Not_Love

Ко всем родители ездят. Это типа нормально. Нормально припираться, когда вздумается, проводить инспекцию чужих вещей, осматривать тумбочку и морщить нос на общей кухне. Типа забота, я понял. Когда ты такой во взрослой жизни уже, но не до конца. Не живёшь с папой и мамой, но и самостоятельно тоже нифига не живёшь, скованный установленными комендантом порядками и привычками соседей по комнате. Типа забота… Только обо мне заботиться так, пожалуйста, не надо. Не надо приезжать, осматривать каждый угол и вполголоса спрашивать, не обижают ли меня другие ребята. Могу ответить на все вопросы в одном сообщении. И ещё на пару бонусом. Только не надо приезжать и топтать мои жалкие полы каблуками своих туфель. Мать спрашивает, я отказываюсь. Не сильно-то и шучу о том, что гуманитарную помощь в виде консервов мне везти не надо, лучше как обычно, деньгами на карту, и останемся довольны друг другом. Она соглашается. Она обижается на меня. Чувствую ли я что-то по этому поводу? Скорее всего ничего. Другое в горле скребёт. У меня Арс поперёк горла. И никак его оттуда не выцарапать. Руками не дотянешься, а иначе, видимо, никак. Таинственный весь, блять. Общаться со мной общается, к холодильнику в гости ходит, а про ту сраную ночь больше ничего. Только то, что на руинах стадиона рассказал. А я осмыслил всё услышанное и только ещё сорок вопросов придумал. Ну да, хорошо, я пускал сопли и плакал. А он-то что? Что он на мои сопли?.. Если я скинул его с кровати, значит, мы оба на ней лежали, верно? И что, даже не целовались? Зачем тогда лежали? Вопросов дохуя. Ответов… Ответов только те, что уже есть. Спрашивать снова как-то тупо. Да и стыдно, наверное, тоже. Я должен был весь такой ехидный палить его из-за угла, а после, оттопырив мизинец, заявить, что ну пиздец, конечно, эти все глупые сходки напивающихся хомячков, а сам… Сам молодец, да. Теперь вот в личностном кризисе типа. Вот в те пару часов, когда не делаю домашку. В душе бы пострадать мог, да общажный душ вообще не приспособлен для размазывания соплей. То лейка на голову свалится, то ещё кто запрётся и попытается стрельнуть гель для душа или шампунь. А уж заимствование чужих тапочек… Отвратительно. И никакого тебе осмысления на выходе. Разве что злость. Но когда меня не злили другие люди? Года в четыре? Может, в три… Полотенце, которым вытирал волосы, бесит. Штаны, неожиданно растянувшиеся на коленях, тоже. Арсово внезапное: «Мудак ты, Женя» — удивляет. Но не раздражает, нет. Сам же написал спустя три дня затишья. А что, это уже частности. Скидываю знак вопроса в ответ, успеваю только до комнаты дойти и ещё даже с полотенцем не расстался, как он зовёт меня курить. Вот так с ноги, без пояснений. Почему я мудак, и почему должен с ним пойти. Окей. Пишу флегматичное: «Башка мокрая» — намекая на то, что как бы в октябре на улицу это вообще не для меня, и Арс почти сразу же информирует о том, что выходить и не надо. Можно встретиться в курилке. Бля. А лучше бы на улицу. Курилка в общаге ещё хуже, чем в школе. Да даже в сортире в школе не так мерзко было. А тут… Тут пиздец. Каморка два на полтора с узким окошком под потолком и жестяной банкой на полке пустого, сломанного стеллажа. И там же освежитель стоит. С запахом морского бриза, ага. Комендант позаботился. Табуретку даже иногда ставит. Для себя любимого, конечно. А чёткие пацаны и рады, что он такой типа на их волне, и тоже не святой, а остальным что? Остальным всю эту вонь нюхать? Выдыхаю, решив, что Арсу это всё и выскажу. Пока покладисто спрашиваю, через сколько он желает меня видеть у этой клоаки сатаны, и, получив в ответ, что он уже спускается, спешно промакиваю волосы ещё раз и расправляю полотенце на спинке стула. Накидываю толстовку и в дверях сталкиваюсь с Колясиком, вернувшимся не то с тренировки, не то от какой-то своей очередной сердечной дамы. От него холодом тянет и задумчивостью. Вторым настолько сильно, что когда поворачиваюсь боком, чтобы мы разошлись в узком из-за холодильника проёме, он вдруг спрашивает, куда я. Ляпаю, что воровать, и он, даже не включившись, кивает, уткнувшись в мобильник. Наклоняется для того, чтобы разуться, а я протискиваюсь мимо и иду к лестнице. Той, что дальше от нашей двери и душевых, но близко к кухне. Так вроде как быстрее. Или, может, нет, кто знает? Сам не знаю, почему так пошёл. Наверное, для разнообразия. Мокрая голова бесит, и я ерошу волосы пальцами. Не люблю, когда ко лбу прилипают. Лучше уж пускай торчат. Нужная мне дверь не на первом этаже даже. Ниже. В лестницу уходит перед входной, ещё не запертой на ночь дверью. Вот напротив плаката с надписью «Не курить». Чтоб уж точно никто не перепутал. А то мало ли, ещё же одна дверь есть. А на крыльце-то точно ни-ни, коменданта потом выебут. А тут вот можно. Потом «морским бризом» сбрызнул и заебись. Поджимаю губы, готовясь заранее к чудесному запаху курева, но освежителем воняет куда сильнее. И рахитное окошко приоткрыто. И Арс смотрит на меня так, будто я тапки обоссал. Очень осуждающе так, и скрестив руки поперёк груди. Такой серьёзный в своих трениках и серой от стирок футболке, что мне даже не по себе. Я же больше не пил, нет? От чая же до амнезии не штырит?.. — Привет? Здороваюсь, а в голосе так вопрос и скользит. Прикрываю за собой дверцу и запоздало замечаю, что единственная лампочка не работает. Арсов телефон на полке лежит светит. — Ага. Соглашается как-то мрачновато и смотрит на меня соответствующе. Никакой каморочной романтики, за которую я был готов нюхать его курево. Делаю полшага вперёд и как-то не знаю даже. Попробовать пошутить что ли?.. — Тебя кто-то покусал? — спрашиваю, не понимая, чего он морду косит, и тут же интересуюсь совсем без наезда. — И почему я мудак? Не то чтобы причин не было. Но какая на этот раз? Арсу вообще не смешно, видимо. Даже глаза на меня не закатывает и, напротив, мрачнеет ещё больше, если это вообще возможно в темноте. Рот кривит, и его глаз, кажется, косит даже чуть больше обычного. Заметнее. — Потому что не ценишь нихуя. Выплёвывает с таким наездом, что мне даже голову в плечи втянуть хочется. И скорее заверить его, что нет. Конечно же ценю. Только смотреть на меня вот так не надо. Кажется, что его претензии очень серьёзны и основательны. На каких-то моих косяках, видимо. Но новые-то откуда? — Я тебя очень ценю, — заверяю его вполголоса и сам не верю, что округляю глаза и скатываюсь до драматического шёпота, — буквально больше, чем всех, кто тут живёт. — Не гони, — не, я, значит, о чувствах, а Арс так морду кривит, как будто ему неприятно. Очень здорово. — Я про родителей говорю. Уточняет с укором, а у меня кроме раздражения и не проклёвывается ничего. Это чё, мне мозги ещё и он ебать будет? А главное не пошлёшь же. Ни грубо, ни вежливо. Разговаривать со мной не станет. А мне нравится, когда разговаривает. За неимением большего, так сказать. — Тебе мать что ли настучала? Спрашиваю вообще без энтузиазма, но как тут не спросить, если его пиздец как тащит про это поговорить? Аж сжатыми зубами скрипит. — А кто ей мой номер дал? Отвечает вопросом на вопрос, очень так выразительно приподнимая брови. Хочется его пихнуть, блин. Что значит «кто»? Это что за попытки меня обвинить? Типа я дал, и что теперь? Можно заговоры чинить? — И ты меня вместо неё отчитывать будешь? — уточняю, всё ещё пытаясь отшутиться, но на самом деле вообще не смешно. И смотреть на него такого решительного тоже не весело. Ну нормально же общались, а? Ну нахуя ему лезть в это дерьмо? — Арсик, у тебя температура? Последнюю попытку съехать делаю, и Арс и её у меня отбирает. — Не выёбывайся пять минут, хорошо? Одной фразой буквально все мои попытки. И смотрит так, как будто имеет право отчитывать. Может, действительно имеет?.. Не бывает, чтобы только приятно, правда? — Сложно будет. Не вру ни секунды, а у него опять странное выражение на лице. Как будто я неправильно отвечаю. Не так, как в каком-то учебнике по межличностным отношениям написано. Откуда мне знать, что он хочет слышать, если я никогда не читал этот самый учебник? — Я вот не пойму, ты говнишь, потому что не можешь не говнить, или потому, что обиженный дохуя? Вот тебе нихуя. Вот это выпад. Нет, я даже задумываюсь. Всерьёз и по-настоящему, но в итоге ни к чему не прихожу. Не могу выбрать из двух. — А… какой вариант лучше? Прошу помощи, и Арс делает шаг вперёд. Ещё немного и врежется в меня. Я бы хотел, чтобы врезался. — Я тебе ща втащу. Предупреждает и кажется мне каким-то удивительно тёплым. Вот руки сложенные точно. Близко они, эти самые сложенные руки. И даже то, что куревом тащит немного, не отталкивает. Наоборот. Я же помню, какое оно на вкус, это курево. — А сигареты твои где? Спрашиваю невпопад и отчего-то прилипаю взглядом к его сердито поджатым губам. Кусает их ещё, жрёт постоянно и обветрил. Вот же блин. Блин, блин, блин! — Покурил уже. Арс взгляд отводит, но не отодвигается. В глаза мне не смотрит, а грызть себя продолжает. Вот стукнуть бы! Чтобы не делал так. Чтобы не давал мне думать, что это не просто так. — Ну… — начинаю говорить первый и зачем-то глупо покачиваюсь на месте, перекатываясь с пятки на носок, — так за что ты мне втащишь? Объясняй, я слушаю. Отодвигается. К стеллажу поворачивается и зачем-то двигает свой лежащий экраном вниз телефон. — Да гонишь ты, ботан, — вроде сдувается, голос становится тише, но сглатывает и поворачивается ко мне, подслеповато щурясь. — Нахуя мать обижать, когда она тебе ничего не сделала? — А она обиделась? Одновременно округляю глаза и злюсь на себя за это. Знаю же, что не отмажусь, так почему пытаюсь? Будто неосознанно это делаю. Только бы не обсуждать с ним ничего стрёмного. Стрёмное, спасибо, у нас уже было. Но если я пытаюсь избегать, то Арс наоборот. Арс с упорством маньяка, который прыщи без конца давит, иголкой в меня тыкает. — Женя. Всего одно слово, а меня переворачивает. Отчего-то всегда, когда зовёт по имени. Хочется, чтобы делал это чаще. И без укоряющих интонаций. — Да ну их. Не хочу, чтобы приезжали, — сдался, объясняюсь. Я хороший, ладно? Я пытаюсь быть нормальным. С Арсом у меня получается лучше, чем с другими. — Нету у нас тонкой духовной связи и всё такое. Постукивает пальцами по полке и хмурит лоб. — Так, может, надо общаться, для того чтобы была? Предполагает с вопросом в конце, и я невольно тянусь поближе. Неуверенность отчего-то привлекает. И хочется говорить тише. — Понимаешь, в чём дело, Арсик. Когда они мне были нужны, я им нужен не был. А теперь они мне уже не нужны. Пожимаю плечами и улыбаюсь. Вот так всё просто у нас. В одном предложении все мои внутрисемейные взаимодействия. Это если не добавлять того, что я уверен, что друг с другом им интереснее, чем со мной. Я — это так, чувство вины. И, может, остаточное желание, чтобы было как у всех. — Это в смысле? Странно, такие простые слова, а у Арса в голове не сложились. Не может он взять в толк. Как же так, не любить, если звонят и даже вон изъявляют желание явиться. Проверить меня. — Я сначала вообще не знал, что вот эта женщина — моя мать, — хочет подробностей. Ну что же. Пускай слушает теперь. Жаль, что в грязной курилке это всё. Ну уж где заслужил, там и каюсь. — Бабушку знал, нянек, а потом, когда подрос, родители решили, что можно меня забрать. Я же прикольный уже, соображаю. Не ору, не срусь. Только и любить их не люблю. Терплю, потому что без денег жить не умею. Вот так совсем честно. И, может быть, немного мерзко. Не знаю. Мне — нет. Как Арсу, пускай сам и скажет. — Ты хотя бы пытался? Надо же. А я думал, скажет, что неблагодарный и вообще конченый. Как же, ни разу не выгоняли и не били никогда. Как тут не быть благодарным? Арс, Арс… — А почему должен был? — ему сложно понять, я знаю. Я напоминаю себе о том, что нужно держать его родственников в голове и делать скидку на это. На то, что он бы непременно простил. Вот всё, что с ним случилось, простил, если бы его мать вдруг раскаялась и сказала, что он ей нужен. — Содержание отрабатывать? Понимаю, что нарочно это говорю. Нарочно так жёстко. Это всё мысль о том, что он, гопник в трениках, больше в одобрении нуждается, так на меня влияет. Я не хочу, чтобы он их прощал. Пускай выбросит нахуй и забудет. — Женя… Опять за своё. Только на этот раз не действует. — Да что «Женя»? — огрызаюсь, и Арс поджимает губы. По карману себя хлопает и едва ли замечает это. Я вот замечаю, что он нервничает и стремится опять занять сигаретой и руки, и рот. — Я понимаю, мои на фоне твоих ничего, заботятся типа и всё такое, но… — Но наказывать их будешь как семилетка, — заканчивает за меня и перевирает весь смысл. И кивает, конечно, довольный собой. — Понятно. — Да я не… — осекаюсь под его взглядом, понимая, что бесполезно оправдываться. Он себе всё придумал. И сочувствующий ещё такой. Им сочувствующий. — Мне это не интересно, вот и всё. Арс снова опускает голову. Становится задумчивым, руки в карманы треников прячет и, повернувшись всем корпусом, в глаза мне смотрит. Не прячась. — А что интересно? Спрашивает так же прямо, как глядит, и я вдох сделать забываю. Теряюсь и не знаю. Врать или нет? — Ты знаешь, что. Не вру. И он, конечно, знает. Ещё бы ему не знать. Арс кивает и, в очередной, сто пятнадцатый раз коснувшись языком своей жёсткой, обветренной губы, спрашивает: — Хочешь сделку? — его брови, кажется, вверх ползут даже сильнее моих. И сердце тоже стучит быстрее. — Ты с матерью день шатаешься, а я… Осекается вдруг, морщится и отступает назад. Мне так жаль, что не закончил, что топнуть на него хочется. И за плечи схватить. Дёрнуть. — А ты? Пытаюсь продолжить сам, навести на мысль, тянусь следом, но у Арса такое страдальческое выражение на лице, как будто он сделал что-то не так. По своим меркам сделал. — Забудь, — отмахивается и, зажмурившись, ещё путанее всё делает. — Не хочу я так. У меня в голове будто заорало что-то. Истерически и на все лады. Как пожарная сирена и вибро на телефоне одновременно. А как? Как он хочет?! Арс хватает мобильник с полки и, не выключив фонарик, толкает его в карман. Руки в них же прячет и, не прощаясь, быстрым шагом покидает каморку. Натурально бежит от меня, скрывается так, как если бы болтнул что-то лишнее, а я лихорадочно пытаюсь нащупать это что-то. Проговариваю про себя. И отмираю слишком поздно, когда он уже далеко. На середине лестницы. — Эй! Вернись немедленно! — окликаю его зачем-то и понимаю, что мой голос тонет в вечернем гомоне коридора. — Косенко?! Понимаю, что это больше для меня, а не чтобы вернуть его. *** Я до утра не сплю. Не могу никак отрубиться и всё тут. Слушаю, как Колян сопит, потом, как машины начинают ездить, и в итоге кажется, что так в потолок и пропалил. Ушёл на пары за час до того, как стоило выходить, и теперь шатаюсь по пустым университетским коридорам. Прям как Арс, который в школу иногда приходил к открытию дверей и тусил около батарей, напротив закрытых кабинетов. Понимаю, почему он так делал, что его из дома буквально гнало, но я-то тут при чём? Нет, мои родители ему больше своих нравятся, это ясно, но что теперь? Мне устыдиться и срочно всех полюбить? Он сам смог бы полюбить по принуждению? Думаю об этом и спотыкаюсь вдруг на ровном месте. О почти не выступающий плиточный стык. Застываю посреди пустого коридора и моргаю, ощущая себя очень старым процессором, который подавился диском. Если я не могу, то он, выходит, тоже не может?.. Ни постараться, ни заставить себя, ни пересилить. Он не может заставить себя хотеть того, чего в самом деле не хочет. До мурашек пробивает. Вроде ничего нового, а противно холодно. И спину свело, как если бы между лопаток зажало что-то. Интересное осознание выходит, конечно. Надо будет поделиться им с кем-нибудь. С кем-нибудь, кто достаточно туп для того, чтобы не догнать, о чём я говорю. И вселенная меня слышит, надо же. Стоило только на первый этаж вернуться, к автомату с не самым лучшим кофе, как некто свыше или ниже, тут как посмотреть, подкидывает мне Севу. Сева кажется растерянным и помятым. В своей застёгнутой под горло рубашке, заправленной в широкие брюки, и с выражением какой-то озабоченности на лице. Оно у него всегда такое в универе. Немного испуганно-сомневающееся. «А в тот ли корпус я пришел?» «Все ли тетрадки взял?» Переживает очень, бедняга. И довольно комично боится некоторых пар. И Арс. Арс ему не нравится. У Севы вообще все пацаны в трениках вызывают здоровое подозрение и неприязнь. У меня вроде как тоже, но я придерживаюсь мнения, что хуёвое то правило, в котором нет исключений. Приветствую его взмахом руки, и Сева тут же протягивает мне руку. Вспоминает, что я не из тех, кто любит всех лапать, и смешно опускает её, сжимая пустой кулак. — Доброе утро, Евгений. Смиренно здоровается так, не по-мужицки, и чуть ли не светится, когда рассеянно киваю в ответ. — Ага, — подтверждаю, что вроде как «доброе», и указываю подбородком на пустую, ещё закрытую столовую. — Кофе будешь? Автомат очень удачно в коридоре стоит, и почему бы и нет. Всё равно до пар делать нечего. — Буду, если угостишь, — соглашается весьма охотно и, почесав нос, объясняет свою неплатёжеспособность. — У меня мелочи только на дорогу. Киваю, не включаясь, и думаю, себе-то что взять. У Севы вот всё просто. Севе главное с сахаром. А я?.. А я что хочу? Может, чай? — Но могу поделиться тушёнкой, — Сева где-то за моим ухом бубнит, и я так и слышу странным фоном. Как телевизор. — Мать из дома отправила. — Да не, не надо мне тушёнки. Отмахиваюсь, продолжая возиться с автоматом, и в итоге беру простой чёрный чай. И кофе Севе. С сахаром и сливками. Оборачиваюсь, чтобы протянуть ему горячий, из тонкого картона слепленный стаканчик, и натыкаюсь на взгляд человека, который узрел нечто страшное. И теперь не может развидеть. — Ты веган, что ли? Спрашивает чуть ли не с ужасом, и я молча закатываю глаза. Пихаю кофе ему в руки, чтобы освободить уже свою. — Нет. Выдыхает и принимается перемешивать свой будущий диабет маленькой, заботливо плюнутой в стакан пластиковой ложечкой. — Это хорошо, — заключает довольно жизнеутверждающе, а после горбится даже больше прежнего. — Батя говорит, что веганы конченые. Грустнеет на глазах. Так явно показывает эту эмоцию, что я едва удержался, чтобы не посоветовать ему попроситься в театральный кружок. Им, поди, такие нужны. Фактурные. Герасима играть. — И? Моргает на меня своими длинными ресницами и не врубается. — Что и?.. Переспрашивает, и я морщусь. Что за таинственность в пакетике. Сказал «А», так уж говори и «Б». — Ну, договаривай. Батя говорит, веганы конченые, и?.. Отвожу руку в сторону и, несмотря на то, что не жду никаких запредельных откровений, Сева меня удивляет. Ну так, на половинку половинки. — И девчонка, которая мне нравится, из этих. Признаётся будто в покушении на убийство и выдыхает в поднесённый к губам стакан. Повезло ему, что тот не полный. — И что тебе мешает не заглядывать в её тарелку? Любопытствую просто потому, что больше делать нечего, и Сева отмахивается, сведя густые брови. — Да это она в мою заглядывает, — а, вот оно что. Ну тогда да. Тогда оправдано. — Сказала, что мы не можем быть вместе, потому что я трупоед и поддерживаю страдания бедных животных. А я чё? Я виноват что ли, что у родителей хозяйство? Чё сразу непреодолимое препятствие-то? Сева, Сева… Первое, о чём я думаю, дослушав его возмущённый спич, это о том, что бедная девчонка просто слить Севу хочет. Типа вот тебе серьёзный повод. Никаких отношений. Уходи и тушёнку свою забери. Но вдруг нет? Вдруг это принципиальный момент?.. Вот как для Арса какие-то другие, таинственные и не очень моменты? — А ты бы мог ради неё не есть мясо? — на секунду забываю, с кем говорю, и прикрываю один глаз, разглядывая его одним правым. — Ну, типа поступиться своими предпочтениями? Сева только плечами жмёт и отхлёбывает свой кофе. — Да мог бы. Чё, мне сложно, что ли? — вот как. Очень неожиданно. Не слова даже, а интонация. Ему вообще похуй. Как будто никаких внутренних сопротивлений. — Котлеты же есть. Сосиски там. Смаргиваю, осмысляя, и радуюсь, что не пью в этот момент сам. Мог бы и плюнуть. — Понятно. Проговариваю вполголоса и отворачиваюсь от него, потеряв интерес. И вот так, видимо, всегда. Ты человеку условия, а он как нарочно идиотит. Может, Арс так и про меня думает? Вряд ли, конечно. Он же не тупой. Да и куда нам, на каких-то условиях выехать. Он. Так. Не. Хочет. Господи, Арс, да как же ты хочешь? Скажи уже мне. Безо всяких оговорок, сосисок и котлет. Сева не отцепляется, конечно. Он не понимает полутонов и когда нужно отойти. Нагоняет меня спустя пару шагов и становится рядом. Будто нарочно в ногу идёт. — Ты странный какой-то. Болит чего? И заботливый. Наивный, наивный Сева. Такие вот, наверное, и считаются хорошими. Да только кому они интересны, простодушные любители тушёнки? — Голова у меня болит. И душа, видимо. Сам не знаю, зачем так говорю, но что уже, раз ляпнул. Сева макушку чешет и кофе пьёт. — Так, может, это, тебе в храм сходить? — предлагает посреди лестницы, ведущей на второй этаж, и я даже не удивляюсь. Как-никак два месяца уже вместе учимся. — Матушка всегда ходит, когда у неё болит. — Свечки ставит? Спрашиваю со всей своей любезностью, и Сева улыбается. — Ага. А твоя? Интересный вопрос. Моя, может, и экзорцизм заказывала, да не помогло? — Я не знаю, что моя ставит. Может, лайки в соцсетях, а может, тоже куда-то в платке ходит. — Это как это ты не знаешь? Ещё один, что ли? Только если Арс такой весь возмущённый, потому что считает, что я свинья неблагодарная, то Сева… Сева, наверное, просто не догоняет. Как можно жить столько лет в одном доме и не знать, чем занимаются твои родители. А я не знаю. Мне всё равно, даже если у них тоже своя скотобойня есть. Подпольная. — Вот так это, Всеволод, — нарочито громко произношу его имя, чтобы понял: вот тут надо бы сконцентрироваться, и поясняю, повернувшись к нему лицом, — мы не лезем в личную жизнь друг друга. У него новых комментариев не находится, а я отхожу к подоконнику. Ставлю на него свой стакан и достаю мобильник посмотреть, сколько там ещё до новых знаний. Выходит, что около сорока минут. Что я здесь делаю?.. И в узком, и в глобальном смысле. Что я забыл в этой дыре, а? Стоят ли все жертвы вообще хотя бы чего-то? Но смысл жертвовать в надежде на то, что окупится? Так не работает. Работает только ебучее бескорыстие. Но я-то всё равно надеюсь. И снова вспоминаю Арсовы слова о том, что ТАК он не хочет. В голове кручу и кручу. И то, как он психанул. Неужели был готов предложить мне что-то только ради матери? Да ещё и не своей. Что же. Ладно. Ладно… Телефон в руках так и крутится. Никак не уберу обратно в карман. И чай мне совсем не интересен. Зачем купил? Ещё пару раз снимаю телефон с блокировки и выключаю снова. В итоге решаю, что одно сообщение меня ничем не обяжет, и, пользуясь тем, что утром мне наверняка сразу не ответят, пишу матери и спрашиваю у неё про храм. Объясняю, что однокурсник интересуется нашими семейными заёбами, и от себя, вторым сообщением, спрашиваю, как у них дела. Очень топорно и тупо. Ну, как получилось уж. И тут же хочется отключить интернет. Ну его. Потом бы, через пару часов посмотреть, что там, и скинуть смайлик в ответ. Пока и этого хватит. Не отключаю всё-таки. Решаю просто сразу не читать и всё. Людей становится больше, наконец. Подтягиваются те, у кого хорошо с распределением времени, и даже пара знакомых лиц. Так можно к концу года и всех однокурсников запомнить. Достижение ли будет? Сомневаюсь. У Арса сегодня первой физра, а он почему-то тут вдруг появляется. На втором. Арс только с улицы, видимо, и замёрз. Ёжится на ходу, а я понимаю, что всё ещё в пальто. Не сдал его в гардероб. Придётся спуститься или таскать с собой. Ладно уж, первую лекцию можно и так, на спинку стула повесить. Многие так делают. Арс подходит ближе. Без очков, растрёпанный какой-то и будто не выспавшийся. — Привет. Обращается сразу к нам обоим, и Сева, подозрительно глянув на его кроссовки и треники с полосками, настороженно тянет: — Ну здорова. Я только киваю и вдруг понимаю, куда пристроить свой стакан. — Чай хочешь? Предлагаю и получаю немного недоумения в ответ. И наигранный, насильно выдавленный смешок. — Кто с утра покупает чай? — Я. Так хочешь? — Арс плечами пожимает, будто сам не знает, чего ему надобно, и надобно ли вообще, и тогда я сам протягиваю ему стаканчик. — Забирай. Глядит на него с полминуты, а потом берёт всё-таки. Крутит уже подостывший в пальцах и качает головой. — Странный ты какой-то, ботан. Хмыкаю уголком рта, подтверждая, что да, наверное, и Сева вдруг делает шаг вперёд. — Э, ты слышь… — наступает на Арса, такой большой и грозный и чуть ли не пальцем грозит. — Ты нормально разговаривай. Арс на него только голову задирает и щурится. — Я и так нормально. Отвечает не без напряжения, и я дёргаю его за рукав. Нарочно так, чтобы Сева понял, что мне можно. Мне от него ничего не будет. — Ты чего хотел-то? Держу за локоть через кофту, и Арс поворачивается. Сначала на пальцы мои смотрит, потом на лицо. — Да так, — сам ответа не знает и не отрицает этого. — Подошёл поздороваться. Опускаю подбородок и чувствую, как вибрирует карман. Мать уже встала?.. — У тебя три сегодня? Спрашиваю о парах, и Арс, чуть нахмурив брови, уточняет: — Четыре. — Поможешь мне с начерталкой? Прошу, и он так сильно меняется в лице, что кажется, рассмеётся. Но нет. Останавливается на недоумении, прикрытом кривоватой улыбкой. — Я? Тебе? Уточняет, и я отвечаю так же. Ему в тон. — Ты. Мне. Смотрит долго. Решает. Связываться или нет. Связываться или… — Бумага с тебя. Бросает немного резковато, и я отпускаю его рукав. Моргаю, подтверждая, и Арс пятится, унося мой чай. До поворота к лестнице так доходит и только потом поворачивается нормально. Лицом к ступенькам. Исчезает из поля зрения, а я даже не знаю, что это было. Внутри какая-то пустота. И только Сева прогружается спустя полминуты. Когда в коридоре уже не полтора идиота, не умеющих рассчитывать время, а набежала целая толпа. — Я сейчас не понял… Тянет, а я даже не слушаю, что он там не понял. Я не спал ночь. У меня три пары. И, кажется, недосвидание ближе к вечеру. Домашку снова делать будем. Мою теперь домашку.