Сборник Великого Меня

Три колодца стоят по середине стола, В одном из них спрятался я, Кожей усопшею там я заврался, Кости свои разбросал по земле, На устах я остался, в книжном шкафу, Разукрашенной ярко-лимонной лавки, Дневники я все свои сжёг, Книги распродал, Мозги свои я поедал, Пока, ты увяз в долгах, Убежал к другой, В те моменты, когда я притворялся, будто бы я слепой, В те моменты пока я жадно смотрел на тебя и испытывал только лишь горечь, Усомнился в себе до Седьмого Неба, Потерял перчатки, потерял слова, Умер. Двести четыреста шестьсот шетьдесят шесть раз. Опухоль, инфекция, деменция, Инфлюэнция, блокада, освенцум. Ленинград. В горло мне забили град, осколки дыма, пепла и серы, Из рта выбили зубы, Сердце я вырывал из груди руками, Не выносимо мне было смотреть на тебя глазами их я тоже из себя выскребал. Вырывал. Освеживал. Выкорчёвывал. Слух я. Тоже свой ненавистый выедал, чтобы уши мои больше тебя не слушали. Чтобы если увижу тебя, почувствую больше не дрогнуло ничего во мне. Больше я не пошёл за тобой. И не. Дёрнулся. В девяностом году в Париже, я просил Гавриила убить себя. Мучался, извивался, словно змея огненная в его руках. Просил, молил о пощаде, говорил: забери мои уста, забери губы мои, глаза забери, и мозги мои больше не мучай, если увидешь, что я его слышу вновь: убей меня лично копьём в самое сердце. Он не послушал. Он созвал в тот год весь совет. Пытался меня не слушать. Я. Пошёл против всех. И его рукою, за его спиною стёр свой грех. Ошибку. То что терзало меня. И его рука с тех пор, отреклась от меня. А его разум раскололся на два. И он не выдержав своего поступка: убил себя. Я не чувствовал больше веры, я не чувствовал в себе ничего. Всё о чём грезил это измены, как найти того, кто причинил мне такую не померную боль, но. Нашёл только себя, кто. Всё ещё верил в любовь. Я. Разрушал его слой. За слоем. За следующим и так далее пока. Ты его не сберёг. Не спрятал, не оттащил от меня. Того, что так сильно себя ненавидел. И больше меня к тому мне - не пускал. Каждую книгу, что я находил о нас я сжигал. В ненависти к самому себе, за то что когда-либо жил и дышал тобой. И за то что испытывал изнутри себя и за то как терзало меня. Находил каждого похожего на тебя и жрал. Вырывал глаза, вырывал душу. Себя я больше не слушал. Ты зачем-то меня искал. То в Париже, то почему-то в Израиле. Ирландия, Англия, США. Освенцум, война. Берлин ли Германия, Москва. Деревня Иванцево, на задворках заброшенного мира, Ярославская область, чуть дальше Рима. Я молился о Яхве за нашу (скорбь) Ставил кресты на кладбище, Забирался всё дальше в плоть. Два перста я держал у груди своей, И пока весь мир убегал на пастбище, Я держал ту свечу у наших с тобой дверей, Ожидая писем твоих в почтовых ящиках. Ожидая новый рассвет на щеках, украдкою подтирая слёзы, Усталостью изувеченный, Лишившийся самого себя бесчётное количество раз, Избегающий взгляда любого, Ускользающий в твоих пытливых руках, Вспоминающий на мгновение Всё, Забывающий на мгновение даже больше чем Всё, Изголодавшийся по любви? Потерявший доверие к ней же. И уставший себя за неё же рубить. То с плеча, то с ещё какого-то места. И уставший кого уже было винить. И уставший от собственной вечной смерти. Обещания себя наконец-то убить. Все защиты сняты в пожелании меня изувечить, все проклятья сняты почти, Ведь я больше не должен себя калечить, Я хочу наконец-то себя (не бить) любить.