Верь мне

Я всегда смотрел на его руки, сжимающие палочку, такие тонкие и бледные, болезненные, как и весь его вид, но взгляд… Нет. Взгляд был другим. Он смотрел тепло, особенно когда будил меня по утрам, целуя в висок. От него пахло яблочным мылом, а под вечер дымом сигарет. Он обнимал меня нежнее кого-либо на свете, и с ним всегда было тепло. Пол слишком холодный, чтобы на нём сидеть, а ноги слишком устали, чтобы стоять, поэтому я брожу по камере, предаваясь воспоминаниям о том, что я так быстро потерял, не успев по-настоящему приобрести. Вина — вот что осталось, кажется, я поверил во всё, что мне наговорили. Я схожу с ума от тоски и от осознания, что это действительно мог быть я. Это ведь не мог быть я? Римус? Римус курил, смотря себе под ноги, никогда не поднимая лица, будто боялся, что я осужу его за пагубное пристрастие. Правда была в том, что всегда осуждал только он. Его внешний вид, его походка, его манера говорить и его любовь к учёбе — он осуждал себя за всё, а особенно за то, что делали мы. Я и он, когда никто не смотрит и не видит нашей любви. За то, как мы лежали в обнимку и долго не могли уснуть, за то, что я проводил рукой по его груди, когда хотел почувствовать его тепло. За всё хорошее, что у нас было и за всё плохое тоже. С потолка капает вода, такая же ледяная, как поцелуй дементора. Я вздрагиваю, отхожу в сторону, тут же впечатываясь в голую стену моей камеры. Мне не больно, не страшно, но одиноко. И единственная опора здесь — стены. Они всегда на том же месте, к ним всегда можно прислониться и попросить поддержки, просить, чтобы они отпустили меня наконец. Но они не отпускают. Они заставляют меня вспоминать те крупицы хорошего, что у меня ещё остались. Он сидит на скамейке, сосредоточенно читая учебник по трансфигурации, его брови нахмурены, а губы сомкнуты в тонкую линию, так он выглядит очень мило, а потому я не могу остановить порыв и врезаюсь в него чуть не сбив его со скамейки на землю. — Ты чего творишь? — почти зло возмущается он, но видя мою улыбку, улыбается в ответ. Я обнимаю его за плечи, делая вид, что пытаюсь подобраться к тексту в учебнике. — Что делаешь? — на мой вопрос он улыбается ещё ярче, качая головой. — Пытаюсь просвещаться, и тебе советую. Мы смеёмся, а позже, в заброшенном классе на втором этаже западного крыла, целуемся. Горячо и жадно, будто никогда раньше этого не делали. Кажется, ночь здесь никогда не кончается, а крики с каждым разом становятся громче. Как я хочу отсюда выйти. Иногда мне снится, что я снова свободен, иду по Косому Переулку, в поисках хорошей книги, а рядом со мной он — мой Римус. Но сны всегда просто сны. Мы сидели на причале, свесив ноги в воду. На улице был самый разгар мая и большинство студентов готовилась к экзаменам, а потому почти всё своё время проводили в библиотеке, и нам не приходилось беспокоиться, что кто-нибудь нас заметит. Римус держал меня за руку, не переставая смотреть мне прямо в глаза, мы молчали, наслаждаясь обществом друг друга. Позже он закурил, снова опустил взгляд куда-то вниз, а я пытался запомнить его черты, каждое его движение и звуки. О как я его любил. В моей памяти его лицо всё ещё такое же молодое, такое же красивое и злое. Его слова до сих пор отдаются в моей груди болью. Он кричит на меня, пытаясь выведать правду, а я кричу ему её, прошу поверить мне, но он будто не слышит. Я ничего не делал! Я не предавал! Я не мог! Почему он меня не слышит? Почему он мне не верит? Я плачу, он плачет ещё сильнее, сжимая железные прутья решётки. — Римус, — голос сел, я почти не мог дышать. — Пожалуйста! Поверь мне. Он дрожал, пытаясь не плакать слишком громко, но надзиратель посмотрел на наручные часы и начал подходить к нам, намереваясь увести его от меня. — Римус! — Мистер Люпин, ваше время вышло, заключенного нужно подготовить к отправке в Азкабан. — Дайте мне ещё минуту, — тихо попросил он, глядя в пол. — Я хочу сказать… хочу, — он выдохнул слишком шумно. — Ты… ты сожалеешь? — Что? — я неверяще попятился назад, чуть не потеряв равновесие. Он отстранился, выпрямился и, наконец, посмотрел на меня. Его глаза блестели от слёз, но он уже успел успокоиться, глубоко вдохнул, не отрывая от меня взгляда. Жестокого, неверящего, осуждающего. — Я не знаю… я не знаю, что думать… И он ушёл, но я до сих пор слышу его постепенно стихающие шаги. А в голове пусто, как и тогда. Почему он мне не поверил?