Сердце в паутине

— Господин онмёдзи, хвала богам, Вы пришли, — пожилой человек, представившийся старейшиной деревни, низко поклонился. — Спасибо, что откликнулись.       Мужчина в чёрном кимоно строго и хмуро посмотрел на старика, а затем на жителей, окруживших их. Природа молчала, молчал и ветер. Шум создавали лишь люди. — Ближе к делу, — сурово проговорил он, словно не замечая перешёптываний о проклятии и символе перевёрнутой звезды на спине заклинателя.       Старейшина поднял голову и встретился взглядом с ребёнком лет шести на вид. Облаченный в такие же чёрные одежды, он стоял, прижавшись к онмёдзи, и так пристально, не мигая, смотрел на старика, что тому стало не по себе. Рука экзорциста вдруг оказалась перед лицом ребёнка. Тот вздрогнул и отвернулся, что позволило главе деревни заговорить: — Наше поле страдает. Саранча пожирает всё, оставляя нас без урожая. Может мы чем-то рассердили богов? Прошу, спасите нас! Если мы ничего не соберём, то останемся без еды и денег!       Мужчине в кимоно показали поле, изувеченное налётом насекомых, святыню местного божества, стол которой ломился от подношений. Рассказы старейшины эхом раскатывались по округе, хоть говорил он негромко. Мрачное лицо онмёдзи не изменилось от горьких речей и плачевного состояния деревни. Но вот его маленький спутник в какой-то момент отпустил кимоно и присел возле поникшего бобового кустарника. — Он знает, что нельзя срывать и топтать растения, — произнёс онмёдзи, опережая разволновавшегося жителя. — Он? Так это мальчик? Какой странный цвет волос. Он тоже онмёдзи? — пролетел за его спиной разноголосый шёпот.       Мальчик, тем временем, поднял что-то с земли и, держа ладошки вместе, и быстрым шагом скрылся за каменным складом. — Для обряда необходимо огородить поле и повесить шименава, — онмёдзи совершенно не отреагировал ни на выходку спутника, ни на непонимающие лица людей. — Да, ещё кое-что. Пусть каждый житель деревни принесёт мне чистый лист бумаги.

***

— Простите, мы не знали, что Вы придёте не один, — жена старейшины низко поклонилась гостям. — Прошу, подождите, я принесу ещё один… — Не стоит, — остановил её онмёдзи. — Одного будет достаточно.       Хозяйка посмотрела на мальчика. Тот за весь день в деревне не проронил ни слова, и сейчас молча расставлял на столе письменные принадлежности. Его телосложение позволяло спать на одном футоне со взрослым, хоть маленьким и щуплым его никак нельзя было назвать. — Ещё раз извините. Доброй ночи, — женщина вышла.       Не успев полностью задвинуть сёдзи, она услышала из комнаты тихий детский голос: — Это не проклятье. — Верно. Но что же это, по-твоему? — Божья коровка сказала, что люди здесь за несколько лет перебили всех птиц в округе и теперь некому поедать саранчу и термитов… И заполнять тишину пением тоже некому.       Хозяйка тихо ахнула и, как можно тише, плотно закрыла дверь. Щёки её пылали от стыда, и не столько из-за того, что подслушивала, сколько за последние слова ребёнка.       В гостевой комнате свет горел всю ночь. Сосед старейшины, страдающий от бессонницы, видел в окне склонившуюся и что-то пишущую тень. По его словам, она не меняла своего положения, пока не начало светать.       Утром, принёсшая завтрак хозяйка, застала в комнате лишь ребёнка. Он спал, сидя за столом и положив голову на столешницу. Подойдя ближе, она заметила слезинку на уголке глаза. Преисполненная сочувствием, женщина собиралась переложить его на футон, но не успела дотронуться, как мальчик проснулся и тот час уставился на неё.       Жалость резко сменилась ужасом и беспокойством. Она не поверила, когда муж рассказал ей о своих ощущениях от зрительной встречи с мальчиком, а теперь сама не могла оторвать взгляд несколько секунд. За это время ребёнок ни разу не моргнул, чем пугал лишь сильнее.       Наконец, он первый отвернул голову, увидел пустой стол и футон. — Похоже, господин онмёдзи ушёл ещё на рассвете, — хозяйке не составило труда понять, почему ребёнок так хаотично озирается по сторонам.       Он вновь посмотрел на неё, но с таким выражением лица, будто только что заметил женщину. Зажмурился и вытер рукавом злосчастную слезу. Вдруг, он сорвался с места и метнулся к окну.       Со стороны леса на поле стремительно надвигалась тёмная туча. Она рябью накрывала небо, от неё то и дело отлетали мелкие кусочки и вновь возвращались. — Она здесь, — прошептала хозяйка. — Саранча.       Мальчик выбежал на улицу и понёсся к полю. Жители деревни уже собрались и беспомощно наблюдали за неизбежной трагедией. Кто-то читал сутры и молился богам, кто-то проклинал всех насекомых, а резвые дети, вооружившись палками, камнями и всем, что попадало под руку, были готовы с боем защищать посевы. К счастью, никто из них не переступал за ограждение. Никто, кроме ребёнка в чёрном кимоно. Он пролез под верёвкой и расставил руки насколько широко, как только мог, словно пытаясь загородить собой проход к полю. — Не надо! Остановитесь! — закричал он. — Здесь и так почти ничего не осталось! Оставьте людям! Они заботились о растениях, садили их не для вас! Уважаемая саранча, прошу, улетайте отсюда, пожалуйста! Ничего не вырастет через год, если вы всё съедите! — Какая нам разница до людей? — Мы тоже живые. — Так людям и надо. Им не следовало появляться на земле.       Мальчик обернулся. Дети смеялись с него, взрослые перешёптывались озадаченные поведением «хвоста» заклинателя.       Никто не слышит. Никто не знает. Небо стало темнее, когда саранча почти опустилась на землю. Густая чёрная туча, в два раза меньше роя насекомых вылетела с протволожной от них стороны и громко закаркала в унисон. Тысяча чёрных птиц пронеслась сквозь саранчу, оставляя после себя голубые полосы чистого неба.       Никто не слышит. Кроме него.

***

— Насекомые не разговаривают. — Но я их понимаю… И у меня есть идея. Я завтра поговорю с саранчой и попрошу её не есть поля. — Ты не можешь их понимать. Это противоречит здравому смыслу, — онмёдзи нахмурился, — Мы, кажется, договаривались, Китаро. Ты же не хочешь быть наказанным за непослушание?       Мальчик ужаснулся, увидев гохэй в руках заклинателя, и отполз в другой конец комнаты, пока не упёрся в стену. — Я-я слушаюсь. Я ни с кем не разговаривал, ни на кого не смотрел почти… — Сейчас ты пытаешься спорить со мной по абсолютно бессмысленной причине. — Но потому что это правда! — Не повышай голос. Ты не один в этом доме. Больше не упрашивай меня брать тебя с собой, если не можешь себя контролировать. Будешь дальше сидеть дома.       Комната погрузилась в тишину. Человек в чёрном кимоно сел за стол и положил рядом стопку бумаги, которую, по его просьбе, собрали с каждого жителя города. Обмакнув кисть в чернилах в несколько движений выводил иероглиф и откладывал лист в сторону. — Нет… Я не хочу оставаться один, — неровный голос выдавал еле сдерживаемые слёзы. — Хочу с вами ходить, и помогать людям. Почему Вам не нравится моя идея? — Насекомые не понимают человеческую речь. С ними нельзя договориться. Не с каждым человеком можно прийти к согласию словами, а тут тысячи голодных паразитов, которым нужны лишь две вещи: еда и продолжение рода. Если ты хочешь помочь людям, то пиши этот иероглиф на каждом листе бумаги. Неважно, нарисуешь правильно или нет, главное не выбрасывай и не рви бумагу, даже если не получилось.       Он уступил ему своё место и первые три листа выводил иероглиф вместе с ребёнком, делая его рукой правильные линии. Ещё пять листов наблюдал, как мальчик самостоятельно пытается повторить все движения, а потом молча лёг на футон.

***

      Китаро сел на землю и заткнул уши руками, чтобы не слушать крики боли насекомых, когда вороны раскусывались их пополам и протыкали острыми когтями.       Одна полуживая саранча упала возле него. — А ведь всё могло быть иначе, — шёпотом произнёс мальчик. — Если бы вы послушались и улетели…       Ответить саранча не успела. Опустившаяся рядом птица тот час заклевала насекомое. Мальчик заметил что, у ворона перед ним крылья разных размеров, а на хвосте не хватает половины перьев. Ничего из этого не помешало ей взлететь обратно к остальной стае и помогать уничтожать врага. 烏       Он вспомнил, как всю ночь писал один и тот же кандзи. Первую сотню он очень старался сделать красивыми, но затем рука всё меньше и меньше слушалась, а бумага выглядела менее чётко, отчего иероглифы получались некрасивыми. Боясь получить наказание, он вновь вложил все свои силы в каллиграфию, но потом, кажется, уснул, сделав лишь две трети записок. А утром никаких листов не было. Значит…       Кто-то взял его за руку и несильно потянул вверх. — Вставай. Не пачкай одежду.       Вокруг всё стихло. Вся саранча была убита, а вороны молча кружили в небе.       Мальчик встал и отряхнул кимоно от земли. Выглянув из-за спины онмёдзи, он заметил растерянных людей. До них ещё не дошло, что со страшной бедой покончено. Настолько сильное впечатление оставила эта жестокая битва. — Это «проклятье» вы наложили на себя сами, — онмёдзи заговорил негромко, но слышали и слушали его все. — Вот, что бывает, если нарушить одно из самых важных правил и избавиться от баланса в природе. Теперь вам предстоит искупить свой грех. Каждый из жителей должен вырастить хотя бы по одной дикой птице. Восстановление гармонии займёт не один год и до тех пор, ваши поля будут защищать они.        Он поднял руку и щёлкнул пальцами. В то же мгновение исчезли все вороны, а на землю, плавно стали опадать листы бумаги с одним лишь иероглифом. — Не поднимай, — шепотом остановил своего маленького спутника заклинатель и продолжил обращаться ко всем: — Однако бумага не вечна, рано или поздно уповать на них будет бессмысленно. В ваших же интересах вернуть в свои края птиц как можно скорее. Начало пути будет затратным, но всё же потерять основной источник заработка и пропитания намного убыточнее, не так ли? — Вы абсолютно правы. Наши родители ошиблись, когда обвинили ворон во всех бедах деревни. Нам не стоило избавляться от всех птиц… — Старейшина низко поклонился. — Спасибо вам огромное за помощь!       До самой границы деревни, заканчивающейся у лесной дороги, их провожали, засыпая благодарностями. А когда людские голоса смолкли и вокруг стало слышно настоящих птиц, ребёнок наконец сказал: — Извините, Иккокудо-сан, что я вас не послушался. Вы были правы. Саранча не стала со мной говорить… — Очень хорошо, что ты признал свою ошибку, — Иккокудо остановился и поднял голову, разглядывая гнездо на дереве. — Но почему вы не рассказали мне о своём плане? Если бы я знал, для чего я пишу «ворон», то ни за чтобы не уснул! — Китаро тоже остановился, но смотрел на заклинателя. Солнце светило ровно над их головой, и лица мужчины не было видно. — Поэтому и не сказал. Сон нужен всем, особенно детям. Не выспишься, у тебя не будет сил, и ты не сможешь никому помочь. Вот почему существуют правила режима дня, и почему они так важны. — Я очень хочу помогать! Вы возьмёте меня с собой ещё? — Да, Китаро, — Иккокудо пошёл дальше, держа мальчика за руку. — До тех пор, пока следуешь правилам, ты способен мне помогать.