Not_Love

Меня тошнит, и во рту сухо и кисло одновременно. Горько и так противно, что хочется рукой залезть и ногтями выскоблить нёбо. Отодрать от него то, что там прилипло, и прокашляться. Не делаю так только потому, что ещё хуже станет, и руки… Руки грязные. Это я понимаю, даже не открывая глаз. То, что у меня руки грязные. И кажется, что какие-то несоразмерно огромные. Руки и голова. Всё остальное, наоборот, неопределимо-прозрачное. Несуществующее почти, по сравнению с гигантской, раздувшейся по размеру подушки головой. На подушке же?.. Не понимаю. Светло вроде. Точно плохо. Мне точно плохо. Не настолько, чтобы умереть, но настолько, чтобы продолжать лежать и не шевелиться. Игнорируя то, что всю носоглотку стягивает и то, что обоссусь, если не встану. Прямо сейчас или через три критические минуты. Сначала сесть, потом встать. Нет. Поднять голову, сесть и потом встать. Сложнее всего первое и держать глаза открытыми. Хорошо, что кровать напротив пустая. Шум и звук чужого голоса меня просто убьют. Какое-то время просто стою и никак не пойму, отчего же так мерзко и почему это «мерзко» не в желудке всё той же тошнотой фокусируется, а растекается по всему телу. Жмурюсь в надежде, что станет лучше. Резко распахиваю глаза. Хуже. Закрываю их опять. Ещё раз так же делаю. Вот в этот раз лучше. Отбрасывает к первоначальному состоянию. И спина болит, да. Это я только сейчас чувствую. С попыткой сделать первый шаг. Спина и часть правой ноги. Вот от колена, вверх по внутренней стороне бедра, и… Холодею. Физически ощущаю, как липкий морозный страх смешивается с будто жидкой тошнотой. Которая вот-вот выльется. И мозги. Мозги тоже выльются. Пускай они сейчас и вялые, противные наверняка, как очень жирный, подёрнутый плёнкой бульон. Варёные мозги. Варё… Срываюсь с места и, больно ударившись боком о холодильник, а после и о стену, бегу к унитазу. Рвёт отвратительно. Спазмы длинные, и выходит не жидкость, а мерзотная бурая масса. Противно и медленно. От этого тошнит сильнее. И новые спазмы тоже. Голова взрывается, и чудится, что вот-вот вмятина появится, так давит на левый глаз. И по кругу всё. Кашляю, блюю, давлюсь, потому что спазм идёт, а блевать нечем, и снова кашляю. Чудовищно плохо. И ещё хуже встать и потом и обнаружить, что руки дрожат. Вытирающие куском туалетной бумаги ободок унитаза руки. Хорошо, что не в коридоре… Жмурюсь и вспоминаю о том, ради чего встал. Расстёгиваю штаны и пытаюсь заставить себя поссать. Не блевать снова. Вроде получается, и я закрываю глаза. Так и стою, пока не закончу, игнорируя ставшую более мелкой дрожь в пальцах. Спускаю и, поправив резинку трусов, ощущаю, как что-то мерзко прилипло к ноге чуть ниже яиц. Что-то похожее на целлофановый пакет или… Жмурюсь и наощупь, не смотря вниз, вытягиваю наружу открытый и раскатанный презерватив. *** Ничего толком не вспомнил. Ни после душа, удачно пустующего в это время дня, ни после того, как смог хотя бы воды выпить. Нашел ещё синяки на руках, длинный, больше смахивающий на растёкшуюся краску на бедре и царапины на спине. Несколько ногтей сломаны. Один даже до крови и подтёка под пластиной. А ещё саднящий уголок рта. Будто трещина образовалась. Но от рвоты такого же не бывает? Нельзя блевать и порвать рот. А чем можно?.. Я столько ответов знаю. Столько всякой херни могу предположить, что снова становится хуже. До липкой, всё тело поразившей слабости и желания отодрать даже эту мелкую мерзкую корочку, что так тянет этот дебильно чувствительный рот. Не то что бы очень заметно внешне. Очень заметно, если проводить языком. Туда-сюда, туда-сюда, туда-сюда… До вновь вернувшегося привкуса. Сначала крови, после тошноты. Тошнота кажется не голодом вызванной, а страхом. Страхом того, что какое-то из моих предположений может выстрелить. В голову мне буквально. Пробить висок и вместе с ним и тупой твёрдый лобешник, если держать наискосок, а не по прямой. Какой же тупой… Хоть раскачивайся, хоть бейся им. Ничего не поймёт. Ничего его не пробьет. Вдохнуть, попробовать сосредоточиться, согнуться и, почувствовав боль в теле, тут же будто от пинка выпрямиться. Дёрнуться, будто отменяя. Нет, так хуже. Хочется вернуться под одеяло и накинуть его на голову. А после, пролежав там в тёмной душной тишине, капризно кричать заглянувшей матери, что не надо мне ничего. Всё нормально. Нечего сюда ходить. Нечего себе придумывать. Только я не дома. Под одеялом может оказаться хуже, чем поверх, а в общаге никто не будет спрашивать, нормально тебе или нет. В общаге… Как на заказ топот и чей-то дебильный смех, заставляющий меня кривиться, из коридора слышится. Как для меня, а. Намекает. Выгляни, и всё хуже станет. Я не помню вчерашней ночи, только обрывки вечера, но общага эта ебучая может помнить. Кто-то так точно помнит. Кто-то, с кем я пил?.. Пил ли только? Какого хера меня вообще понесло на чью-то дебильную, идиотскую вписку? Промаргиваюсь опять, по кровати шарю, нахожу свой даже не разряженный телефон и с некоторым облегчением обнаруживаю, что ничего. Ничего нет. Ни тысячи сообщений, ни фоток, ни мутных, но очень говорящих видео. Хуета всё, и только. Нет, в комнате со мной кто-то был. Арс?.. Глупо надеяться, но… Начинаю уже писать ему, но сворачиваю чат. Спросить и объебаться будет ещё более глупо. Провалом будет. На всякий случай проверяю диалоги ещё раз. Никаких новых контактов. Ничего подозрительного. Хуйня, хуйня, хуйня! Отбрасываю телефон и тут же стискиваю обе руки в сжатые, внутрь свёрнутые улитки-кулаки. Тихо. Никаких лишних звуков. Ничего лишнего. Дышу только. Тоже громко, но… Даже глаза закрываю и жду. Жду, пока всё выветрится. И уже с пустой, холодной головой пытаюсь прокрутить всё ещё раз: от сегодняшнего утра и назад. Хотя бы до момента, который последний вспомню. И это как раз Арс. Арс и его дебильное: «Да погнали со всеми, чё ты. Будет весело». Я думал, что он нахуярится и будет сосаться с какой-нибудь девчонкой, а я злобно зыркать и кипеть в каком-нибудь тёмном углу. В итоге нажрался сам. Не понял, как. Не заметил. Пил только что-то из стакана и смотрел на него. Как с одним говорит, с другим… Сам вроде бы даже отвечал кому-то и пил. Потом ничего. Потом пустота. Очнулся утром в своей комнате. Спасибо, наверное, что не в той съёмной хате, в которой торчали все эти крутые ребята. И спасибо за то, что без слившегося Коляна. За апатию не спасибо. Очень странно, но я ничего не чувствую теперь. Только отстранённость и есть. Лёгкая досада из-за пропущенных пар. Лёгкое удивление, когда телефон всё-таки оживает, и Сева просит конспекты по истории, и больше ничего. Арс не пишет. Но это нормально вообще. Я вроде как тоже не всегда ему каждый день пишу. Он или не он?.. А если нет? Если он видел? Если он знает больше, чем я, и поэтому молчит? Если он это осознанно допустил, чтобы избавиться от меня? Как я это допустил? Ничего не помню. Весь день не в тумане, нет, в раздумьях и звуках постоянно закипающего чайника. Я этими щелчками отмеряю время. Наливаю, включаю, жду немного, примерно два круга по комнате, и выливаю его. Жду, пока остынет немного, и включаю опять. Дожидаюсь, пока закипит. В промежутках думаю. Пытаюсь что-то восстановить, но пока нет. Пока мутное всё. Не получается. Тогда решаю всё-таки высунуться в коридор, пройтись и по реакции ближайших соседей попытаться понять, знают они больше моего или нет. Поиграть в рубрику позор блока и узнать, не выиграл ли я случайно какой-то весомый приз. Щелчок ручки как вспышка полароида воспринимается, и чуть ли не криков и плеска холодной воды в лицо жду, а в итоге… Нихуя. До кухни дохожу, невольно прикрывая ладонью лицо, и все только кивают. Здороваются и не больше. Даже не смотрят. Всем как обычно похуй на немного ёбнутого ботана. Никто ничего, получается, не слышал. Не видел никаких стыдных видео из тех, что я сам год назад угрожал показать, и подозрительных звуков тоже. Вспоминать о первом почему-то плохо. До нового приступа мерзкой, перекрывающей горло тошноты. Озадаченный, возвращаюсь в комнату и закрываю за собой дверь. Паника плещется под кадыком, но настолько тихо, что можно сделать вид, что её и нет вовсе. Можно сесть за стол и притвориться, что её нет. Можно засунуть голову по шею в учебники и ничего ни у кого не спрашивать. Колясик приходит где-то через полчаса и приводит с собой свою новую очередную любовь, если не до гроба, то видимо до сессии. И она его интересует куда больше, чем я. Выходит, тоже ничего не видел. *** Утром еду на пары. Несу Севе свою-его прошенную историю. Арс так ничего и не пишет. Начинаю подозревать сильнее. Либо он, либо видел. Лучше бы он. Что бы ни сделал, пускай бы он. Чтобы не был виноват только я. Пойму наверное, когда его увижу. И пойму, если не станет меня избегать. В курилке около общаги его нет. На остановке не сталкиваемся тоже. Около крутилки и будки охранника в холле, где он иногда трётся, не находится тоже. Сжимаю губы и одёргиваю от шеи воротничок обхватившей горло слишком плотно рубашки. Потом и куртку одёргиваю. Лямку сумки и… Крупно вздрагиваю от прикосновения к локтю. Сбиваю чужую, почему-то решившую, что может трогать меня, руку и оборачиваюсь. Решаю уже было, что зря я так и это, наверное, Арс нашелся, но нет, не Арс. Тот второкурсник, номер которого я нашёл в сумке. И которому так и не написал. Надеюсь, я надеюсь, что ничего ему не написал. — Ты что-то слишком нервный. Шутит, пригибаясь и заглядывая мне в глаза, а у меня внутри холодно. Он?.. Это же не может быть он?.. — Автобусом чуть не сбило. Я не помню, мы знакомы? Хмыкает, подтирая нарисовавшуюся улыбку, должно быть, меньше всего ожидая такого ответа, и говорит, что вроде как да. Виделись уже в коридорах. И как-то даже на какой-то лекции, на физ-ре ещё. Я киваю и думаю, что тогда-то в какой-то из этих дней он мне бумажку и затолкал. И что он, возможно, даже ничего. Хороший. Внешне на хорошо. Киваю и уже вежливее спрашиваю, чем же обязан. Теряется. На сумку мою косит, а мне так плевать на его чувства сейчас, что впору расплакаться. Не он. Как хорошо, что не он в комнате был. Прощаюсь очень вежливо. Желаю ему самого распрекрасного дня и вместо своего расписания ЕГО расписание смотрю. Надо просто увидеть. Не знаю, пойму ли что, но… Просто, блять, мне надо его увидеть и всё. Со стороны, напрямую или как-то там ещё. Похуй. Просто увидеть. И там уже… Третий этаж. Аудитория триста сорок три. Успеваю до своей пары. А если и нет, то нестрашно. Опоздаю. Вчера и вовсе пропустил день. И никто не умер. Никто и не написал, не спросил, где я. Арс должен был написать. Арс знает, что я никогда просто так не пропускаю. Ступеньки-рубежи. Толкающиеся студенты с лицами, которые я не узнаю и не запоминаю, бесполезные не то шарнирные куклы, не то выставленные фигуры на карусели. Только курсируют не по кругу. Вверх-вниз. Вниз… Нога болит так по-идиотски. Не остро, а тянет её. Будто, блять, насадился на что-то, и теперь по милости этой самой боли не могу забыть об этом. Каждый шаг напоминает. Я не то что бы не могу терпеть боль. Я не терплю неизвестности. Она меня как собака треплет и кусает. Арса на этаже нет. Ни у подоконников, ни среди его дебильных однокурсников, лица которых я кое-как начал запоминать. И им до меня дела нет. Никто не смеётся и пальцем не тычет. Не вспоминает вдруг, что это я бухой, и дальше подставить нужное и постыдное. Никто из них не знает того, чего не могу вспомнить я. Арса. На. Этаже. Нет. Прогуливает? Значит ли это, что всё-таки он?.. А если так, то, может, всё-таки написать? Разворачиваюсь и бреду к другой пустующей стороне этажа и, поставив сумку на подоконник, дожидаюсь начала первой пары. Пока станет тихо, дожидаюсь, и коридоры не опустеют. Опаздываю, да. Сам пока не знаю, куда. Думаю, спросить или не спросить. Смотрю на наш последний идиотский диалог, который совершенно ничего не значит, и вдруг боюсь, что мог проебать и это. Мог просто, ну… Мы могли натупить, а утром Арс осознал. И слился. Конкретно так слился. Собрал манатки и… Хватаю сумку и, так ничего и не отправив, даже не набрав дебильный куцый привет, спускаюсь вниз уже по другой лестнице. Пустой, без нелепых фигурок торопящихся на свои неважные занятия человечков. Мне так страшно, что нечем дышать. Страшно в холле и ещё страшнее на улице. На остановке и всю дорогу до общаги. И потом ещё немного до старого, оставшегося только воспоминанием стадиона. С выжженным движением тысячи ног кольцом, на котором никогда не вырастет трава, парой турников и остатками трибун. Которые местное быдло превратило в свою курилку. Там и замечаю чёрное пятно на чёрных ножках. Толстовку с трениками. Очень знакомые. Конечно, одни из тысячи таких же чёрных толстовок и треников. Ну, хотя бы не съебал. Хотя с чего бы ему? Ничего же не случилось, правда?.. Ничего же? Курит стоит, повернувшись лицом к трибунам, и, даже подойдя ближе, не понимаю, в очках он или нет. В школе вот не носил очки. Стрёмно ему было. Тут вот нет. Тут он вроде бы спокойнее. Свободнее стал. Оборачивается через плечо, словно почувствовав мой взгляд, и я замираю, споткнувшись на половине шага. Не стал. Будто всё так же. Как год назад. Чуть меньше года. На стадионе. Только снег уже шёл. Только… Щурится, горбится, опираясь рукой на чёрные от времени и сырости нижние доски трибун и, выдохнув, кивает мне. Ну, мол, привет. Подходи. А мне отчего-то не хочется. Мне почему-то кажется, что он бросится. Останавливаюсь рядом и так и стою молча. Не здороваясь. Жду, пока додымит. А он, бросив окурок, достаёт новую. Прикуривает и, обойдя тёмную сырую выемку, поднимается на трибуну. На шаткую и опасную. Выдыхаю и лезу тоже. Держусь за уцелевший кусок перил и сажусь вроде как через проход. Тут больше ничего и нет: по лавке и дорожка между ними. На три яруса. И никто ничего не говорит в этой промозглой мерзкой сырости. Он между затяжками руки в карманы прячет, я рассматриваю носки своих ботинок и его сбитые, чёрных, конечно же, кросс. И чего он без куртки?.. Холодно же. — Поговорить пришёл? — Нет, — отвечаю сразу же, и подняв голову. На линии взгляда тут же возникает загаженный забор и перевёрнутые урны. — Полюбоваться видами. Арс улыбается, опустив голову. Мне так страшно от этого вдруг, что хочется закричать. Или схватить его за руку. Или сначала одно, а после второе. А может… — Жень… — Не надо, — обрываю быстрее, чем начнёт, и сглатываю всё, вообще всё, что успевает скопиться у меня в горле. И улыбаюсь так доброжелательно, когда смотрит, что лицо клинит. Вот всю нижнюю его часть. — Не говори Женя. Говори ботан. Глядит с испугом. Выдыхает, не вынимая сигареты изо рта, и затягивается так же. Поднимаю глаза выше. Без очков он. Без. — Тебе так больше нравится что ли? Хмурится, волосы ерошит, забив на то, что тоже куревом вонять будут, и у меня вырывается нервный, очень глупый смешок. Сам по себе. Как жвачка изо рта. Раз и вылетела. — Да как-то… — смотрю на свои ботинки, и бесят меня они. Нелепые какие-то среди всей этой разрухи, в которую чёрные заломанные кроссовки так хорошо вписываются. — Женя слишком официально. Затягивается. Кивает. Щурится на общагу, и я понимаю, что он и без линз тоже. Прямо в лицо лезть присматриваться как-то страшно сейчас. Типа в другой момент мог бы, но… — А Евгений? Спрашивает весьма отстранённо, как если бы вспомнил о чём-то, и тут тоже я отмахиваюсь. — Не, не надо. Кивает. Наклоняется вперёд и так и остаётся, опёршись запястьями о свои колени. Дымит вниз, и я, притаившийся рядом со своей сумкой, думаю о том, что будет, если вся эта старая херабора вдруг рухнет. Не потому, что боюсь, что так будет, или слышу подозрительные скрипы, нет. Потому, что мне нужно хотя бы о чём-нибудь думать, пока он молчит. Долго выходит. И не курит, зараза такая. Просто смотрит на то, как тлеет кончик сигареты. Безумно медленно. Секунды. — Что-то случилось, да? — не выдерживаю этого. Ни тишины, ни завывания ветра. Ни безмолвного давления туч. Пытка же просто. И Арс, который не потащился в универ, пытает меня тоже. Тем, что как раз не появлялся, а теперь ничего не говорит. — Случилось же? Нависаю над ним, то доставая, то пряча руки в карманы куртки, параллельно успевая злиться на то, что она не пальто, а Арс не торопится совсем. Выдыхает не дым, едва сформировавшееся облако пара, и покорно соглашается со мной, тут же снова опустив голову. — Наверное. Да господи! Не трогать бы, но… Но сил уже нет. На исходе все, совсем все мои моральные силы. За плечи его хватаю, сжимаю мягкую, преступно сейчас мягкую тёплую ЕГО толстовку, и стискиваю её как могу сильно, заставляя его выпрямить свою сраную сутулую спину, и смотреть вверх. На меня смотреть. — Я с ума схожу вторые сутки. Не еби мне мозги, пожалуйста. Прошу не то шипением, не то шёпотом и сам не понимаю, это так, потому что не размыкая губ, или ещё почему. И вот если сейчас дёрнется и сигаретой обожжёт, не почувствую. Ни боли, ни запаха, ничего. — Себе я тоже ебу, если что. Говорит громче моего. Спокойнее. На выдохе и чуть приподняв бровь над своим едва уходящим на нос глазом. Разжимаю пальцы и как-то обмякаю весь разом. — Господи, спасибо. Бормочу совсем уже под нос и, развернувшись, падаю на его же лавку. Бьюсь о низкую спинку левой, метнувшейся безвольной тряпкой рукой. И как же похуй-то, а. Как похуй. — За что? Переспрашивает, но отмахиваюсь. Да так ловко, что выбил у него несчастные остатки сигареты, которые тут же унёс ветер. Надеюсь, что и потушил тоже. Выдыхаю. Кусаю себя за губу и немного не рассчитываю. Выходит больно. Я не хотел больно. — Мы переспали или что? — выпаливаю скороговоркой без пауз, и глядя на его коленки теперь. Ещё на руки, которые достали пачку из кармана толстовки и крутят её, не открывая. — Я нихера не помню, Арсик. Совсем нихера. Я уже реально крышей еду. Спаси меня, а? Прошу и чувствую себя клоуном с несмешным красным носом. И не потому, что надо мной смеются. А как раз наоборот. Он молчит. А я нашел открытый гандон в своих трусах. Чё за хуйня, а? Скорее бы уже иметь реальный повод посмеяться над этим. А пока нервно только. Пока дрожат руки. У Арса вот не дрожат. Арс пачку свою комкает, но, блять, бережно. Чтобы не переломать оставшиеся сигареты. Крутит её кистью и прилежно, как на уроке выученное правило, спокойно выдаёт: — Ты нажрался на вписке. Ох, правда? А ещё можно мне немного информации? Не по цене сорока мотков моих нервов за грамм. — Ну надо было подумать о том, что я нажрусь, когда звал туда, где пьют. Злюсь на него, обвиняю и ничего не могу с собой поделать. Ещё и выдираю пачку из рук, когда открывает её. Не выбрасываю правда. Просто держу. — Я думал, ты не станешь. Говорит так же ровно, как и до этого, не повышая голоса, но и в глаза мне не глядя. — А что я буду делать?.. Подсказываю наводящими вопросами и понимаю, что надо завязывать. Я пошел. Я нажрался. Виноват я. Но обида вот она. Обиду осознаю логически. Не эмоционально. — Пообщаешься с людьми. Смаргиваю. Паузу затягиваю нарочно. Для того, чтобы не послать и его, и «людей». Всех сливок общества из этого замечательного четырехэтажного дворца, на который мы сейчас оба смотрим. — Они мне не интересны. Очень сдержанно вышло. Не как хотелось. — И зачем тогда пошёл? Выдыхаю и задираю голову вверх. Почему-то кажется, что непременно должна упасть на лицо какая-нибудь снежинка. Не падает, конечно. Дождя тоже нет. Собирается только липкая морось, усиливающая все мерзкие тревожные шевеления внутри моего живота. — Все же пошли. Ты пошёл. Подчеркиваю это «ты» так, как будто это вообще нужно делать, и Арс наконец поворачивает голову. Смотрит не на свои кроссовки. И не на мои ботинки. Глаза мои ищет и, даром что щурится, видит же их. Расплывчато наверное, но… Близко же мы. Так близко. — Совсем не помнишь? — Почти ничего. Кивает и снова глядит вниз. Горбится. — Мы вместе ушли. Я тебя проводил. Потом ушёл. И молчит. Не мнётся, но… — Арс, давай честно, а? — снова берусь за его плечо и сжимаю его. Мне, блин, так нравится его сжимать. И то, что он не шарахается, тоже нравится. Я будто каждым прикосновением проверяю это. Убеждаюсь. — Что бы там ни было, я переживу. Правда. Только, пожалуйста, скажи, что это был ты. Что бы мы ни делали. «Что бы ни…» А что мы могли?.. Что-то, чего ещё не делали? Что-то, что захотел он, но не захотел я? Смешно. Так смешно, что снова косит. И укусить его хочется хотя бы вот за рукав. Повиснуть на нём как собачонке. За то, что смотрит на меня и тянет. Каждое слово мне так и продаёт. За взгляд. За секунды выдержки. Может, за то, что реально ещё не укусил. Тянусь ещё ближе. Ещё… Пихаю в бочину, слышу, как лавка скрипит, и толкаю подбородком в плечо. Давлю на него и так и остаюсь. Больно наверное. Но похуй. Пускай на меня смотрит. И терпит пускай меня тоже. Пока не ответит. — Я. Поворачивается. Моргает, глазами без линз прямо в мои глаза. И куревом дышит мне в лицо. Восхитительно отвратительно. Я бы умер наверное от аллергии, если бы она у меня была. Я бы умер, не отодвинулся. — И что мы делали?.. Спугнуть страшно. И мне вдруг кажется, что ему тоже. Арсу. Страшно. Спугнуть меня. Травму мне учинить опасается что ли? Поэтому не говорит? Иначе зачем пытается свою глупую морду отвернуть? И закатывает глаза? Почему?.. Кривится. Толкает пачку в карман. Руки, прочертив локтем по моим рёбрам через куртку, оставляет там же. И колется уже, наконец. — Ты плакал. Блевал. Жаловался. Опять плакал. Предлагал ебаться. — с досадой, неохотно, с паузами и не отводя уже взгляда. А мне вот с каждым его словом хочется, чтобы отвёл. Я… Я вроде как на разврат рассчитывал, а не узнать про свои сопли. — Плакал, потому что я не хотел с тобой ебаться. Пытался скинуть меня с кровати. Вскочил сам. Ударился о стол. Жаловался. Посылал меня нахуй. Опять плакал… Арс сглатывает и переводит дух. Всё ещё смотрит. Даже сохраняя нейтральное просто как кирпич лицо. Я молчу и не знаю, стоит ли мне тихонько отсесть или лучше сразу пятиться, пока не доберусь до края трибуны. Тут недалеко. Возможно получится добраться и упасть до того, как перекосит и случится не палево, а…. запоздалый позор? Но я парализованный и сижу дальше, продавливая подбородком его плечо. Он не скидывает, а время идёт, растягивая минуты, и волны жгучего стыда всё никак не следует. Не падает она на меня всей своей тяжестью. Стрёмно, конечно, но… Но Арс только положение поменял, подпихнул свою руку под щёку и упёрся локтем в коленку. Ему типа как бы совсем похуй на мои выебоны. Он просто смотрит и всё. И не ржёт. Даже не сдерживается. Ему просто не смешно. И смотрит так. Как же смотрит, а… Какой же мне пиздец. Пиздец осознавать, что пиздец. — Никогда не напивался? Подсказывает, когда молчание слишком уж затягивается, и я утвердительно киваю. Давлю сильнее на его кофту подбородком. Тогда и одумался. Сел ровно. Отодвинулся на пару сантиметров. И холодно сразу стало. Не холодно на самом деле. Не так. — И ты меня слушал? Всё вот это? — Угу. Мычит, прикрыв рот своими прокуренными пальцами, и так драться, блять, хочется, что пиздец. И за то, что руками грязными в рожу себе лезет, и потому что смолит, и… — Почему? И вот за это. За то, что едва на шёпот хватило, а я и не заметил. Не понял, когда всю громкость голоса куда-то выкрутили, и я отчего-то так жалко запищал. Тихо. Если бы понял, то не стал бы спрашивать. Отмолчался бы. Я… Выпрямляет спину, а я, наоборот, сжимаюсь. Он теперь выше. Снова глаза закатывает. Недовольный. — Слушай, ботан… Вдыхаю и не могу выдохнуть. Резко, и будто в воду упал. Или меня в неё выбросили. Да, наверное выбросили. Арс тут же осекается, замолкает, не понимает, а я только и могу, что руками махать, показывая, что нормально всё. Всё нормально. — Ты чего? Ты гонишь что ли? А он подозрительный всё равно. Беспокойный становится. Ёрзает. Дурной, блять! Какой же дурной, а! Теперь он, значит, насторожился! — Нет, всё нормально, — осматривает меня, начиная с макушки, и до ботинок. На сумку тоже смотрит. А сам без рюкзака сидит. Даже не думал на пары ехать. Распиздяй. — А ты… Ты почему прогуливаешь? Спрашиваю с опаской ещё, но всё-таки. Ответит, нет? Из-за меня или?.. — А ты? Кидает в ответку, даже не моргнув, и это звучит обвинением. Из-за меня. Блять. Точно из-за меня. Из-за того, что я ему наговорил. Но не ушёл же сейчас. Не ушёл, пока меня не срубило. Не… Обрываю все свои мысли раньше, чем они станут паническими. До того, как начнут носиться слишком быстро, а подёргивание в нижней части левого глаза станет заметным. Не надо. — Искал. Одно слово только. И всё. Пускай понимает, как ему надо. Скажет что-то не то, уйду. А если нет, то… — И чё? Нашел? Киваю сначала, а после, одумавшись вроде как для отката назад, пожимаю плечами. Он отводит взгляд и, щурясь, глядит вперёд, на общагу и беговую дорожку. Я молчу. Осознаю. Не то воображаю, не то, ещё хуже, вспоминаю, как пихал ему в руки презерватив, а после не то пытался его надеть, не то… Здесь память услужливо отказывает. И хорошо. И не надо. Не надо, чтобы так было. Лучше глупо понаставить о стол синяков, чем его заставить и жалеть потом. Чтобы оба жалели. И вообще… Хватит косяков. Может же так быть, что когда-нибудь наступает это самое «хватит»? Пальцы выкручиваю, хочется от одного края лавки двинуться к другому краю. Просто так, не от него, а… Беспокойно мне. А Арсу вообще как-то похуй. Он не то о своём всё думает, не то грузится. Он будто привык с психованными дело иметь. Почти было нервно шучу про это. Осекаюсь, вспоминая, что да, видимо действительно привык. Не в первый ему раз. Уже не во второй. Пытаюсь спрятать руки в карманы, когда морось усиливается, и вместе с тем становится противнее, но всё равно холодно. Одному возвращаться внутрь не хочется. Так и мёрзнем оба, пока волосы не намокнут. *** В комнате обнаруживаю, что у меня тоже руки куревом пахнут. Потому что, расходясь на лестнице, когда каждый на свой этаж, Арс, огибая меня, не коснулся, взялся за мою левую. Не глядя. Нарочно.