Звёздные плюшевые лоскуты и угольные зонты, за которыми прячутся стеклянные мальчики.

***

      Цветочные клумбы возле лужайки сегодня значительно пустеют — желтизны там уж точно меньше, ведь они срывают солнечные тюльпаны и расставляют их по пластиковым вазонам, окунув стебли в прохладную воду. Шесть вазонов стоят рядом с кроватями, на тумбах, покрытых лёгкой сединой пыли, а мальчишки с минуту, молчаливую, давящую на сердца, глядят на цветы и излишне поджимают губы, не смея и пальцем притронуться к мягким, чуть бархатным лепесткам.       Нужно проводить Хисына по-человечески.       Когда тиканье часов перестаёт возмущаться прямо под чонсоновым ухом, парнишки обнимают пластиковые сосуды руками, поднимают и шагают в сторону выхода из спальни — когда проходят мимо кровати хёна, склоняют голову, но всё же предпочитают и вовсе прятать взгляд в волнующейся из-за телодвижений воде, всплесками омывающей пузатость вазонов. Рики так и делает, осторожно шагая за Джеюном, вцепившимся в пластик сильно-сильно — до белеющих пальцев. Несмотря на то, что кровать Сону ближе к кровати Хисына, ребят ведет на улицу Чонсон, сменивший свое место и ныне значащийся старшим в поместье. Ребята замечают его волнение, замечают, как тяжело ему быть тем, кем он сейчас является.       Хён ведь больше не поможет.       Оказавшись на улице, парнишки мигом пристраиваются друг за другом по возрасту, как и велено правилами прогулок, а после выдвигаются в сторону речки, обычно закрытой для свободного пользования. Конечно, ребят туда пускают (и было ведь дело уже), но под их присмотром, лишь бы не произошло ничего трагичного, что вполне реально. Идти нужно долго, отчасти — совсем скучно, но когда мысли канючат об одном и том же у каждого, хочется молчать и становится тише воды, вновь и вновь бьющейся о пластиковые стенки.       Скрипучая калитка пропускает Чонсона (по началу, конечно), а после — всех остальных, кривоватым хвостиком шагающих где-то позади. Рики закрывает дверцу и, умудрившись отстать на несколько шагов, бежит аккуратно, лишь бы ничего с ног на голову не перевернуть и не кинуть самого себя на коленки. Берег, конечно, песком покрыт, но мелких камней здесь полным-полно, а они неприятно царапают кожу, оставляют полосами варенье. Ступив за Чонвоном, младший оказывается рядом и выбивается из привычного строя, потому что чувствует: его никто, совсем никто, не поругает и не посадит в отдельную комнату. Чонвон с забавным пластырем на шёлковой щеке и мягким подобием улыбки на губах обращает внимание на Рики и склоняет голову в бок, спрашивая, всё ли в порядке.       У него все относительно в порядке — наверное, все бы ответили примерно так же.       Вдоль реки выстраиваются все, поставив вазоны себе в ноги и практически одновременно усевшись прямо на песок в прогулочных шортах, не жалея одежды на собственное удобство. Джеюн отставляет вазон в сторону, придерживая его руками и пальцами поглаживая ребристую каемку; Рики, повернув голову в левую сторону и повторив за Шимом, выпрямляет ноги, между коленями зажав пластик; рядом с Нишимурой красуется тёплая, сквозящая лёгким ветром пустота, обозначившая лишь фантомное присутствие самого взрослого хёна — Рики делает это нарочно, попросив Сонхуна сесть чуть подальше (Сонхуна он очень любит, поэтому сделал это не из соображения неприязни) и оставить место для хёна; далее сидит на побитых коленках Сону, свесив голову к подрагивающей воде и скинув клубничную челку с глаз кивками; Чонсон ноги на манер бабочки складывает, истёртой подошвой упираясь в щиколотку и потирая кожу, — обращать внимания на чернеющие полосы он перестаёт; Чонвон — замыкающий в этой линии, как и Джеюн, сидящий по ту сторону, — облокачивается на вазон рукой, осторожно отодвинув тюльпаны в сторону, чтобы не сломать хрупкие солнечные головы.       За временем никто и не следит: ни мальчишки, ни они. Потому Чонсон действует рефлекторно, относительно понимая, который час шагает сейчас, — наверное, ближе к двум часам дня. Вынув длинные изумрудные стебли из прохладной воды, Чонсон оглядывается по сторонам, как бы призывая младших сделать точно так же, как и он, — они повторяют, одарив каплями ноги, открытые шортами и гольфами. Практически одновременно они ухватываются свободной рукой за вазоны, опрокидывая их и выливая всю воду в реку, будто бы наполняя её по новой. В руках остаются только солнечные тюльпаны, дрожащие из-за тёплого ветерка и тут же убаюканные мальчишками.       Чонсон снова делает всё первым, стягивая с плеч рубашку — не побоявшись притронуться к пуговицам, отважно расстёгивает их и укладывает вещь на свои колени. Джеюн и Сонхун, по-прежнему относящиеся к старшему звену, делают ровно то же и не боятся оставаться в хлопковых майках, скрывающих кожу. Младшие же опасаются повторять, зная, как они к этому относятся.       Но сегодня их нет — сегодня они лишь дважды накрывают на стол, помогают заправить кровати и угощают грушевыми леденцами после завтрака, ничего так и не объяснив.       Может быть, и им теперь грустно.       Чонсон оглядывает Сону, Чонвона и Рики, кивая, мол, и вам стоит так сделать. Погода сегодня солнечная, будто тюльпаны, и не грозит пальцем-молнией, обещая скорую порчу небесного холста. Ким, Ян и Нишимура, конечно, после разрешения снимают свои рубашки и поправляют майки, вечно красующиеся на бледных телах. Джеюн же отмечает, какой на деле худенький их младший, и видит, как он дрожит он лёгкий касаний даже теплого ветра — наверное, не зря однажды Сону дал ему имя «Лютик», ведь эти цветы не переносят ветер и иногда погибают от сквозняков.       Лепестки срываются с бутонов намеренно: Чонсон пальцами их разгребает, осторожно хватается за каждый и укладывает на рубашку, лишь бы они по сторонам не разлетелись и не сорвались раньше времени. У каждого мальчика по четыре тюльпана, с которых им предстоит сорвать лепестки. Джеюн срывает быстрее остальных, желая накрыть солнечную кучку белой тканью, подшитой в некоторых местах цветными нитями и имеющей свои героические шрамы; Рики же, пока аккуратно цветы раскладывает, уваливает голову на шимово плечо и позволяет себе прерваться на секунду, ведь никто не торопится; Сонхун часто озирается на пустоту, сидящую на месте Хисын-хёна, а Сону его за руку тянет, пытаясь отвлечь от этого, ведь пустота сегодня хорошая — она не злая, но и не добрая — нейтрально относится ко всем, с кем рядом обитает, — но Паку она отчего-то совсем не нравится (рядом ведь не хён сидит).       Чонвон же, между пальцев пряча жёлтые лепестки, напевает под нос себе ту колыбельную, которую когда-то Хисын пел им перед сном. Конечно, ребята слышат её, слушают внимательно, не пропуская не единого звука, ведь слов там никогда не было. Мальчишкам до сих пор неизвестно, откуда в хисыновой голове такая мелодия и где он мог её услышать.       Наверное, они больше и не узнают.       Как только все лепестки оседают на рубашки, а пустующие стебли оказываются в одном из вазонов, Чонвон первым сгребает солнечную кучку в свои ладони и готовится окунать её в речку. Остальные же резко просыпаются от короткого сна и подрываются на месте (Рики правда подскакивает, когда Джеюн ведёт плечами), замечая, что делает один из младшеньких. Чонсон всегда одобряет всё, что Ян делает, поэтому не препятствует его действиям и добро кивает головой, мол, так и нужно.       Мальчишки, склонив спины вперёд и вытянув руки настолько, насколько это возможно, глядят на Пака-старшего и, дождавшись очередного кивка, раскрывают ладони. Лепестки мгновенно покрывают водную гладь сахарно-солнечной глазурью, плывущей ровно по течению и сладко пачкающей пальцы. Та призрачная пустота, оставленная ранее, глазурью не покрывается, предпочитая оставаться в лёгком одиночестве, сквозящим неподдельной тоской.       Эта тянущаяся полоса тюльпанового атласа плывёт равномерно, стекает по воде мягко, очерчивая волны, поблескивает при ярких, неожиданно сверкнувших лучах солнца. И как только лепестки проплывают дальше, за белый флажок, установленный чуть позднее сидящего Чонвона для особых обозначений, голоса ребят сливаются воедино, громко-громко выкрикивая. Гулкое эхо от них рвётся, врезаясь о металлические заборы, стоящие за обилием деревьев, но оно мигом возвращается и вторит адресованное Ли Хисыну чуть громче:       — Мы тебя любим!