Никто

Вы рыбачили на океане? Океан не похож ни на одно из морей. Стоя на сером, раскинувшемся из края в край пустом побережье, ты знаешь, что ты ничто. Только песчинка, только камушек гальки, послушный слепой воле седой воды. Всё в твоей жизни — рок и смирение. Свинцовые тяжёлые волны, накатывающие на берег, — твоя судьба. Океан глух к шепоту песчинок. В дни, когда мне плохо настолько, что я не вижу цветов, когда сумерки душат голоса, а слезы застывают в горле и ложатся на дно души слоем вечной мерзлоты. В такие дни мне ночью снится Северный Ледовитый. Рокот его прибоя, пронизывающий ветер и запах тундры. Он приходит в мои сны, как единственный друг. Наутро я просыпаюсь на подушке, промокшей от слез, но с душой чистой и звонкой, как стекло. Я просыпаюсь исцеленным.

***

В этом городе всё не так. Здесь нет пространства, нет волн, сносящих с ног взрослого крепкого мужчину. Нет воды, чей удар — как удар чемпиона-тяжеловеса. А вот ветер, злой, колючий и дикий, — случается часто. Бетонные стены домов, узкие лабиринты улиц и ажурные решетки оград ловят тебя в свои сети, путают дорогу снам и гонят навстречу минотавру. К хозяину лабиринта. В этом городе бог носит погоны чиновника, и, чтобы заслужить его благодать, ты должен приносить жертву шуршащих бумажек. У меня ничего нет. Я перекати-поле. Моё утро начинается под звон будильника в сизых сумерках рассвета. С глотка вчерашнего чая, горечью оседающего на языке. В общей умывальне, где под звон разбивающейся о чугунную раковину воды я чищу зубы, смывая остатки липких будоражащих снов. В пять сорок утра, на конечной остановке тридцать третьего трамвая, я сажусь в полупустой громыхающий железом вагон. Это первый трамвай моего маршрута. Самый ранний. И я прихожу одним из последних. Постоянный пассажир. Здесь, внутри — свой социум, свой мир. Нас немного, но пока мы не отправимся, то тут, то там вспыхивают огоньки разговоров, теплые костерки из «ну, как дела?», «как твоя-то?», «опять в больничку?» Кажется, что мы все знаем друг друга, у каждого здесь есть своё место. Моё место на одиночном протертом кресле по левой стороне. Второе в череде изрезанных дерматиновых подобий сидений. Прячу руки в рукава пуховика и соскальзываю в теплое забытье сна. У меня есть ещё сорок минут, прежде чем заскорузлая рука кондукторши ласково встряхнет меня за плечо: «Эй, парень, тебе на следующей». Вот видите, я же говорил, что в иллюзорном мирке этого трамвая ты не будешь одинок. Только они и видят меня настоящим. Под вороний грай срезаю угол через площадку с мусорными контейнерами, прохожу под низкой аркой железнодорожного полустанка. Короткий отрезок тихого переулка, где через дорогу раскинулось старое Ивановское кладбище. Здесь я всегда замедляю шаг, потому что правее от моего переулка уходит узкая незнакомая улочка в рамке тополей. Той весной я её заметил ещё до того, как снег окончательно сдался, так что ничего особенно красивого там было не увидеть. Просто дома старого города, уцелевшие светлые стволы с черными, как будто обожжёнными лапками веток. Этот проулок поднимался в горку, выгибался спиной кита навстречу встающему ленивому солнцу и свет скатывался с узкого хребта разбитой однополоски. Он звал меня. Приглашал идти навстречу неизвестности и обещал, что всё будет хорошо. Иди и исчезни. Растворись среди тесного шумного миллионника. Я так ни разу и не свернул туда. Охрана на рецепции встречает меня первой: пропуск мирно пищит, загорается зелёным, и я поднимаюсь к лифтам. Мой этаж — девятый. Последний. Всё здание принадлежит Компании, в которой мне повезло работать. Девятый этаж — пустыня Председателя совета директоров. Великого и ужасного. Мы делим этот этаж на троих: я, одна из двух девочек-секретарей и, собственно, Великий и ужасный. И, нет, я с ним не сплю, не спал и уже не буду. Геннадий Виленович, человек с желтыми рысьими глазами, попался мне случайно. Или я ему. Можно сказать, что мне везёт на хороших людей, но это будет ложью: на людей похуже мне тоже везёт. Как и всем. Мой будущий шеф из тех, кто не просто made in USSR, он сформировался, вырос, возмужал и выкормился в кипящем котле последних неспокойных лет этой, канувшей в небытие, страны. Кроме того, он потом закусил на поминках. Компания, которую создал и выстроил Геннадий Виленович, возникла во чреве гигантского монстра промышленности советского периода, раскололась пластами будущих компаний поменьше и стала добычей хищников нового времени. Рысьи повадки моего шефа стоили приличного ломтя бывшей основы коммунизма. Так и появилась Компания. Шеф выпестовал её с той нежностью и любовью, на которую не бывал способен по отношению к существам из плоти и крови, зато Компания — росла и ширилась. Щупальца этого чудовищного спрута обнимали всю территорию нового государства, пространство прорастало магистралями между крупными городами и ветвями сетки мелких линий в города и села поменьше. Наш офис в городе Е. был основным. Здесь было его гнездо и его земли. Геннадий Виленович построил отдельное здание, купил два этажа в жилом доме по соседству, обустроив в них своё жилище, и всегда, всегда, был рядом со своим жутковатым детищем. Старое советское управление, в невероятно красивом стиле позднего модерна, тоже принадлежало Компании. Там находился территориальный уральский отдел. В основном офисе, новеньком и безлико современном, сидело только руководство и персонал, который его обслуживает. Я был второе.