Никто

В сам город я попал не случайно. Или почти не. Тогда я думал, что это было по большой и чистой любви. Сейчас я думаю, что это был побег куда угодно оттуда, где я был. «Был несчастен», наверное, стоило бы написать так, но дело в том, что мне не совсем понятно значение «несчастен». Любой гей знает, что в маленьких городках жизни нет. Особенно в маленьких военных городках. Я был не любой. Я был — я, и поэтому, когда взрослый интересный мужик, казавшийся мне невероятным, встретился на моем пути, я сделал то, что продиктовало мне чувство собственного сохранения — вцепился в него. Мне было девятнадцать. У меня не было друзей. Семьи тоже толком не было, только номинально. До десяти лет я жил на Крайнем Севере, а до восьми вовсе думал, что я птица. Поэтому сделаем скидку? По тем же самым причинам я не заметил в своем новом друге ничего странного. Меня не напрягло то, что он явно хочет секса, но вместе с тем избегает его. Не напрягло внезапное признание «люблю — жить не могу». Не напрягло бросить всё и уехать в чужой незнакомый город с почти незнакомцем вдвое старше меня. Откровенно говоря, тогда я считал, что мне сказочно повезло: тот самый случай с Золушкой, повстречавшей принца. Я думал, что он успешен и интересен. Он думал, что я молод и красив. Я — ошибался. Первые полгода были прекрасны. Я словно вырвался из пыльного чулана и увидел мир, где можно смеяться, танцевать в парке под фонарем, смотреть фильмы сутками напролёт и не думать о том, что будет завтра. Я и не думал. Не думал о том, что нужно бы купить теплую одежду на зиму, о том, что деньги не сыпятся с небес, о том, что у меня их вообще нет. Всё, что у меня было, я отдал ему и считал, что это нормально. Через полгода сказка закончилась. Выпал снег, оказалось, что в мире взрослых людей нужно идти и добывать себе ботинки, куртку и свитера. Мой — назовём его К. — успешно промотал очередной кредит, и мы взяли кредитку на моё имя. К. обещал выплачивать. Я поверил. Секс закончился, и я чувствовал себя обманутым, невостребованным и ненужным. Работы у меня не было. Зимняя одежда так и не появилась. Я выносил ему мозг и заодно — себе. Он балансировал между долгами по кредиткам, перекладывая деньги с одной на другую и добиваясь повышения лимитов. У него были друзья, знакомые, соседи, мужчины и женщины, с которыми он общался до, во время и после меня. У меня был только К. Моя семья не оправилась от внезапного каминг-аута, и надеяться на исправление отношений было нельзя. К. на каждой вечеринке в кругу своих друзей выставлял меня как дорогую и редкую игрушку. Он гордился тем, что я мог поддержать любую беседу. Гордился тем, что я был молод. Гордился тем, что я был хорош красотой, присущей людям двадцати неполных лет. Я мог переспорить кого угодно и на любую тему. Все считали, потому что я умен, но это было тщательно скрываемой ложью. Никогда не путайте интеллект и эрудицию: у меня, например, всего лишь неплохая память. После сборищ с его друзьями меня задвигали в угол, как парадный сервиз. И забывали. В начале января я демонстративно вскрыл вены у него на глазах. К. вызвал скорую и, рыдая в машине по дороге в больницу, я упросил добродушную тетку-фельдшера не ставить меня на учет. Через неделю мы завели крысу. К. привез его в новенькой клеточке и подарил мне с цитатой из Паланика: «чтобы ты научился любить кого-то живого и дышащего». Я не поручусь за достоверность цитаты, но от К. она звучала именно так. Крыса я не хотел, но привязался к нему, частенько выпуская гулять по старой сталинской квартире, в которой проходили мои убогие дни между стопками доисторических пыльных журналов, первыми экземплярами дореволюционных книг и чучелом медведя (честное слово, там было еще и чучело орла!). Почти через два года, в феврале, К. рассердился на Крыса, пробежавшего по столу, и бросил его через всю кухню. Крыс замер и целый час лежал не двигаясь. Я снова ревел, но вен не резал. У меня был кто-то живой и дышащий, кого я любил. На следующий день крыс пришел в себя, а на третьи сутки начал страшно орать. Я увез его в ветеринарку и на свои последние семьсот рублей усыпил. К тому времени К. устроил меня на работу в местный теннисный клуб, и поэтому через неделю, когда его не было дома, я собрал свои шмотки, оставил ключи соседям и съехал. Исчез. Две недели я ночевал в клубе, прячась от руководства в туалете. Потом нашел и снял комнату в общаге. Потом в клубе появился Геннадий Виленович, и постепенно я стал единственным, с кем он играл. Спустя еще пару месяцев он предложил мне работу в Компании. И я согласился. Не будем делать вид, что я был прекрасным молодым специалистом. Я был никаким специалистом. Основная моя задача заключалась в том, чтобы играть в теннис не в соответствии с моим загруженным расписанием, а тогда, когда будет удобно шефу. Форма, инвентарь и обувь постоянно были в офисе, и о них, так же как и о форме шефа, заботились секретари и уборщицы. Список рабочих обязанностей у меня был невелик, и их никто с меня толком не спрашивал, да и не контролировал особо. Числился я, кажется, в канцелярии. Зарплату мне платили ровно такую, какая была у меня в клубе. Другими словами, её хватало на то, чтобы не сдохнуть от голода на улице. Геннадий Виленович купил себе ручного спарринг-партнера по теннису, а я получил много свободного рабочего времени. Преимущество было только одно: в отличие от всего остального персонала, на меня он не орал. Знаете ли, Геннадию Виленовичу никто в его желтые глаза так и не решился сказать, что крепостное право отменили почти полтора столетия назад. Он и относился к своим сотрудникам как к крепостным. Анечка и Лиза, посменные секретари, жили в постоянном стрессе и сводящем с ума животном страхе. В приёмной постоянно воняло аптекой, а посетители, вызванные в кабинет Главного, того и гляди норовили наблевать в пальмы со страха. И я, в общем, понимаю почему. Чего я не понимал ни тогда, ни теперь — почему они все так держались за свои места. Топов Компании ещё можно понять. Но ни Анечка, ни Лиза, на протяжении трёх лет клявшие каждый рабочий день, ни разу не воплотили в жизнь угрозу уволиться. Хотя я доподлинно знаю, что в Анечку шеф однажды запустил полной карандашницей остро заточенных карандашей, потому что они стояли не так, как было положено. А Лиза, в первые же полгода работы, обзавелась самой настоящей язвой на почве хронического стресса и недосыпа. В коллектив я не вписался. Я не ходил на обед в столовую Компании, не прибегал плакаться в канцелярию, не носился, как оглашенный, подписывая бумаги. Они были для меня чужаками. Бесцветными силуэтами на гладкой стене театра теней, в который я пялился день за днём. В свои на тот момент двадцать три года я так и не научился общаться с живыми людьми. Мои неуклюжие попытки они воспринимали с отстраненным удивлением, в свою очередь получая похожую реакцию и от меня. На первых порах всё было ещё можно исправить, если бы кто-то вручил мне книжку по внутривидовому взаимодействию и заставил прочесть её. Этого не случилось. В первый же день на новом рабочем месте меня встретил фотограф, сделавший пару кадров для внутреннего портала Компании, а технарь, настраивающий доступ к внутренней сети, со смущённым и таинственным видом оставил открытой вкладку с непонятным форумом. Паренёк был типичным гиком, с дредами, пирсингом в губе и в нестиранной футболке. Для меня он стал Морфеусом, протягивавшим две таблетки. Закрой я в тот день ту вкладку, и ничего бы не изменилось. Если бы я зарегистрировался и забыл о ней — ничего бы не изменилось. Но я не забыл. В те, первые месяцы вся моя жизнь была поделена между попытками выжить и сталкингом за К. Дело в том, что хотя я и ушёл, бросил его, не позаботившись даже попрощаться, в глубине души все же была жива надежда, что он будет искать меня. Будет мечтать вернуть меня. Изменится и изменит своё поведение. Я хотел видеть боль в его глазах, слышать мольбы и просьбы о возвращении. О, я бы конечно, вернулся, насладившись его мучительными попытками и признаниями в безграничной любви. Но К. в очередной раз обманул мои чаяния и вел активную социальную жизнь, заводя всё новые знакомства с мальчиками и девочками моего возраста. Хотя нет, не моего — я-то теперь был старше. Одна из его новых подруг особенно часто появлялась в списке взаимно лайкнутых постов. О ней же он частенько упоминал в коротких записях на стене, посвящая ей чужие песни и картинки. Сейчас для меня это выглядит смешным, но тогда было настолько больно, что я готов был выть и кататься по земле от обиды. Вместо этих, очевидно бессмысленных действий, я завел аккаунт, позаимствовав пару десятков фоток приятного молодого человека с другой стороны земного шара. Неделю или две я упорно трудился, наполняя свой новый аккаунт записями, картинками и постами в том же стиле и информационном ключе, что видел у нее на открытой стене. Через две недели познакомился с ней в сети и завел виртуальную дружбу. Мне понадобилось меньше тридцати дней, чтобы убедить незнакомую и не интересную мне девушку в том, что человек, чье фото я использовал, полыхает огнем безответной любви и покорён её немногословным постами, щедро перемежаемыми бессмысленными многоточиями. Когда она прониклась нашими виртуальными отношениями, я бросил и её. Фразы я применял по возможности самые болезненные и обидные, хотя сейчас понимаю, что она-то как раз и не была ни в чем не виновата. Как и я, она была всего лишь жертвой. Тогда же это на какое-то время успокоило меня, и я испытал невероятный подъем, отправив аккаунт новой избранницы К. в блок. В этот-то момент я и вспомнил о непонятном и неисследованном форуме, где зарегистрировался в первые дни. С первого взгляда он показался мне неинтересным, наполненным технической информацией и запросами специалистов компании. Со временем же, порывшись основательнее, я понял, что нашел настоящий клад. То, что сверху было замаскировано как внутренний ресурс Компании для обмена опытом техников, оказалось неофициальным пространством для общения сотрудников! К форуму был прикручен и чатик, где сотрудники со всех уголков страны зависали в рабочее время. Я вышел из ранее созданного, по незнанию, профиля и зарегистрировал нового пользователя под ником Sorrow, а потом вошёл в чат.