Храброе сердце плачет и смеётся

Врачи боролись за жизнь Озана. Хазал сидела, вцепившись пальцами в колени, пытаясь не развалиться прямо там — в холодном коридоре, который пах нервным ожиданием и химией. Вдалеке слышались быстрые шаги: родители Озана уже на подходе. Они ещё ничего не знали, но уже чувствовали. Двери резко распахнулись. Вышел врач, медленно снимая перчатки — будто каждая секунда его движения была приговором. Ассистенты стояли позади, опустив головы. — Фиксируйте дату смерти, — обыденно сказал он. Время в голове Хазал просто оборвалось. Мир схлопнулся. Она не услышала ни вдохов, ни крика матери Озана, ни приглушённого оханья его отца, ни того, как Эким резко рванула к ней. Она услышала только собственный, внутренний, сломанный голос: «Каждый день, когда папа уходил на работу… я оставалась одна… теперь и ты меня бросил…» Хазал проснулась резко, словно её выдернули за волосы из ледяной воды. Она рывком приподнялась, хватая воздух ртом. Взгляд метнулся влево. Озан — здесь. Рядом. Тёплый. Живой. Спящий на животе, с рукой под подушкой. Его дыхание — ровное, мягкое и спокойное, будто вчера мир вовсе не рухнул им на головы. Хазал прижала ладонь ко рту, чтобы не разрыдаться. Её накрыла такая волна облегчения, что она чуть не упала обратно на подушку. И тут же испытала смесь смущения, неловкости и внезапного осознания. Как вообще так получилось, что она теперь просыпается в его кровати? Как её жизнь за два-три дня успела стать настолько неузнаваемой? Он пошевелился, лениво открыв один глаз. — Ты чего дышишь, как будто марафон пробежала? — хрипло буркнул он, вглядываясь в её лицо. — Кошмар приснился? Хазал кивнула. — Мне приснилось, что ты умер… — Если бы я умер, то только на тебе и только от удовольствия, — сонно пробормотал он ей в волосы и потянул ближе. — Озан! — Хазал хлопнула его в плечо. — А что? — он ухмыльнулся, подтягивая её к себе. — Прекрати так смотреть. Я никуда не денусь. Я теперь к тебе приклеился. Холодный свет участка и камеры на стенах резали глаза Канату. Он сидел за столом, сцепив руки. Взгляд упрямый, но напряжённый. На лице всё ещё красовались ссадины после вчерашней драки. Рядом — Рыза с каменным, молчаливым выражением. — Значит, — сипло проговорил офицер, — Барыш сам потерял равновесие? — Он упал, — сухо сказал Канат. — Я его не толкал. — Но ты был рядом. Рыза медленно вдохнул. Кабинет сразу притих. — Господа, — произнёс он, — на крыше камера. Смотрим запись — и заканчиваем. Полицейский замялся, но включил видео. Дальше слова были лишними: стычка, крики, замахи. Озан, покачнувшийся после удара. Барыш, соскользнувший и потерявший равновесие. — Я думаю, — офицер кивнул, — обвинений не будет. Рыза повернул голову к сыну: — Ты жив? — Да. — Иди в школу. Только тогда Канат позволил себе выдохнуть. У парадного входа школы висел чёрный траурный флаг — в честь скандала, шума и позора, обрушившихся на колледж. Коридоры были непривычно тихими. Те, кто обычно ржал, теперь шёпотом передавали друг другу: — Ты слышал?.. — С крыши… — Говорят, Каната допрашивали… — Типа без обвинений… — Камеры доказали… Хазал и Озан вошли в школу вместе. Они не прятались, но и не выставляли напоказ. Класс сидел напряжённо. Мелиса пришла, но почти не поднимала глаз. Впервые она не выглядела циничной королевой — скорее человеком, который понял, к чему приводят необдуманные действия. Фикрет вошёл, поправляя пиджак. — В связи с произошедшими событиями… — начал он. Класс мгновенно замер. Он перевёл дыхание и ненадолго поднял глаза к потолку — будто просил высшие силы дать ему пережить хотя бы этот день. — Администрацией города была проведена проверка. Все вокруг Эким напряглись. — Были проанализированы результаты Олимпиад, камеры, документы и жалобы. Фикрет мягко посмотрел на Эким. — Принято решение. Победители Олимпиад получают бюджетные места. Без конкурса. С бесплатным обучением. Класс взорвался криками. Бекир хлопнул по парте: «ДА!!!» Айше захлопала в ладоши. Хазал едва заметно улыбнулась. Эким сидела ошеломлённая. Канат смотрел на неё — и его гордость сияла так ярко, будто всё это происходило только благодаря его вере в неё. Фикрет продолжил: — Администрация приносит извинения за прежнее решение, принятое по ошибке. Наступил финальный день года, который пах мандаринами, любовью и ещё чем-то сладким. В доме Гюнаев поселилось ощущение, что ад наконец-то пройден. Ребята вышли живыми, красивыми и взрослыми. По телевизору фоном бормотало новогоднее шоу, а на кухне стоял шум: Эким и Канат готовили. — Канат, не так крупно, — Эким отобрала у него нож. — Ты можешь нарезать ровнее, а не вот эти кирпичи? — Могу, — кивнул Канат. — Но не буду. Эким тихо фыркнула. Он подошёл ближе — опасно близко — и прижал её к столу бедром. — Что? — резко спросила она, но голос дрогнул. — Повернись, — тихо сказал он. — Пожалуйста. Она обернулась. Канат наклонился к ней так близко, что его ладонь легла ей на задницу, а дыхание коснулось шеи. — Ты… — прошептал он, — всю неделю динамила меня. Эким улыбнулась уголком губ — и Канат сорвался. Их поцелуй был жадным, долгим и горячим. Его язык вспыхивал у неё во рту ещё, и ещё, и ещё. Так, что становилось невозможно дышать. Эким тихо рассмеялась между поцелуями и отстранилась: — Ты мясо пережаришь… — Мне плевать на мясо, — произнёс он ей в губы и хотел было продолжать, но из-за угла неожиданно выглянул Азиз: — Аллах… люди, вы готовку как-то отделяйте от размножения. Канат оторвался ровно на секунду, показал Азизу средний палец: — Иди отсюда, малой, — буркнул он. Дверной звонок прорезал дом. — Они пришли! — крикнула Эким, прервав вкус Каната. За дверью стояла Хазал в светлом пальто и с румяными щеками, а рядом Озан, который держал её за талию, как самое драгоценное приобретение в жизни. — С наступающим, — улыбнулась Хазал. — А ты чего так светишься, Хазал? Я что-то должен знать? — Канат смотрел на неё чуть дольше, чем обычно. Как старший брат, который всё знает. Озан не мог не заметить: — Расслабься, она в надёжных руках. — Ты тупой? — Канат закатил глаза. — Я счастливый, а это хуже, — усмехнулся Озан. Когда они вошли, Хазал толкнула Эким в бок и указала рукой в сторону Каната: — Он светится, когда ты рядом. Этот придурок впервые в жизни выглядит как человек. Эким тихо улыбнулась, потому что знала, о чём говорит Хазал. Канат в начале года и сейчас — это две разные версии одного человека. — Тётя Неше и тётя Суна где? — спросила Хазал, оглядываясь. Рыза, стоявший у ёлки, отхлебнул чай из огромной чашки: — Подъезжают. И ещё кто-то едет… но я не скажу кто. Хазал растерянно замерла. И тут дверь снова открылась. Первыми вошли Неше и Суна. Затем на пороге показался Дервиш с сумкой и документами в руках. Он выглядел слегка постаревшим, похудевшим, но в то же время бодрым и радостным. Хазал прикрыла рот ладонью. Глаза наполнились слезами. — Папа? Она сорвалась с места и влетела в его объятия так, будто хотела наверстать все годы разом. Озан стоял позади, и его лицо впервые было мягким. Он даже отвернулся, будто боялся, что его увидят расчувствовавшимся. Теперь, когда рядом стоял её отец, неловкость становилась громче. Ему было стыдно перед Дервишем не только за резкость, издевательства и жестокость по отношению к его ребёнку. Ведь Озан слишком хорошо помнил её дыхание, когда им было вместе хорошо. Помнил свои руки на её интимных местах. И это было максимально странно стоять перед мужчиной, который вырастил ту, к которой никто раньше не прикасался так, как он. Все собрались за огромным, щедро накрытым столом. Тарелки блестели. За окнами падал снег. Эким тихо улыбалась, пряча руку под столом в ладони Каната. Хазал сидела между отцом и Озаном. Азиз уже наливал себе компот так, будто это вино. Рыза поднял бокал: — Ну что, дети… пусть этот год будет спокойнее, чем предыдущий! — В этом году всё будет по-другому, — Канат поднял глаза на Эким и просиял. — Кажется, для этого есть хороший мотив. — Смотри, в штаны не напруди от радости, сынок. Азиз и Озан ударились лбом о стол от хохота. Эким чуть не подавилась. Канат покраснел как помидор. — Пап, ты вообще нормальный?! — Нет, — спокойно ответил Рыза. — Но вы же меня таким любите. Все засмеялись. Телевизор отсчитывал последние минуты года. Дом был наполнен голосами, запахами и светом. Каждый был там, где должен быть. Хазал — со своим отцом и мужчиной, который научился ради неё быть человеком. Эким — с Канатом, который держал её сзади так крепко, по-собственнически, будто обещал: «Ты мне так тяжело досталась. Я больше никогда тебя не отпущу».