секреты сближают

Чимину приснился настолько яркий и реальный сон, что он проснулся в холодном поту и ещё несколько минут просто лежал, глядя в потолок, пока сердце не перестало колотиться где-то в горле. Вот они в кафе. Юнги, как всегда, в чёрном. Потом появляется она — высокая брюнетка с идеальной улыбкой. И Юнги, этот невозмутимый, вечно сдержанный Мин Юнги, смотрит на неё так, как смотрит только на него, Чимина. А потом они целуются, а Чимин стоит в стороне, и никто его не видит, и он просто наблюдает, как его мир рассыпается на куски. Сон был глупым. Иррациональным. Чимин понимал это, но внутри — в том месте, где живут все детские страхи и неуверенность, которую он так долго заливал слоем напускной бравады, — всё горело. Он не сказал Юнги. Ни следующим утром, когда они пили кофе, и Юнги спросил: «Ты какой-то сонный, плохо спал?», Чимин ответил: «Всё нормально». Ни через день, когда Юнги тронул его за запястье, а Чимин отдёрнул руку — слишком резко, слишком заметно. «Устал», — бросил он. Он врал. И Юнги это чувствовал. Дни тянулись. Чимин стал отвечать односложно, перестал первым инициировать поцелуи, перестал смеяться своим громким, заразительным смехом. Он просто… отключился. Юнги сходил с ума, пытался поговорить — Чимин уходил в себя, пытался быть нежнее — Чимин закрывался, пытался быть строже — Чимин огрызался. «Ты перестал со мной разговаривать, — сказал Юнги однажды, схватив его за плечи. — Я сплю с тобой в одной постели, но чувствую себя чужим. Что я сделал? Скажи мне. Что бы это ни было — скажи». Пак молчал. Потому что как скажешь: «Ты изменил мне во сне»? Это звучало безумно даже в собственной голове. В какой-то момент они оказались на грани. Той самой, где ещё шаг — и всё рухнет.

***

Встреча в кафе была спонтанной. Чонгук позвал — сказал, что надо поговорить, но когда Чимин пришёл и увидел Юнги, сидящего за столиком, его первой реакцией было бегство. — Чонгук, что происходит? Если ты собрался нас мирить, поэтому не разрешил взять с собой Хосока, то я сваливаю, — он почти развернулся, но Юнги перехватил его запястье. — Чимин, присядь, пожалуйста. Тихо. С ноткой мольбы. Так, что у Чимина что-то оборвалось внутри. Он замешкался на несколько секунд. Потом агрессивно топнул ногой — для храбрости, для того чтобы показать, что он здесь не по своей воле — и плюхнулся на стул. Чонгук говорил что-то про то, какой Юнги хороший. Чимин чувствовал, как щёки заливаются краской. Потом Чонгук предложил уйти, чтобы они остались вдвоём. — Мы сами разберёмся, — через силу выдавил Чимин. И Чонгук ушёл. Они сидели в тишине. Юнги смотрел на него — усталый, потерянный, с синяками под глазами от бессонных ночей. Чимин смотрел в стол. — Я не могу больше, — сказал Юнги первым. Голос дрожал. Чимин никогда не слышал его таким. — Если я что-то сделал — скажи. Если ты думаешь, что я тебя разлюбил — это неправда, и я докажу. Если тебе просто надоело… — он запнулся, сглотнул. — Тогда скажи и это. Я уйду. Но не молчи, Чимин. Пожалуйста. Чимин поднял глаза. У Юнги они блестели. И в этот момент все страхи, вся эта дурацкая гордость, которая держала его рот на замке, — всё рухнуло. — Мне… — голос сел. Чимин прочистил горло. — Мне приснилась брюнетка. Юнги замер. — Что? — Во сне. Ты… ты целовался с какой-то брюнеткой. В кафе. Прямо при мне. — Чимин чувствовал, как горит лицо, как слёзы подступают к горлу, как он выглядит абсолютным идиотом. — И я знаю, что это глупо. Я знаю, что это был сон. Я знаю, что ты ни в чём не виноват. Но я проснулся и… просто не мог смотреть на тебя, потому что внутри всё болело, как будто это было по-настоящему. Он замолчал. Выдохнул. Сердце колотилось где-то в ушах. Юнги смотрел на него, несколько секунд — просто смотрел, широко раскрыв глаза, потом выдохнул — так долго и шумно, будто всё это время не дышал. А потом… … расхохотался. Не зло. Не насмешливо. Так, как смеются, когда с плеч падает гора: облегчённо, громко, до слёз. Чимин сначала опешил, после обиделся, затем ударил парня по плечу. — Ты обещал не смеяться! — Я ничего не обещал! — Юнги всё ещё смеялся, вытирая глаза. — Чимин, ты… боже. Я думал, я тебя реально обидел. Думал, может, изменил во сне по-настоящему. А тут — брюнетка, которой не существует. Юнги наконец перестал смеяться, тогда он перегнулся через стол, взял лицо Чимина в ладони и поцеловал — прямо там, при других посетителях, при официанте, который нёс заказ. — Ты дурак, — сказал Юнги, отстраняясь на миллиметр. — Самый прекрасный дурак на свете. Чимин шмыгнул носом и улыбнулся первый раз за много дней. — Ты тоже дурачок. — Согласен. Они сидели, держась за руки, и молчали. И это молчание было другим — тёплым, облегчённым, живым.

***

— Мы будем говорить при свидетелях? — пошутил Тэхён с порога, явно не ожидая увидеть никого, кроме Чонгука. — Чимин… — многозначительно посмотрел на него Чонгук из глубины комнаты. — Секунду, — Чимин отошел, набирая чей-то номер. — Занят? Он быстро обговорил какие-то вопросы, еле доносящиеся до слуха остальных, а потом собрал своё постельное бельё в аккуратную кучу. — Не теряй, — обратился Чимин к Чонгуку. — Я у Юнги. Тэхён проводил его долгим, понимающим взглядом. Чонгук просто кивнул. Юнги встретил его на пороге своего номера — в домашней футболке, растрёпанный, сонный и такой родной, что у Чимина защипало в носу. — Пришёл? — спросил Юнги, пропуская его внутрь. — Пришёл. В этот раз всё было иначе. Не как в их первые разы — торопливые, жадные, полные невысказанных слов. И не как в те ночи, когда обида стояла между ними стеной. Этот раз был… медленным. Юнги раздевал бережно, как будто боялся сломать. Каждая пуговица, каждый сантиметр обнажённой кожи — с молитвенной неторопливостью. Чимин дрожал, но не от холода, а от того, как Юнги смотрел на него — так, будто он был чем-то драгоценным. Юнги целовал его везде — плечи, грудь, живот, внутреннюю сторону бёдер. Долго, неспешно, смакуя. Чимин вцепился пальцами в простыни, когда язык коснулся чувствительного местечка под коленом. Он хотел сказать что-то едкое, чтобы скрыть, как сильно его трясёт, но из горла вырвался только прерывистый стон. — Тише, — усмехнулся Юнги, поднимая голову. — Соседи уже думают, что я тебя убиваю. — Ты меня… убиваешь… своей медлительностью, — выдавил Чимин. Юнги сделал вид, что задумался. Потом медленно, демонстративно провёл языком по всей длине — от основания до головки. Чимин выгнулся дугой и закусил губу до крови. — Юнги… — М? — Если ты не… сделаешь это прямо сейчас… я уйду. — Не уйдёшь, — спокойно сказал Юнги и накрыл его ртом. Чимин потерял счёт времени. Он лежал, раскинувшись на кровати, и чувствовал каждое движение языка, каждое прикосновение рук, которые гладили его бёдра, живот, грудь. Контраст между нежностью и требовательностью сводил с ума. Когда Юнги наконец поднялся и навис над ним, Чимин уже был мокрым от слёз — не от боли, от переполнявшего его чувства, которому не было названия. — Смотри на меня, — сказал Юнги, входя. Чимин послушался. Их взгляды встретились — и в этот момент не осталось ничего: ни обид, ни страхов, ни глупых снов. Остались только они. Юнги двигался медленно, глубоко, и каждое движение отдавалось у Чимина где-то в самом центре, заставляя выгибаться и сжимать пальцами широкие плечи. Он чувствовал, как Юнги дрожит — этот всегда невозмутимый, всегда спокойный Мин Юнги дрожал над ним, уткнувшись лицом в шею и тяжело дыша. — Я люблю тебя, — прошептал Юнги так тихо, что Чимин едва расслышал. — Я так тебя люблю… Чимин обхватил его лицо ладонями, притянул к себе и поцеловал — грязно, открыто, с языком, вкладывая в этот поцелуй всё: и прощение, и благодарность, и ту нежность, которую он так долго прятал. Они кончили почти одновременно — Чимин с тихим всхлипом, уткнувшись в плечо Юнги, а Юнги — зажмурившись и выдохнув его имя. Потом была тишина. Тяжёлое дыхание, влажные простыни, переплетённые ноги. Чимин лежал на груди у Юнги, слушая, как постепенно успокаивается его сердце.

***

Чимин не знал, почему решил сказать именно сейчас. Может быть, потому что после того, как они обнажились друг перед другом, не осталось смысла прятать что-то ещё? Может быть, потому что тишина была такой тёплой и располагающей, что слова сами просились наружу? — Юнги, — позвал он тихо. — М-м-м? — «Потом» наступило, кажется, — Чимин пошевелился, устраиваясь поудобнее. Ему хотелось смотреть куда угодно, только не на лицо Юнги. Но Юнги мягко взял его за подбородок и повернул к себе. — Я здесь. Говори. Чимин выдохнул. — Мне было шестнадцать. Парень из той компании, помнишь? Я говорил про Бончжуна. Он был старше на два года. Я думал, это круто. Взрослый, уверенный, на мотоцикле. Он обратил на меня внимание — а я был глупым ребёнком, который хотел казаться старше. Пак замолчал. Юнги не торопил: только поглаживал большим пальцем его щеку — успокаивающе, ободряюще. — Сначала он просто злился, если я с кем-то болтал дольше пяти минут. Потом начал брать меня за шею — игриво, как он говорил. Сжимал. Я думал, это язык любви. Идиот. Однажды он толкнул меня с крыльца. Я рассек лоб. Он сказал, что я сам споткнулся. Я верил, Юнги. Я реально думал, что это я виноват. Что я слишком громкий, слишком яркий, слишком много смеюсь. Если бы я был другим — потише, поудобнее — он бы меня так не… Голос прервался. Чимин зажмурился, чтобы слёзы не потекли. — Когда я ушёл, он проломил дверь моей комнаты плечом. Кричал, что я никому не нужен, что он единственный, кто может терпеть такого истеричного и жирного. А я весил сорок восемь килограммов. Я просто не ел, потому что он сказал, что я должен быть стройнее. Тишина. Гулкая, тяжёлая. Чимин чувствовал, как под его щекой напряглись мышцы груди Юнги — как стальные пружины. — Я убью его, — сказал Юнги будничным тоном. — Просто к сведению. Не сейчас, но со временем. Найду и убью. Чимин всхлипнул — не от страха, от неожиданного облегчения. — Он в тюрьме. За другое. — Тем лучше. Не я, так правосудие. Но если когда-нибудь выйдет — я его найду. Юнги перевернул Чимина на спину, навис сверху и посмотрел прямо в глаза. В лунном свете его лицо было серьёзным, почти суровым — но руки, когда они гладили щёки Чимина, были бесконечно нежными. — Ты не истеричный. Ты не громкий. Ты не неудобный. Ты не жирный, чёрт возьми. Ты просто Чимин. И мне не нужно, чтобы ты становился тише или удобнее. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Чимин моргнул, и одна слеза всё-таки скатилась по виску в волосы. — Ты такой серьёзный после секса, — попытался пошутить он. — А ты такой плаксивый, — парировал Юнги, вытирая большим пальцем его щеку. — Иди сюда. Он притянул Чимина к себе, уткнулся носом в его макушку и просто держал. Долго. Крепко. Так, что Чимин чувствовал каждое дыхание, каждый удар сердца. — Тот сон про брюнетку, — сказал вдруг Юнги. — Ты поэтому так разозлился? Не потому, что я тебе изменил, а потому что во сне ты опять был тем шестнадцатилетним мальчиком, который боялся, что его бросят ради кого-то лучшего? Чимин замер. Он не думал об этом так. Но теперь, когда Юнги сказал это вслух, всё встало на свои места. Обида была не на Юнги. Она была на ту старую, застарелую боль, которая иногда просыпалась по ночам и выбирала самые дурацкие маски. — Откуда ты всегда всё знаешь? — прошептал он в грудь Юнги. — Потому что я тебя слушаю, — ответил Юнги, целуя его в макушку. — Даже когда ты не говоришь. Они уснули под утро — переплетённые, уставшие, опустошённые и полные одновременно. Чимин в последний раз перед сном подумал: «А ведь если бы я не сказал ему тогда в кафе, мы бы разбежались. Из-за дурацкого сна. Из-за того, что я боялся показаться смешным». Юнги, будто почувствовав его мысли, притянул его ближе и что-то пробормотал во сне. Чимин улыбнулся в темноту. Больше он не будет молчать. Никогда.