Not_Love

Мне начинает казаться, что я где-то в альтернативной реальности и не понимаю, ни как выбраться, ни как её, собственно, победить. Потому что это какой-то кромешный абсурдный пиздец. Пиздец даже по меркам очень хороших мальчиков из клуба шахматистов. А они типа не матерятся. Никогда, в смысле, а не как я. Я смирился с тараканами на общей кухне, да, окей, они там жили ещё во время постройки общаги и будут ещё сорок лет после сноса жить. Смирился с тем, что слышимость на этажах пиздец, и даже с тем, что мой драгоценный сосед Колясик периодически просит меня погулять, потому что джентльмен и ходит не к даме, а приводит даму к себе, но, сука, есть вещи, с которыми невозможно смириться. Никак не принять и не простить. Например, то, что в ноябре может резко отъебнуть отопление, потому что лопнула какая-то труба в подвале, а комендант решает это примерно никак. Шутки шутит, рассказывая всем один и тот же анекдот про холодильник и пингвинов, и добавляет, что это всё мелочи. Что трудности закаляют мужиков. И как же мы, доходяги, потом в казарме-то? Ну, после того, как выгонят из универа. Очаровательно, да. Очень оптимистично, очень нравится. В какой-нибудь другой параллельной вселенной, где я родился махровым мазохистом с фетишем на сопли и отмороженные пальцы рук и ног. Тогда да, тогда всё было бы прекрасно. Базара ноль, как сказал бы Арс. Может, кстати, он так и сказал, когда и их комнате сообщили, что, такое тут дело, ребят, если есть, куда, то уёбывайте до понедельника. Если некуда, то свитер, ушанка и молитва в помощь. Обогреватели-то нельзя. Пожарная безопасность, все прочие важные слова, за которыми ничего не стоит, и никакого здравого смысла. Нам нахуя? У всех же головы только для того, чтоб сморкаться, и была дырка, в которую можно есть. А думать не надо. Думать же так приятно, когда все мозги соплями забило, и горло болит. Что нам какое-то ОРЗ? Мы ж с иммунитетом. Это девчонки нежные, а настоящий мужик должен стойко сносить все тяготы и лишения, мыться в ледяной воде, любить сосиски из крысиных жоп и умереть в пятьдесят от инфаркта. Выходит, что комендант не настоящий мужик. Надо как-нибудь изящно навести его на эту прекрасную мысль. Жаль только, что профита от этого не будет никакого. Мстительность мстительностью, а теплее не станет. И, блин, вот я же тоже мог как умный свалить куда-нибудь на съёмную, вот на время, пока не починят, но Арс-то всё равно останется здесь. Он со мной не поедет. А в одного съёбывать как-то предательство, что ли?.. Типа ты мне, конечно, очень нравишься, даже когда дохуя гордый с сосульками под носом, но адьос, пишите письма, вернусь с первой оттепелью? Хуйня какая-то. И Колясик как раз свалил к одной из своих дам и оставил мне на выходные целую пустую комнату. Ну и что, что внутри как в том самом холодильнике из анекдота, зато никто не отсвечивает. Я уже не гордый. Я уже научился ценить и малое. Условную тишину, покой и дни, в которые моя еда в холодильнике оказывается не подожрана. А то, главное, надкусит условный бутерброд, скотина, и оставит в упаковке. Будто так и было. А свои банки так маркером и подписывает. Молодец какой. Иногда даже без ошибок, если ограничивается только именем, без дополнительных сложных слов. Если с ними, то успех, увы, не гарантирован. Интересный опыт с этой общагой, конечно. Глядишь, к концу года начну ценить чуть больше вещей в этой жизни. Если выдержу его, будучи не самостоятельной единицей, а частью этого славного, объединённого кухней и полчищем общих тараканов коллектива, конечно. Пальцы мёрзнут, если не прятать по самые костяшки в рукава. И кажется, что и кончик носа тоже. Да уж, мать бы с ума сошла, если бы узнала, в каких нечеловеческих условиях я тут выживаю. Хотя, может быть, и лучше, если бы узнала? Поскандалила бы хоть, чтобы ускорить процесс наладки. Или хотя бы выбила мне разрешение поставить обогреватель. Мысль соблазнительная, да только её причитания — нет. Коротко и по делу же не будет. И потом, из всего можно извлечь выгоду. Хоть и условно маленькую. Не ответил на последнее Арсово сообщение, которое застигло меня посреди коридора получасом ранее, и возвращаюсь к нему сейчас. Покосившись на входную, запертую на хлипкий шпингалет дверь и достав убранный в тумбочку чайник. У нас и такие роскоши иметь нельзя, но, блять, мне чё, каждый раз на кухню тащиться, чтобы кипятка добыть? В одной руке держу телефон, второй несу чайник к раковине. Уж спасибо хотя бы за то, что сортир у каждой комнаты свой. Кланяюсь до пола. «Ты выходные делать будешь?» Сначала пишу, что Арсик забыл «что», и я не умею делать выходные. После перечитываю и стираю. Великодушный я сегодня. Все сарказмы отморозил. «Ждать, пока ты изволишь явиться и согреть меня». Отправил. Снова перечитал. Это я так только что пошутил? Тонко и не тупо. И совсем не сопливо, Евгений. Так и вижу, как Арс морду свою кривит и закатывает глаза, мол: «Да-да, конечно, очень оценил. За попытку тебе, ботан, — три, за реализацию — два». «План хуйня, Женя. Я сам замёрз». А где это он изволил шататься, что замёрз? Внутри общаги-то ещё куда ни шло. Если в свитере и куртке, конечно. Я вот просто в свитере. Не могу перешагнуть через себя и обтирать тут всё пальто. А Арсу-то чего? Он в пухане и на уроки ходить порывался, наверняка и спал в нём невесть где. Хочется уточнить, прицепиться, но одёргиваю себя и остаюсь паинькой, а не «Женей, блять». «Может, горячая чашка отвратительной быстрорастворимой лапши сделает всё лучше?» Намекаю очень завуалированно, и десяти секунд не проходит, как Арс соглашается со мной: «Может. Скажи, что ты уже купил». Хмыкаю, оценив то, как дёшево его можно подкупить, и киваю сам себе. «Купил. Приходи». Подтверждаю и, с одной стороны, радуюсь, что Колян свалил, а с другой, подкрадывающийся насморк меня нихуя не вдохновляет. Почему нельзя всё хорошее сразу? И чтобы тепло, и жить безо всякого Коляна?.. «Через полчаса». Обещает Арс даже без пререканий, и в мою голову закрадываются некие подозрения. Заболел, что ли? Или просто жрать хочет. Вот лучше бы жрать. «Жрать» не надо лечить неделю, и самому потом ещё столько же. «Домашку там с собой какую-нибудь тащи». «Нахуя?» Вдыхаю, так и не привыкший к тому, что Арсик иногда пиздец какой умный, а иногда пиздец как тупит, и разжёвываю буквально по слогам: «Чтобы было понятно, с какого это хера ты остаёшься у меня ночевать. Завалы твои будем разгребать». «У меня нет завалов». Боже. Это всё мне назло, да? Чтобы я заработал себе язву к сорока? Или облысение к тридцати пяти? «Прекращай тупить и спускайся». Предлагаю с пассивно-агрессивным смайликом в конце, и Арс подозрительно покладистый. Не бычит и не заставляет себя уговаривать. Пишет только, что явится уже «через двадцать семь минут», и не отвечает ни на один из моих намекающих знаков вопроса. Что же. Очень надеюсь, что он там не собирает очередной шкаф на скорость. Доброжелательный, блять, сосед. *** Является через двадцать восемь минут. С опозданием, так сказать. Я не считал, я отслеживал по дате отправки его последнего сообщения. И под дверью не караулил тоже, согревая руки кружкой с относительно приемлемым пакетированным чаем. Просто так совпало, что шаги услышал и сразу открыл. До того, как он постучал, и получил эксклюзивную возможность полюбоваться очень сложным озадаченным лицом. Вот как кулак занёс, так и застыл. Просто прелесть же. И вот то, как брови нахмурил, и взгляд его поверх стёкол очков… — И чего ты там делал, человек-таймер? Интересуюсь, отступая в сторону, чтобы он мог протиснуться между мной и холодильником, и отмечаю, что рюкзак-то он действительно прихватил. С «домашкой». — Баскетбол смотрели с пацанами. Скидывает с плеча лямку и, бросив сумку на мою кровать, усаживается на стул. Вот тут тоже иронично. Стол типа один на двоих, потому что комната маленькая, и сюда больше никого не запихать, но стул мой. Свой Колясик то ли кому-то подарил, то ли продал. Предприниматель, блять, катающийся теперь на чужих маленьких колёсиках. Не говори «моё», говори «общее». — У вас же вроде телека в комнате нет? Сначала спрашиваю, потом понимаю, что сморозил глупость. Комп-то у них есть. Трансляции все в интернете. — Мы не у себя смотрели. Арс великодушный сегодня. А вот я бы обязательно подъебал. Я бы ехидно напомнил про технологии и даже сейчас немного жалею, что это не он ляпнул. Но есть вопросы и поважнее. Можно обойтись и без глупых шуток. — А у кого? Сколько их там было вообще? Насколько близко пришлось сидеть, и трогал ли Арс чьи-то коленки? А его коленки кто-нибудь трогал? Должно быть, слишком активно транслирую то, о чём думаю, своей мимикой, и вдруг отворачивается. Не фыркает, не закатывает глаза, начиная в шутку на меня бычить, а отмахивается. — Не душни, а? — просит вдруг как-то слишком уж тихо и добавляет, пытаясь упереться ногой в пол и помешать мне развернуть стул так, чтобы снова был лицом ко мне. — И так тошно. — «Наши» проиграли, что ли? — предполагаю, заведомо зная, что такое его если и грузанёт, то секунд на двадцать, но, может, разговорить поможет? Морщится ещё сильнее и перестаёт бороться, позволяя прокрутить стул спинкой к столу. — Нет? А чего тогда тебе тошно? Нависаю над ним, шагнув ещё ближе, и Арс слабенько толкает меня коленкой. Хорошо. Отклик пошел. Воспринимает, можно продолжать. — Так. Мать звонила. Снимает очки и, не складывая дужек, кладёт их на стол позади себя. Потирает глаза, всем своим видом показывая, что устал и что мне бы отвалить, но это же я. Я не могу отвалить. Я толкаю его коленку своей в ответ. Надеюсь, достаточно укоризненно. — И что молвила? Моргает на меня, задрав голову, и будто перегружается, одним движением ресниц позакрывав все предыдущие вкладки. — Ты мне еду обещал. И где? Арсик, Арсик… Вот и взрослый, и жизнью битый, и не тупой, а всё надеешься, что прокатит. И смотрит на меня ещё так. Запрокинув голову вверх и плотно сомкнув губы. Вот-вот руки скрестит поперёк груди и вообще… Серьёзнее могут быть только алкаши, выбирающие из двух бутылок одну. Ну ладно, пускай, отстану на несколько минут. Что мне, деменция угрожает, что ли? — Сложно, конечно, назвать это едой, но… — покорно отхожу и, покрутившись на месте, нахожу взглядом место, на котором оставил свою сумку. Соседство разноцветных блестящих упаковок и учебных тетрадок кажется мне почти кощунственным, но пакеты ненавижу ещё больше. И потом, ничего с конспектами не случится. Потерпят. — Тебе какой? Арс щурится и указывает на красную, самую шуршащую упаковку. Ну, мне, значит, зелёная. Синяя останется на чёрный день. — Ага, — показываю, что услышал, и отхожу к тумбочке, где за чайником у меня живёт и пара глубоких чашек. Исключительно, блин, под лапшу. — Так расскажешь, чего там твоя родня? Копаюсь внизу, нарочно не поворачиваясь к столу, и Арс снова вздыхает. Так наигранно тяжело, что я даже улыбаюсь одним уголком губ, когда по новой наполняю чайник. — Отчима шкафом придавило. Лежит теперь, не работает. А. Ну да, всё правильно. Нафига бы ещё звонить? Про учёбу, что ли, спрашивать? Не болеешь ли ты там, сынок? Может, тебе помочь? Солений, свитер, денег? — И? Спрашиваю, ставя чашки на стол, и Арс отъезжает в сторону, чтобы не мешать мне. Руки так скрещенными и держит. — И хату свою сдать хочет опять. А жить как раньше, в нашей. — В твоей. Поправляю, и подтверждает своим кивком. — В моей. — И ты что? — Ничто, — поворачиваюсь к нему и выжидаю, застыв с ещё даже не вскрытой упаковкой в руке. Собираюсь так и тупить, пока подробностей не добавит. — Промолчал, попрощался и скинул. Киваю, довольный тем, что он не прогнулся, и думаю, а был ли вообще шкаф? Ну как ему проверить-то? Обманывают или нет? А тут уже и времени сколько-то прошло. И далеко он, чтобы и не попробовать всё вернуть? Если ещё не вернули. По большому счету Арсу-то пофигу, его остаётся его, но… — Арсик, а давай её продадим? — предлагаю, рассыпая приправу по чашкам и поглядывая назад, на чайник, который не изволит закипеть и выключиться. — Откроешь какой-нибудь вклад, там процентики пока покапают?.. Подумай, а? Подумаешь? Нарочно растягиваю слова. И использую бесячие, делающие любые слова какими-то сопливо-клоунскими суффиксы. Для лучшего восприятия, наверное. Или чтобы побесить?.. — Давай лучше пожрём и, я не знаю, домашку сделаем? Арс ожидаемо отмахивается. Взгляд отводит и не отвечает ни да, ни нет. Своё что-то там крутит. Напоминаю себе, что у нас тут вообще-то демократия, а не тоталитаризм. Что он сам решает, я могу только предлагать, подзуживать и склонять. — Можем не делать, — наконец-то подсветка выключилась, и можно заварить эту гадость в чашках кипятком. Что я и делаю, на ходу вспоминая, что это всё надо ещё и накрывать. — Можем смотреть что-нибудь полночи, и я, так и быть, разрешу тебе курить в форточку. Предлагаю, и Арс, поднявшийся для того, чтобы найти и достать простые не выпуклые тарелки, даже оборачивается, не добравшись до моей служащей хранилищем тумбочки. — Заклеена же? Ой, да тоже мне, нашёл проблему. Мог бы и просто согласиться, пока меня несёт по волнам проклюнувшегося великодушия. — Оторвём и потом опять залепим, — отмахиваюсь, даже не глянув, можно там в самом деле скотч сорвать или нет. Вообще разве может быть нет?.. Я же тут живу. Я и решаю, мёрзнуть или… всё равно мёрзнуть. — Всё равно дубак стоит. Арс думает секунд семь. И два раза моргает. — Продано, — соглашается было очень решительно, а после, спохватившись, пытается отыграть обратно, — или нет. Добавишь ещё сырок? И с серьёзным запилом же всё. Вообще без тени улыбки. Он и сиги стреляет небось так же. Весь чё кого, на важном. — Даже два сырка, — обещаю, укусив себя за щёку, чтобы слишком уж не улыбаться, и, спохватившись, задумчиво поворачиваюсь к холодильнику. — Там вроде целая упаковка была. Если Колясик не подъел. Ох уж этот Колясик… Лучше, конечно, чем тараканы, но те хоть дверцу открыть не могут. И не пиздят. Но, с другой стороны, у Колясика нет усов. И лапок этих мерзких тоже нет. — Смешной он, — Арс проверяет лапшу под импровизированными крышками и кладёт тарелки обратно. Заглядывает в холодильник из-за моего плеча и уходит мыть вилки, которые вроде и чистые, но мало ли? — Пиздит, что ты спать ему мешаешь своими занятиями и вообще пиздец нудный, но хавку таскать не брезгует. И в голосе у него что-то такое… Ворчащее. И совсем без осуждения, конечно. Одна ирония и никакого желания отчитать Коляна или вытрясти из него все съеденные сырки. Так приятно становится. Я бы посмотрел. — Пускай пиздит, — но вслух этого не скажу, конечно. Меня не надо защищать. Я необидчивый и великодушный. — Лучше уж с ним жить, чем с Севой. Николай со мной двадцать четыре часа в сутки глазки в глазки сидеть не рвётся, спасибо ему за это большое. Да и чего там, ну сожрал два сырка из шести. Арсу хватит, а я вообще… Не люблю сырки. — А чё Сева? — интересуется, ещё раз сунувшись в холодильник и вернувшись к нифига не обеденному столу. — Рвётся? Я только отмахиваюсь, аккуратно закатывая рукава, чтобы ничего ими не зацепить. Стирка в общаге отдельная песня. — Мы же друзья, — сажусь на кровать, вынуждая его подвинуться ближе к пустующей койке Коляна, и почти даже не ябедничаю. Так только, тонко намекаю на то, что кое-кто меня уже достал. — Друзья даже в туалет ходят вместе. Держат там друг другу, я не знаю, или ещё чего делают? Арс глядит на меня так внимательно, как будто я при нём мышь жрать собрался. Не понял, что ли, шучу я или нет? — Интересные у тебя, конечно, представления о дружбе, ботан. Пожимаю плечами, якобы я тут и ни при чём, и, не удержавшись, гаденько ляпаю: — Ты же Резнику держал. И смотрю в упор, прокручивая в пальцах выданную Арсом вилку. — Ничего я ему не держал, — надо же, как не понравилось. И краснеет же ещё, скотина! Ничего, ага, как же! — С чего это ты вспомнил вдруг? — Да так. Навеяло. Проверяю, чего там под нагревшейся тарелкой, и аккуратно, за узкие края, убираю её в сторону. Так, чтобы не снести локтем. И принимаюсь тщательно перемешивать кошмар любого уважающего себя диетолога. А вот Арсу норм. Арс там у Коляна кетчупа подрезал и какую-то подозрительную сосиску. Мстит, блин, за сырки. — Женя? Нарочно, что ли, очки снял? Чтобы щуриться и казаться более опасным? Обязательно, ага. — Аристоша? Передразниваю с его же вопросительной интонацией и с удовольствием наблюдаю, как его всего передёргивает. — Фу, блять. Плюнь и больше не бери! Грозит мне вилкой, и я тихо хмыкаю. Утыкаюсь в свою тарелку и понимаю, что вот как не выёбывайся, а тоже же привык. Ассимилировался. И вот лапша кажется мне уже совсем ничего. Даже без сосиски. Может, просто удачная попалась? Из правильного магазина? — Ты по нему скучаешь? Спрашиваю через пару минут, когда «Аристоша» оказывается забыт, а сам Арс увлеченно мотает длиннющие макаронины на вилку. Я так не тороплюсь. Руки грею о тёплые бока постепенно остывающей тарелки. Была очень горячая, сейчас терпимо-тёплая. Очень нравится трогать её в этой ёбаной стылой холодрыге. — Неа. Опа. А чего это тут за такие внезапные новости? Когда это новые друзья стали цениться больше старых? — Чего это? — Мы же не перестали общаться, — и смотрит на меня такой, как на дебила ещё. А сам сосиску жуёт. Молодец, сразу плюс пять к осуждающему виду. — Чё мне по нему скучать? — Не перестали, значит. Подытоживаю, и он делает то, что делает примерно половину всего нашего совместного времени. — Женя! И вся укоризна мира вот она, тут. В обращении и взгляде. А он поди ещё думает, что я забыл ему Вику. И Карину, которая случилась всего неделю назад со своим шкафом, тоже забыл, ага. У меня же склероз. И великодушия сверх меры. — Что «Женя»? Я только спрашиваю и всё. Интересно мне. Отмахивается вилкой и продолжает есть. Даже телефон достаёт, весь такой демонстративно занятой. Закрывший тему. — И чего там Санечка? Как у него дела? Думал снова фыркнет, а он даже лица не поднимает. — Ничего. Учится и баб клеит, — отвечает очень ровно и даже без намека на раздражение. И что это такое? Что за перепады-то? — Спрашивал, кстати, мы чё, на Новый год домой поедем или нет? Мда. До Нового года ещё целых два месяца. Тут не дожить можно раз пятнадцать, а кто-то уже так далеко планирует. Но вот это его «мы»… И то, что Резник знает, что «мы» тут вдвоем тусуемся, мне нравится. Смягчает. — И чё мы?.. Поедем? Арс так голову и не поднимает. С очень занятым видом листает общажный чат. — Я — нет. Категоричный, пиздец. А я вдруг вспоминаю про свою часть аж этажа, и так тоскливо становится, что я бросаю вилку и хватаю Арса за рукав его уже больше серой, чем чёрной толстовки. — Давай, а? — вспоминаю ещё о тишине и вот-вот буду готов даже умолять. Это же целая неделя не здесь! Без Колясика, его сомнительных подружек и тараканов! Неделя без гудящего около башки холодильника! — Я в нормальную ванну хочу. И чтобы еду никто хотя бы пару дней не таскал! Ну пожалуйста?.. — Так а я-то тут при чём? — на мои пальцы смотрит так неожиданно неприязненно, что я даже опасаюсь, что может ткнуть вилкой. — Хочешь, едь. И враждебный сразу. Нахохлившийся и крепче вцепившийся в телефон. — И оставить тебя тут бухать и радоваться жизни? Ну нет, ты был слишком плохим мальчиком для того, чтобы так тебя награждать. Пытаюсь разрядить обстановку, но не особо помогает. Арс медленно оттягивает руку назад и отбирает у меня даже край растянутого манжета. — Жень, не начинай, а? Просит, так же изучая взглядом экран, и я не выдерживаю. — Так ты объясни мне, почему нет, и я не буду начинать? Предлагаю, и, наконец, встречаемся взглядами. Мой — вопросительный, у Арса… хер вообще знает, как его читать. — Потому что мне не к кому ехать, — и голос сразу низкий. Почти угрожающий. Такой, чтобы я дважды подумал, прежде чем продолжать его уговаривать. — Можно я теперь дожру? И вопрос на пассивно-агрессивном вдогонку. Слышать как «не беси меня». Воспринимать как белый шум. — Поехали к нам? — ну не могу я «не беси»! Я что, виноват, что мне не похуй? — Мать рада будет до мурашек. — Да она звала уже. Как отмахивается, едва глянув, и вот на секунду мне даже обидно. На коротенькую такую, пока я не вспоминаю, что Арс как раз мог бы быть им идеальным сыном. Ну почти, с некоторыми оговорками. Ему бы простили их все. Даже ебанутую бывшую приняли бы как родную. Глядишь, ещё бы и полечили. От блох там обработали. Ну нафиг такие мысли. Продирает аж. — Интересно, — всё, что могу выдать вслух. Вместе с натянутой глуповатой улыбкой. — А меня нет. — Ну так то, что ты поедешь, это само собой разумеющееся, — да. Конечно. Если мои родители не заявят вдруг, что валят в отпуск и могут просто снять мне хату здесь, чтобы зазря не мотался. Правда, раз Арса уже позвали, то не смотаются. Сарказма на моём лице столько, что Арс даже тушуется. И, пожимая плечами, добавляет, медленно снимая с себя ответственность, — как я понял. Великодушно киваю, не желая ещё и на этом заострять внимание, и прошу ещё раз: — Ну ты всё-таки подумай ещё, ладно? Ну так, чтоб порадовать мою мать. К своим можешь даже не заходить, я вообще не против. Я «разрешаю», и самому даже смешно. Арс опять морщится. У него всё что-то не совпадает в голове. Не складывается пазл, который, в свою очередь, прекрасно компоную я. — Резник напротив живёт. Как-то странно совсем не заходить. А. Ну раз Резник, то конечно. Раз Резник, то необходимо тащиться и к своей матери. Это что за такие аксиомы из серии: «Если слон летит, то дом будет обязательно зелёный?» Я ему тут, блять, про возможность выбора, а он про Резника. Спасибо, Арс. А теперь, пожалуйста, вытащи свою вилку из спины моего уязвлённого самолюбия. Мешает. — Тебе тогда понравилось? — спрашиваю быстрее, чем думаю, а стоит ли. Да и похуй, раз ляпнул, то стоит. — Ну, с ним сосаться? Про минет не спрашиваю. Очевидно, что понравилось. Арс моргает раз. Второй… Кажется даже, косить сильнее начинает. Кажется, потому что я упорно смотрю только на один его глаз. Чтобы не сосредотачиваться на общем взгляде и сохранить энтузиазм и легкое осуждение на лице. За улыбкой, конечно. Всё должно быть сдобрено улыбкой. Арс вот на неё-то и глядит теперь. Сжимает челюсти так, что становится видно, как желваки ходят, и спокойно, как совершенно точно не смог бы год назад, отвечает: — Понравилось. Подозрительно как-то. Пора, что ли, волноваться? — Больше, чем с девушками? Добавляю скороговоркой, и он, не выдержав, наконец, взрывается и прикрикивает: — Да отвали ты уже, а?! А не, всё в порядке. Удовлетворённо киваю, нисколько не обиженный, и снова берусь за вилку. *** Я думал, Арсу станет впадлу отрывать скотч и после лепить по новой и он не полезет курить на подоконник, а он полез. Подумал такой ещё о чём-то, в свой последний за вечер никотиновый раз, и спросил, чё у меня по старым тетрадкам, есть ли уже косячные конспекты и черновики? Я не понял, к чему оно ему, но чёрканное есть. Выбросить никак руки не доходят, а тут типа на что-то ещё, что ли, сгодится? Ну не знаю. Но и не спорю. Надо, так на. Арс требует навести ему кофе, и пока я хожу эти полтора метра туда-сюда, комкает бумажки и забивает ими щели в оконных рамах. И ту, которая была под форточкой весьма номинально прикрыта широким строительным скотчем. И надо же, реально меньше тянет от окна. Не то чтобы сильно теплее во всей комнате, но не сквозит. Я говорю спасибо, Арс говорит, чтоб я учился, пока он живой. Слово за слово, и мы начинаем сраться на тему необходимости столь сомнительных навыков в эру профессиональной изоляции и пластиковых регулируемых окон. Арс стоит на том, что в общаге нихуя профессионального и технологичного нет, и потому умойся, ботан, и пользуйся мудростью предков, а я… Я очень хочу его поцеловать. Просто пиздец как. Когда вещает про теплоизоляцию с помощью газет или смятых черновиков, я… Я даже отворачиваюсь и сдаюсь в итоге, только бы не перегнуть и не испортить. Ничего из того, что есть сейчас. Я не могу испортить. Мне есть, что терять. Чтобы хотя бы со мной спорил и махал руками с «ну ты ботан, ваще». Чтобы хлопал по плечу, решив, что я типа сдался, и замирал за спиной, глядя на экран только что включённого ноута. Щурясь, конечно, и помогая мне выбирать ерунду, которую мы будем смотреть полночи, выключив свет. Или не пол. Насколько хватит. Сначала я сижу на кровати, а Арс так и катается на стуле туда-сюда. После у него устает спина и шея. Переползает ко мне и садится рядом. Почти не разговариваем. Но и не смотрим толком нихрена. Ни он, ни я. Мёрзну. Прячу руки в рукавах свитера. Зеваю и уж не знаю, насколько выходит демонстративно, но в итоге закатывает глаза и гонит меня спать. Охуеть какой заботливый. — А ты со мной? — спрашиваю и сам же и застываю, прилипая лопатками к стене. Хочется ещё и коленки к груди подтянуть. Чтобы очень смело спрятаться, блять. — Или на кровати Коляна?.. Предлагаю, и Арс косится на меня, как на прокажённого. Арс типа такой саркастичный, что даже отблески монитора на его лице ничего не затирают. — А он постель меняет или так на одной всех и трахает? Уточняет не без насмешки, и я понимаю, что вопрос-то вообще-то актуален. Чёрт его знает, меняет или нет. Или мне пора раздобыть кварцевую лампу. Ну так. Чтобы микробиом с его стороны комнаты не переползал на мою. — На одной. Отвечаю, не моргнув и глазом, и Арс кивает, мол, да, он так и думал. Не сомневался ни единой секунды. — Тогда подвинешься. Командует немного в нос и с той потрясающей небрежностью, которая была в тему, если бы он реально меня щемил. Грозный, пиздец. — Вот уж бы не подумал, что ты такой брезгливый. Дразнюсь, и он поднимается на ноги. Тянется, разминая шею ладонью, и нажимает на пробел. Очки снимает и рядом с ноутом и кладёт. — Пиздец смешно, ботан. Просто обоссышься. Комментирует, а мне отчего-то так хочется, мне… Просто. Надо. Это. Сделать. — Женя. Поправляю, и Арс застывает прямо как был. С задранной вверх рукой. Моргает. Обдумывает. — Пиздец смешно, Женя. Прилежно повторяет и, поморгав ещё, уходит в наш крошечный, но гордый, собственный туалет. Зависает там минуты на четыре. Я бы решил, что курит втихую, так он руки моет. Целых три. Я знаю, я засекал. Мне вот не надо никуда. Я просто стаскиваю свитер, тёплые носки и откатываюсь к стене, забираясь сразу и под плед, и под одеяло. И по самый нос его натягиваю. Очень не смешно, наверное, выглядит. На серьёзном. Лопатками к холодной стенке. Слухом обращаясь к негромкой трескотне соседей за стенкой. Вот всё то время, что Арс возится сначала с кранами, а после и стягивает толстовку через голову, этим и занимаюсь. Очень интересно. Закрывает крышку ноута. Укладывается рядом, но поверх одеяла. Пихаю ему кусок пледа, и он молча укрывается им. Ничего не говорю про то, что он это нарочно, мне назло. Чтобы быть в разных слоях. Но назло же, конечно назло! Чтобы подчёркнуто показать! Злюсь, конечно, но только и могу, что скрипеть зубами в разбиваемой очень удачно поставленным прямо за окном фонарём темноте. И за стенкой сразу тихо. И в коридоре тоже. Сколько же вообще времени?.. И важно ли это? — Можно я ещё спрошу? Шёпотом прошу. Чтобы ничего не портить. Чтобы так и лежать дальше лицом к лицу. От него куревом немного тащит и моей зубной пастой. А щётка, что, была в кармане?.. — Ну спроси. Разрешает, и, проморгавшись, я возвращаюсь к первоначальной мысли. Не позволяю себе отвлекаться. Пускай и страшно. Отвлекаться-то безопаснее. — А мы так же лежали в тот раз? — даже горло царапает. Арс в темноте хмурится. Ему, как и мне, не надо напоминать, какой именно «тот». Других вообще не было. — Я так и не вспомнил. Моргает. Я готов поклясться, что слышу, как моргает. И как думает, тоже слышу. Подбирает слова или что-то решает?.. Да или да? — По-другому. Мне так нервно, что уже губы кусаю. Ещё немного, и пальцы начну. Даже несмотря на то, что это мерзко, микробы и просто в целом полное «фу». Нервная система дороже какого-то там иммунитета. Остатки оной нужно спасать. — А покажи? Прошу ещё тише, чем до этого, и готов втянуть голову в плечи, если что. Мне натурально страшно. Очень. Почти так же, как было, когда я понял, как круто проебался полгода назад. Почти так же. Арс тормозит. Арс мне ни да, ни нет. Горло прочищает, ещё немного тупит и придвигается ближе. Примерно на сантиметров десять и поднимается повыше, чтобы мое лицо было где-то у его подбородка. И рука оказывается небрежно брошена на мой локоть. Поверх всех сорока одеял, конечно. — Вот так. Но не касается. Всё так же. На расстоянии этих сраных десяти сантиметров. Одного дециметра или почти четырёх дюймов. В горле так всё и чешется. Хочется прокашляться или чего-нибудь глотнуть. Но вставать нельзя. Если вставать, то всё испортится. Момент будет упущен. — И дальше что было? Спрашиваю опять уже у чужого подбородка. Глаза выше. Но, чтобы в них посмотреть, надо голову задирать. Надо смелости побольше, чем пара имеющихся у меня грамм. — Дальше ты отрубился. — А до? Упрямый я. Знаю, что да. Знаю, что вот-вот сдамся, опасаясь перегнуть, и пожелаю ему спокойной ночи. И укачусь к стене. Скрипеть зубами до самого утра. — До — плакал. Вздыхает как-то совсем уж обречённо устало, и я прямо сейчас тут и помру. Вот, кажется, так и останусь на месте, закостенев всем телом, если ещё из себя выдавлю, совсем уже одними губами, не шёпотом даже: — А между?.. Буркнет сейчас что-нибудь под нос. Отвернётся. Сбежит курить или… Вздыхает опять. Вздыхает совсем как грустный ослик, которого мне подкинул паникующий мозг, и будто сдаётся. Сжимается, опускаясь обратно, и я ожидал наскока, а он упирается своей упрямой башкой в мою, тупую. Смотрит так в этой всей ёбаной, делающей всё страшно драматичным темноте и закрывает глаза. Арс как реально обречённый. Как будто реально мной. И смешно пиздец как не вовремя, и страшно, и хочется сказать это вслух. Так сильно, что я уже было открываю рот и начинаю с буквы «о», как он наклоняется ещё, и я не произношу совсем ничего. Замираю, ощущая, как касается своими обкусанными, шероховатыми губами моих губ, и от привкуса так и не затёртого полностью зубной пастой курева скручивает. Сильно… Я бы мог от этого как от боли плакать. От одного ощущения. Короткого, как мгновение. Этот привкус теряется, растворяется в ядрёной мяте, но всё равно есть. Он на его языке и руках. На той, которая сжимает мой локоть через одеяла, точно. Я знаю. Я… Арс отодвигается так же тихо. Без рывков и попыток отбрехаться. Арс выпрямляется и снова теперь выше. А я, наоборот, сжимаюсь. — А… Тяну на выходе, сам не зная, чего же именно пытаюсь спросить, и он строго обрывает меня. Шикает и, приставив палец к губам, грубовато бросает только одно слово: — Спи. Я могу только покорно закрыть глаза. И в абсолютной уже, безопасной темноте вытянуть руку вверх. Положить её на одеяло для того, что если он захочет, ну, вдруг, сделать ещё шаг, то… Хочет. Касается моих пальцев своими всего через каких-то сто восемьдесят секунд. Я зачем-то считал. Костяшки по костяшкам. Кончиком указательного ребра ладони. И не холодно совсем, надо же. Напротив, горит всё. Особенно закрытые глаза.