Не целуй в глаза

      Конечно, Арсений не пошел пить кофе с Антоном. И не потому что эта идея ему не понравилась, за капучино из автомата он в тот момент был готов душу продать, а потому что в противном случае день рождения дочери грозил бы закончиться скандалом. — Простите, да. Я не подумал. Всего доброго, — сказал Антон, теребя лямки термо-сумки. — Еще раз прошу прощения за тещу. — До свидания.       Антон быстро сбежал по ступенькам вниз, будто за ним кто-то гнался. Арсений остался стоять на лестничной площадке. Буквально через пару минут подъездная дверь хлопнула, и торопливые шаги эхом отлетели от стен. Арсений резко выдохнул. — Сегодня в белом танце крууууужимсяяяя..... Надеюсь, мы с тобой подружимся!       Сосед-наркоман, словив очередной приход, еле поднимался на свой этаж. Арсений чертыхнулся и постарался побыстрее спрятаться в квартире.

***

      Ночью они сидели с Димой на кухне и пили слишком крепкий чай из подарочного набора. Тещу Арсений с трудом, но все-таки впихнул в такси и отправил домой, не разрешая ей оставаться на ночь, уложил Васю, а Катя, молча просидевшая весь вечер у окна с сигаретой, первая отправилась спать. Помогать вымыть посуду остался Димка, единственный приглашенный на праздник, по совместительству Василисин крестный. — Спасибо, что остался помочь. — Да без вопросов. Теща твоя, конечно… Думал, вы с ней сцепитесь. — Да она спугнула бедного мальчишку-доставщика, потому что у Кати не хватило мозгов поменять оплату в приложении, — Арсений поставил последнюю мокрую тарелку на стойку, капли стекали по рукам к локтям. Он снова вспомнил покрасневшие руки Антона, когда тот пытался всучить ему сдачу. Дима зевнул, сел за стол, достал сигареты. — Как у вас дела, кстати? — Херово.       Оба друга замолчали. Дима был из тех людей, которые знали больше всех из жизни Арсения, а если чего-то не знали, то не задавали вопросов, знали, туда лучше не лезть. Дима никогда не давал непрошенных советов, не осуждал, не поучал. Их дружба длилась уже более десяти лет, но Арсений посвящал Диму только в те аспекты жизни, которые мог ему объяснить. Диме этого хватало. — Ты же не думаешь разводиться? — Дима закурил, приоткрывая форточку. Ночь холодным ветром влетела в кухню, приподняла тонкие занавески. Сосед наркоман что-то кричал из своей квартиры на улицу. Потом он обычно начинал плакать и жалеть себя. В такие минуты Арсений чувствовал сильное родство с этим соседом. — Не знаю. Считаешь, не нужно? — Арсений потянулся к Диминым сигаретам, тоже затянулся. Дым попал в легкие, с непривычки показался густым и тяжелым. Арсений курил редко; это была привычка из прошлого. — Откуда мне знать? Я в этом деле тебе ничего говорить не могу. — Я просто уже так задолбался. Каждый день одно и то же. Слезы, слезы, слезы. Ее мать орет, будто мне пятнадцать, отчитывает за каждый шаг. Она тут почти прописалась уже. И я понимаю, она волнуется за дочь, но и терпеть такое отношение к себе тоже не могу, — Арсений выдохнул дым, глаза заслезились. Люстра мигнула под слоем пыли. Катя уже давно перестала убираться. — Это такой период, — Дима глотул чая, поморщился, — наверняка, скоро лечение подействует. И вы заживете как раньше. — Заживем, — хмыкнул Арсений, — звучит, как будто мы открытая рана. До свадьбы заживет. И мы заживем. — Забыл, что ты филолог, — Дима почесал поседевшую бороду. Они были ровесниками с Арсением, но между ними будто пролегла пропасть в десять лет, — ты ведь еще ее любишь? — Не знаю, — честно ответил Арсений, и с благодарностью посмотрел на Диму, когда тот не удивился, не воскликнул, не округлил глаза. Он спокойно принимал любую информацию и бережно хранил в себе все секреты друга, — долгое время мне казалось, что да. Ну, сам подумай. Мы столько лет вместе. Я банально не умею без нее. Это как… Ну, не знаю, жить с родителями всю жизнь. Ты их не выбираешь, но любишь. Ты к ним привык. Так и тут. — Ну, Катю ты, по крайней мере, выбирал, — Дима снова закурил, — но можно и другой выбор сделать. — Я не знаю, как. — Знаешь.       Арсений посмотрел на Диму, сжав губы. — Давай без этого, хорошо? Я тебя никогда ни в чем не обвинял и не осуждал, хотя мог бы, — начал Дима низким голосом, переходящим в шепот, — но сегодня вечером мне было больно на вас смотреть. Катя больна, я понимаю. Но дело не в этом. Она не любит тебя, а ты не любишь ее. Это видно каждому. Так стоит ли оставаться вместе? — Я не могу ее бросить. Не сейчас. И не… Как я оставлю дочь? — спросил Арсений, проводя рукой по небритому лицу. — Я и не говорю, что вам нужно развестись сейчас. Помоги ей, сколько можешь, но это не значит, что тебе тоже нужно похоронить себя только ради какого-то идеала. Ты разлюбил Катю давно, и не стоит прикрываться ее депрессией. — Я не… — Арс, хватит. Тебе не пятнадцать лет. Перед кем ты все еще пытаешься разыгрывать благодарного рыцаря? Передо мной? Не надо, — Дима мотнул головой, — я тебя слишком хорошо знаю. — Да? И что же ты знаешь? — Арсений сложил руки на груди. — Что ты разлюбил Катю еще лет пять назад, когда познакомился с… — Заткнись, — резко сказал Арсений, и Дима удивленно вскинул голову, — Дим, просто заткнись, хорошо? — Как скажешь.       Дима замолчал, взял чашку со Смешариками, начал цедить чай. Арсений уставился в окно. Сосед перестал плакать и вместо этого включил на всю громкость музыку. Биты ударили по ушам. — Я сейчас пойду ему рожу набью, час ночи, он в своем уме? — сказал Дима, поднимаясь из-за стола. — Не надо. Он не в себе. С ним лучше не связываться, — подал голос Арсений. — Да? А что ты предлагаешь? Смириться с этим?       Тон, которым Дима произнес это, заставил Арсения посмотреть на друга. Он говорил не о соседе. — Я не хочу об этом говорить. — Ты можешь сколько угодно меня обманывать, но прекрати врать хотя бы себе, — Дима встал, отряхнул брюки, — ты и так уже заврался. — Дим. — Мне пора, на работу завтра. Бывай, — Дима быстро хлопнул Арсений по плечу, показывая, что они все еще друзья, и что этот разговор они снова уберут до поры до времени, и пошел обуваться в коридор. Арсений не пошел его провожать. Даже когда в подъезде хлопнула дверь, он не пошевелился.

***

      Это была не любовь. Арсений и сам не мог объяснить, что тогда с ним было. Если это была любовь, то все книги и фильмы пиздят, нагло и безбожно. Ни одна любовь не могла бы ощущаться так прекрасно и мерзко одновременно.       Это было что-то другое. Сумасшествие. Опьянение. Дикость.       Они познакомились пять лет назад, и их роман продлился всего несколько месяцев, и за каждую встречу Арсений расплачивался по сей день. Чувством вины, стыдом, страхом. Если Дима намекает ему снова на такую любовь, то лучше он останется с Катей на всю жизнь. Да, с такой Катей, но это лучше, чем было тогда.       Они познакомились в коридоре университета. Большая разница в возрасте — шутка ли, четырнадцать лет. Разговоры на лекциях и после, работа над курсовой. Иногда они возвращались после универа вместе на машине Арсения, потому что жили в соседних домах. Арсения покорило чувство юмора, молодость, и что-то, что он не мог описать словами.       Это была буря. Безумие. Фейерверк. За первым смазанным поцелуем в авто последовала череда тайных свиданий, от которых слетали с катушек оба. Короткие встречи в отелях, всего на два часа, за которые хотелось успеть невозможное.       Арсений обещал, что разведется с Катей.       Обещал, что прекратит эти встречи.       Обещал оборвать все, но каждый раз возвращался.       Они были очень осторожны. В универе никто даже мысли не мог допустить о том, что их преподаватель, тридцатидвухлетний женатый красавец, после лекций едет в отель на другой конец города, чтобы там трахать своего студента.       Глебу только-только исполнилось восемнадцать, но выглядел он не старше пятнадцати. Большие карие глаза, кудрявые волосы. Он будто сошел со страниц любовного романа. Единственный парень на потоке, он сразу привлек внимание одногруппниц и самого Арсения. В конца сентября он попросился писать у Арсения Сергеевича курсовую. В октябре они впервые поцеловались в машине. Через неделю после этого уже стали любовниками.       Арсений ненавидел себя за это. Он пытался его остановить, пытался отговорить, говорил, что женат. Глебу было все равно.       Он был примерным мальчиком из хорошей семьи. Мама, папа, бабушка, две младшие сестры и большая собака. Он показывал фотографии. Он врал матери по телефону, что только что вернулся с учебы, когда сам лежал рядом с Арсением, весь в засосах и следах от ударов.       Арсения тошнило от вранья.       Каждый раз он говорил Глебу, что эта встреча была у них последней. Но стоило им только взглянуть друг на друга, как сердце завязывалось узлом и все надежды летели куда-то в пропасть.       Глеб давно понял, что гей. Но никто и никогда раньше не нравился ему так сильно, как его преподаватель Арсений Сергеевич. Ему он позволял делать с собой все.       Арсений делал.       Он пытался быть нежным и осторожным, но у него не всегда это получалось.       Он стал у Глебы первым.       Он вымещал на нем все свои потаенные желания.       Глеб не был против. Наоборот. Он просил больше и чаще. И поэтому их связь никак не могла оборваться.       Вдалбливая в кровать стройное тело юноши, Арсений не думал о жене. Не думал о том, за что его выгнали из музыкальной школы, когда ему было тринадцать. Не думал о том, как отец, узнав всю правду, избил его линейкой по рукам так, что тыльные стороны ладоней кровоточили несколько дней. Не думал о том, как бросил музыку навсегда. Не думал о том, что говорили о нем одноклассники. Не думал о том, почему им пришлось переехать в другой город.       То, что жило в нем почти двадцать лет, похороненное и забытое, вырвалось наружу, стоило только какому-то мальчишке посмотреть ему в глаза.       Это была не любовь. Это была животная страсть, от которой темнело в глазах, от которой тяжело дышалось, от которой кожа покрывалась красными следами от поцелуев, от которой болело все тело. Через Интернет Арсений заказывал разные приспособления и стыдливо прятал их у себя в рабочем столе.       До Глеба у Арсений были парни. Случайные, безымянные, все на одно лицо. Связи с ними были быстрыми и грязными, а потом в его жизни появилась Катя, и Арсений решил доказать отцу и всем, что он нормальный.       Глеб же доказывал ему обратное.       От этих отношений болели и душа и тело. О какой любви тут может идти речь? Арсений ненавидел себя за то, что делал. Но делал. Раз за разом, встреча за встречей, подчиняя неопытного первокурсника себе.       А потом это все закончилось.       Резко, больно и неожиданно.       И Дима предлагал ему повторить такой же маневр? Чтобы снова почти сойти с ума от боли?

***

      Арсений просидел на кухне всю ночь. Он курил в окно, слушал песни вместе с соседом-наркоман. Под утро он поставил на повторе Бумбокс — Вахтерам. Под эти строчки Арсений лег спать. Катя даже не шевельнулась, когда он лег рядом с ней. Уходя из кухни, мужчина задержал взгляд на пустых коробках из-под пиццы.       Утром, когда Катя и Василиса еще спали, Арсений нашел в интернете телефон пиццерии, и, запершись в ванной, позвонил. — Здравствуйте! Пиццерия «Да!», меня зовут Елена, чем могу помочь? — раздался приветливый девчачий голос. Арсений посмотрел на свое отражение в зеркале, поправил волосы. — Елена, здравствуйте. Вчера вечером мне доставили заказ. Четыре пиццы, картошка и детский набор. Оплата была наличными, и оказывается, Ваш доставщик не дал мне сдачу. Могу ли я как-то связаться с ним лично?