Благородство не порок

— Малфой! Ну ты и ду-ура! — хохот мальчишек отдавался в ушах все то время, пока она, стараясь не бежать, с гордо выпрямленной спиной шла по слизеринским коридорам. Куда-нибудь. Подальше! Слезы, которым не позволяли пролиться, жгли глаза, и особенно обидно было оттого, что на самом деле — дура. — Адена! Стой! — задыхающийся Филипп догнал и пошел рядом. — Что ты задумала? — Ничего. Мне просто надо успокоиться. — Ну прости их, они не поняли шутку, — Филипп пытался примирить ее с однокурсниками. — Шутку? — слабо улыбнулась Адена. — Хороша шутка. Я действительно дура. — Ну что ты, — друг крепко взял ее за руку и притянул к себе, — все мы иногда бываем несдержаны на язык. Я понимаю, очень обидно, что отец не прислал разрешение на посещения Хогсмита. Ты же можешь написать ему? Конечно, мистер Поттер практически живая легенда нашего мира и может иногда нарушать даже незыблемые правила, но мы его уже знаем не первый год, так что рассчитывать на то, что он подпишет разрешение в обход твоего отца, наверное, не стоит. Хотя, — Филипп продолжал идти рядом и задумчиво хмурить лоб, — может быть, и сработало бы, учитывая прошлое мистера Малфоя. Просто как возможность немного насолить. Филипп не ожидал, что обычно спокойная подруга внезапно превратится в злобную фурию — хлесткая пощечина внезапно обожгла щеку: — Не смей! Никогда, слышишь, не смей говорить гадости о моей семье! О том, о чем и понятия не имеешь, — кричала Адена, сжимая кулаки, а затем развернулась и побежала прочь, к выходу из подземелий. Растерянный Филипп долго смотрел вслед подруге, не понимая причин гнева, но чувствуя вину: говорить об отце в таком ключе не стоило. — Адена, — голос друга прозвучал неожиданно, и она повернулась, обнаружив его совсем рядом, — ты замерзла совсем, пойдем. И прости меня, я не подумав сказал дурно о твоем отце. — Ты и Гарри обидел, — тихо отозвалась Адена, снова отворачиваясь и не мигая смотря на танец крупных снежинок, которые временами залетали и на верхнюю площадку Астрономической башни. — Прости, — еще раз сказал Филипп и накинул свою мантию на них обоих, — не знаю, что на меня нашло. — Ты просто сказал то, что думает большинство, — она прислонилась к теплой груди друга и вздохнула. — Иногда я готов вырвать свой язык, — Филипп тоже вздохнул, — но я очень дорожу тобой и нашей дружбой. — Я сама виновата, — Адена помолчала и продолжила: — если дашь непреложный обет молчать и не сообщать никаким другим способом, я открою тебе секрет. — Клянусь! — тут же отозвался Филипп и замер в ожидании, подруга опустила покрасневшую от холода руку в карман и замерла, озорно блестя глазами и хитро улыбаясь. — Что случилось, Адена? — знакомый голос профессора трансфигурации раздался неожиданно. Филипп вздрогнул и оглянулся: никого на площадке башни не было. — Ничего, просто хотела познакомить тебя с моим другом Филиппом, — отозвалась та, поворачиваясь на голос. — Я взяла с него непреложный обет, — добавила она. Филипп во все глаза смотрел, как на расстоянии двух метров появилась голова мистера Поттера… и больше ничего. — Мы вроде как знакомы, — недовольно произнес Гарри, — и зачем тебе это понадобилось? — Я сделала глупость и теперь буду расплачиваться за нее, но выглядеть дурой в глазах единственного друга не хочу. Филипп, это мой второй отец Гарри Поттер. — Э? — только и смог сказать молодой человек. — Что ты умудрилась натворить, мисс Благоразумие? — профессор скинул с плеч мантию-невидимку и теперь был виден весь, а серебристая ткань загадочно мерцала, перекинутая через согнутую в локте руку. — Сказала то, чего не стоило произносить вслух. Папа не дал разрешения на посещение Хогсмита, и вместо того, чтобы тихо пойти и прояснить этот вопрос, я ляпнула пару фраз, не подумав. — И? — потребовал продолжения Гарри. — Что попрошу разрешения у тебя, — созналась Адена. — Я бы все равно не дал. Возможно, у Люциуса была весомая причина, и без согласования, прости, я не стал бы рисковать. Тем более ты могла просто прийти и поговорить об этом. Вопрос решается буквально одним днем. — Знаю, — опять тяжело вздохнула Адена, — но в тот момент хотелось все и сразу. Такого больше не повторится, — добавила она. — Охотно верю, — сказал Гарри и поежился от холода, — предлагаю выпить чаю в моих комнатах, а то еще простудитесь и загремите в больничное крыло. Идемте, в замке все равно никого нет, все отрываются в Хогсмите, разоряя Сладкое Королевство. Филипп шел вместе с подругой, стараясь не отставать от профессора Поттера. В голове не укладывалось все то, что довелось узнать сегодня: кто бы мог подумать, что бывший приспешник Темного лорда и национальный герой не просто знакомые или друзья, а супруги? Как такое могло произойти, и ведь не может Адена быть их общей дочерью? Она настоящая Малфой, от мистера Поттера в ней ничего нет, да и два мужчины не могут иметь общих детей. Филипп тряс головой от избытка информации, но даже несмотря на такие меры, полученные сведения не хотели упорядочиваться и раскладываться по полочкам. Единственное объяснение, которое пришло в голову юному графу: любовь. Они поняли, что любят друг друга и… — Проходите, — голос профессора прозвучал неожиданно, и Филипп обнаружил себя входящим в уютную комнату, где ярко горел камин, а перед огнем стояли два кресла с небольшим стеклянным столиком между ними. — Гарри, все в порядке? — из-за спинки показалась светловолосая голова. — Приветствую юных леди и джентльмена. — Папа, это Филипп-де Сент-Арно, мой друг. — Понятно, — голова исчезла. — Прости, Люциус, что ушел так неожиданно, но Адена позвала, и я не стал задерживаться, — Гарри поставил на столик чашки и стал возиться с заваркой. — Тебе же все равно нельзя показываться на людях. Не обижайся. — Не обижаться? А я ведь не посторонний, — сухо заметил Люциус, — и, кстати, как ты позвала Гарри? — обратился он уже к дочери. — Ну, он мне дал зачарованный кнат, — немного помявшись, ответила та, — если сжать в руке, вторая монетка, которая у Гарри, нагревается. — Как интересно, — произнес Люциус, — позволь взглянуть? Пока Адена доставала свою монетку, Поттер заварил уже чай и пояснил, доставая свою: — Это мы еще в школе придумали, когда срочно надо было созвать отряд Дамблдора. Очень удобно. Да, и память мальчику стирать не надо, Адена с него взяла непреложный обет. Люциус молчал, разглядывая обе монетки, особенно ту, которая была у Адены. Его пальцы поглаживали поверхность, все медленнее и медленнее. — А что, монета должна быть какой-то особенной? — внезапно поинтересовался он. — Не знаю, — ответила Адена, — Гарри достал ее из кармана и просто отдал мне. — Это может быть все, что угодно, — пожал плечами Поттер, — просто медная монетка не привлечет внимания и никому не нужна. Люциус отстранённо улыбнулся и вернул кнат владелице и до конца чаепития не произнес ни слова и не притронулся к чаю. Молчал, пока Гарри выпроваживал детей, намекая на позднее время, и закрывал дверь. — Люци, ну прости меня, я боялся, что с Аденой что-то случилось. — Люциус молчал. — Что с тобой? Малфой все это время боролся с желанием закатить скандал или по крайней мере выяснить кое-что у не в меру скрытного супруга. Не узнать монету было невозможно. Особенно когда тебе с младых ногтей вбивают в голову легенды о ее происхождении и говорят, что она надежно спрятана в подземельях Малфой-менора, скрыта под чарами ненахождения. Первая монета, полученная за верную службу предком от Вильгельма-завоевателя, монета, по преданию приносящая счастье и процветание роду. Кнат, на котором изображен портрет сюзерена и выбито место чеканки и мастера, который ее изготовил… Поттер обманул, он проник в тайник, и там ничего, кроме монеты, не было и быть не могло. А значит… Люциус зажмурился — понимание обрушилось лавиной. Коварство Гарри предстало во всей красе. Клад? Да уж, еще какой клад! — Поттер! — Люциус резко встал и сделал шаг к мужу. Гарри отвлекся от чашек, которые ставил на место, и повернулся на голос, вскинул глаза на супруга и замер, прижав руки к груди. — Поттер, — Люциус подошел вплотную и внезапно крепко обнял, до хруста костей, до невозможности сделать вдох, зарылся носом в непокорные волосы на макушке и прошептал: — Поттер, я так тебя люблю, так люблю… За что ты мне? — нашел приоткрытые от удивления губы и впился жадным поцелуем, потому что никаким другим способом выразить то, что он чувствовал, было невозможно.