Андрея были мысли на этот счет, но он старался о них не думать и никому не высказывать, а мама лишь качала головой. Не кривила душой, выражала беспокойство и, судя по всему, скидывала все на то, что его в армии заездили, остальное же случилось из-за сотрясения. Мало ли там какую часть мозга задело, да? Так думать было проще. Но как-то не верилось. Мерзко затрещал звонок, мама пошла открывать, из коридора раздался голос Шуры. — Нам надо поговорить, Надежда Васильевна, вы не против? — с матерью Андрея да и вообще родителями друзей Балу всегда был будто бы исключительно вежлив, а не как обычно с простыми смертными. — Да, конечно, мальчики, говорите, я пока в магазин схожу, может хлеб завезли, а то… — она затихла. Разговор логического финала не получил, Шура зашел на кухню, махнул рукой и прикрыл за собой дверь. Андрей, не двигаясь, поднял на него взгляд. — Ты как? — мрачно осмотрел его Балу. — Лучше некуда, — криво улыбнулся Князь, они пожали руки. — В изоляции не нравится, хочу ребят увидеть, а то вы меня как в тюрьме держите под постоянным надзором. Я дембельнулся или где? — Чуть вперед ногами не дембельнулся ты, — ответил ему полушутливо Шура. — Нужно кое-что обсудить. Это важно. Нам нужно решить, о чем пацанам говорить, а о чем — нет. Андрей удивился. А чем Шурку правда не устраивает? Об этом он и спросил. Тот тяжело вздохнул, словно не зная, с какой стороны подступиться к теме: — Андрюх, мне кажется, я знаю, что с тобой случилось, и еще я уверен, ты и сам уже об этом думал, — Балу сел на табуретку, на которой пару минут назад сидела мама. — Лиза? — лишь коротко проговорил Андрей. Они эту тему с реставрационки не затрагивали. Достаточно было кодового «Лиза». Случилось то, чего он боялся все эти несколько лет. По позвоночнику пробежал жар. С одной стороны — стало страшно, с другой — неужели он каким-то образом нашел свою родственную душу? Как это вообще могло с ним произойти? Вот Миха афигеет. Расстроится, наверное. Балу кивнул, побарабанив пальцами по столу. Ему явно не хотелось развивать эту тему, но он чувствовал необходимость. — Походу. — Ты-то откуда знаешь? — Оттуда и знаю. — А в чем проблема? С ней что-то случилось? Она жива? — Андрей последние пару дней постоянно перебирал в голове знакомые и полузнакомые лица. Может, кто-то из клуба? Фанатка? Или болталась с ними на Миллионной? Князь воображал то, как приходит к своей, так сказать, суженой в больницу (или где она там после такой жести торчит?) и объясняет ситуацию. Та бы его, конечно, послала, но он бы сказал, что из-за нее чуть не помер, ее бы это, наверное, испугало, но потом бы она узнала его лучше, жили бы душа в душу… — «Она»? — взглядом Шурка выразил все, чего не выразил словами. Андрея скукурузило. Несколько секунд они с Балу молча смотрели друг на друга. — Это мужик, что ли? — Князь покривился. Ну и как же вся эта вечная любовь до гроба? Да что ж ему так не везет в любви-то… Последние годы он активно строил из себя самого самцового самца на свете, но что-то как-то не клеилось. Девочкам с ним было весело, но дальше легкого флирта ничего не заходило, потому что Андрей никогда ни на чем не настаивал, болтал на разные темы, угощал на последние деньги всякой фигней к пиву. Да и пивом, чего греха таить. А с девчонками, видно, надо было как-то поагрессивнее, жестче, что ли. Он видел, как все эти ТаМтАмовские дамы в драных колготках и коротких юбках, едва прикрывающих прелести, вешаются на парней, которые их едва ли не с грязью мешают. Тех самых, которые откровенно набиваются им присунуть разочек-два. Ну, без серьезных намерений. Но ему не хотелось, он же не такой. Не по кайфу. Они это не раз с Михой обсуждали и каждый раз приходили к общему согласию. Пусть другие самоутверждаются за счет слабых (хотя, конечно, насчет слабых Андрей бы поспорил, сам видел, как мелкая пигалица сломала какому-то панку нос ножкой от стула, когда тот ей под юбку полез). Мишка — со своими зубами частоколом — в женском обществе тушевался, смущался и старался не улыбаться, хотя симпатию вызывал. Многим их странные и дикие выступления в ТаМтАме оказались по вкусу. О Михиных зубах никто особо не думал. Миша девочкам нравился, пока не начинал спорить. А, когда начинал, атмосфера ломалась, и Андрею вместо общения с прекрасным полом приходилось тормозить распалявшегося Горшка. С кем бодаться, тому было без разницы — был бы оппонент. По-своему обаятельный, напоминающий откормленного кота Шурка подмечал, что Андрей «джентльменит», и так оно, наверное, и было. Быть вежливым не стыдно. Балу был, в отличие от Князя с Горшком, больно хитрожопым, ему было попроще. Стоило Андрею начать завязывать какие-то контакты, события развивались следующим образом: Миха, дислоцировав лучшего друга в цветнике, подсаживался, ржал, наваливался на того и тупо шутил, Андрей обнимал его в ответ и переключался на Мишку — по-настоящему важного и интересного. Девочек много, а Миха такой один. Анализируя все это позже в армии, Князь пришел к неутешительному выводу — девочкам не нравилось то, что его внимание смещалось на Горшка (ну, как его такого можно игнорировать?), а он и не замечал. Миха — это Миха. Как с ним иначе-то? Не отпихивать же. В общем, девочки уходили. Не видать было Королю и Шуту группиз. «Да не понравилась она мне, видел ее походняк?» — строил хорошую мину при плохой игре Андрей, изобретая, как какой-нибудь безумный гений, отмазки из воздуха. Миша смотрел тем в след и согласно кивал, явно убежденный в том, что дело было исключительно в том, что Андрюха больно разборчивый: «Ну и фиг с ними», — удовлетворенно отвечал тот, они расхватывали остатки пива и курили на балконе, пьяно угарая над выходками на каждой вписке пытающегося сделать сальто назад Поручика или Балу, отчудившего что-нибудь красивое. Однажды тот всосал в себя бутылек водяры в один присест. Тогда им это казалось крутым. Сейчас Андрей в этом ничего крутого не видел. «Проспиртовался», — похрюкивал тогда от смеха он. Жизнь была простой и понятной… В общем, его родственная душа это какой-то мужик, причем, походу (если из-за него Андрею так хреново было), конченный. Класс. — Ну, — Шурка забавно покачался, как неваляшка, — да, так и есть. — А ты-то откуда знаешь? — снова настоял Князь. Обидно, блин. — Это Миша, — коротко бросил Балу и подвигал губами из стороны в сторону. Эту фигню от Горшка перенял, тот тоже постоянно лицо строил. Андрей хотел было что-то ответить, но резко замолчал, собираясь с мыслями. Сердце разогналось и задубасило где-то в районе горла. Чего? — Хорош прикалываться, говори, как есть, — Андрея эта выходка аж разозлила, он склонился ближе к Шуре, вглядываясь в его лицо. Как же тот невовремя со своими приколами. Но Балу казался просто уставшим. И ничего больше. Он начал, говоря с Андреем как с ребенком: — Андрюх, — пауза, — Миша передознулся, — снова пауза. Оглушающая тишина, — у него случилась клиническая смерть, но длилась она слишком долго, и его ввели в кому, — Шура не шутил и не разыгрывал. Андрей похолодел, не сразу догоняя смысл слов. Простой и страшный. — Я решил, что стоит сказать об этом тебе, поехал в Купчино поговорить с Надеждой Васильевной, чтобы она, если будет с тобой созваниваться, передала тебе. Большую часть рассказа Князь пропустил мимо ушей. Важно было одно — Миша подсел. В голове не укладывалось. — Миша — что? — в голове заработали шестеренки, Андрей похолодел. Не может такого быть, это же Миша. Он не какое-то ведомое животное. Он — что?.. Он бы на такое не повелся. — Давно уже. Около года назад начал пробовать всякое. Не знаю, чем он там баловался, но недавно он перешел на тяжеляк и просто исчез с радаров, мы искали его по всем притонам местным несколько дней. Нашли. Его увезли на скорой. Вовремя нашли, не смотри так. — То есть все знали, но ничего не делали?.. — поразился Князь. Как так можно? Балу озадаченно молчал. — Он живой? — все остальное отошло на задний план. Глупый вопрос, если жив Андрей, то Миша — не может не быть. — Шур. Что он принимал? — Хмурый, — Балу комкал в руках салфетку, на Андрея не смотрел. Ржевка — героиновые трущобы. Об этом знали все. И все молчали. — С каких пор он… — это все объясняло. Все. Но лучше бы Миша просто на него забил. — На днях у него ломка была, — Шура не ответил, просто продолжил, напряженно взглянув на Андрея исподлобья. — Вот тебя и задело. Его поместили в реабилитационный центр, — с сомнением протянул он. — Но с тобой все в порядке. Это его боль. «Проще говоря, в дурку», — проскользнуло между ними не озвученное. «Это не его боль, это лишь часть его боли.» Князь медленно прикрыл лицо ладонями.