Одиночество

      Аль-Хайтама нет уже третьи сутки.       В первый день его счастливого одиночества Кавех украшает цветок на подоконнике всякими безделушками. Пара-тройка шестерёнок, два журавлика-оригами и как венец всего — карандаш в земле.       Карандашей у Кавеха всегда в избытке. Дома он носит один за ухом. Аль-Хайтаму это, конечно, не нравится.       Во второй всё становится ещё прекрасней — никто не запирает между комнатами двери, не ворчит над ухом, когда место работы Кавеха смещается со стола на пол, и никто не оставляет на столе остывший ужин.       На третий день Кавех рисует линии на бумаге. Ломанные от дрожи. Стоит, видимо, взять выходной, развеяться, сходить ненадолго в город. Таверна в городе встречает его пьяными возгласами. Праздник в городе. Фестиваль. Кавех обязательно когда-нибудь в нём поучаствует. Но не в этот раз. Не в этот год.       Вино оказывается непозволительно вкусным, запах одурманивает, едва касаясь носа.       — Шеф! Ещё! Запишите на счёт секретаря! — Кавех теряет счёт рюмкам выпитого вина.       Когда разум отказывается анализировать реальность, Кавех встаёт, пошатываясь. Шеф, с такой завидной рьяностью наполнявший пятнадцать минут назад его бокал, подталкивает в спину, выпроваживая.       Кавех фыркает. Свежий воздух по коже заставляет чуть трезветь. Это самое «чуть» выпускает то самое чувство, что Кавех весь вечер пытался скрыть.       Оно отравляет кровь, пробираясь по телу, пронизывает кости, разрастается где-то под рёбрами, пронзает лёгкие так, что воздух в них приходится проталкивать. Кавех хватается за горло, будто бы этот жест поможет ему дышать.       Одиночество сильнее сжимает на его горле пальцы.       Пелена застилает глаза, Кавех зарывается пальцами в волосы. Сколько ещё людей его оставят? Скольких ещё ему предстоит оттолкнуть? Сколько раз ещё придётся заставить говорить самому себе, мол, забудь о тех, кто тебя окружает, от них ведь ещё больней?       — Эй, — аль-Хайтам оказывается перед ним внезапно.       С огромными кругами под глазами, бледный, словно лунный свет, он опускается перед Кавехом.       — Сколько можно пить? — въедливый голос задерживается в голове. — Сколько я просил не записывать на мой счёт?       Он снова читает ему нотации — Кавех давно привык к ним — а потом останавливается, чтобы снова с секунду поглядеть на Кавеха. И положить большую ладонь на его щёку. Кавех вздрагивает, как от ледяного ветра, наклоняет голову вбок, чтобы прижать чужую руку с плечу.       Аль-Хайтам невольно хмыкает — Кавех замечает это, но лишь недовольно надувает губы, не отпуская ладони.       — Где ты был? — рычит Кавех, хватая аль-Хайтама двумя руками за запястье.       — Работал, — спокойствие в голосе злит.       — Не ври!       — Не вру.       Кавех знает, что он не лжёт, но ему кажется, что если сейчас он замолчит — аль-Хайтам с ним больше никогда не заговорит.       — Нет! — срывая голос, почти кричит Кавех.       Он щурится, силясь удержать подступившие с новой силой слёзы, но сил не остаётся даже на то, чтобы держать голову поднятой. Он опускает взгляд в пол, поджимает губы. Слезы бусинками застывают в уголках глаз. Кавех сжимается, пряча покрасневшее лицо.       Аль-Хайтам лишь проводит большим пальцем по щеке — Кавех больше не может. Он отпускает его руку, чтобы сомкнуть собственные у него за шеей, повалить его с грохотом на землю, оказаться ближе, осознать — вот он здесь, абсолютно и железно с ним, живой, всё такой же ворчливый, уставший, непомерно злой и…       Кавех думает, как бы прекрасно было забыть всё на завтрашнее утро. И ведь так и будет: алкоголь сотрёт ему память. Потому он чуть улыбается, прежде чем отстраниться, хихикнуть пьяно и накрыть его губы своими.       Соль мешается с вином.       И ведь алкоголь действительно действует. На утро Кавех снова весел. До того момента, пока запах свежего кофе не настигает его.       — Надо же, — присвистывает Кавех, — ты вернулся.       — Угу, — попивая неспешно кофе с неизменной книжкой в руке, спокойно отвечает аль-Хайтам.       Головная боль решает сыграть с ним злую шутку — она застаёт его врасплох, заставляет пошатнуться, опереться рукой о спинку стула.       — Ещё не протрезвел? — откладывая книгу и чашку, на выдохе произносит аль-Хайтам и запрокидывает голову, чтобы смотреть Кавеху точно в глаза.       — Я трезв! — Кавех бы кричал, если б мог.       — Вижу.       Он манит Кавеха опуститься ниже, будто бы желая что-то сказать. Кавех непонимающе следует за этим жестом, подаваясь чуть вперёд. Аль-Хайтам поднимает руку, укладывает ему на затылок, зарывая пальцы в светлые волосы, резко давит, заставляя опуститься ниже.       Алкоголь резко действовать перестаёт.       — Вспомнил?       Кавех зажимает рот рукой.       Соль мешается с вином.