Страхи

Дань Хэн уж думал, что убежал. От своего прошлого — ощущений, ожиданий, мечт и целей; он изменился и будто стал другим человеком в попытках отдалиться от прежнего себя, небезупречного себя, слабого себя, которому в конечном итоге пришлось скрываться. Банального выживания ради, уморительно-то как! Он сменил сотни ликов, болтался в окружении тысячи людей, нигде и везде сразу, меж планет из звёзд, накапливая знание и применяя его точно тогда, когда нужно. Дань Хэн уж думал, что Блэйд никогда его не найдет. Он в судорожном страхе не произносил его имени, — эдакий Волан-де-Морт в космосе, длинноволосый и носатый, — он прятался и бежал, безбожно бежал, бежал со всех ног, когда меж теней ему чудилась знакомая фигура. Опаска перерастала в паранойю и разьедала его изнутри подобно плотоядным червям, белесым и липким, некотролируемо размножающимся где-то меж внутренних органов. Регенерация не вывозила. Психика не вывозила. Вода в ванне стынет до неверия медленно. Обжигает чувствительную кожу, это восхитительно почти до боли — он слишком сильно соскучился по теплу, такому искреннему и будто поглощающему. Настолько, что вместо ожидаемого всхлипа от нещадности жжения он лишь улыбается этой привычно-кривой улыбкой и глубже ныряет. Блаженный выдох вырывается неосознанно. И звонкое журчание успокаивает. Вода стекает медленно, оставляя влажные узоры на запотевшей плитке — этот блеклый розовый цвет вызывает отторжение. Тело свое разглядывает: не столь тощее уже, но оттого не менее дрожащее, потерявшее этот неестественно-болезненный серый оттенок, да только не в полной мере. И все таким хрупким кажется, холодным — одно лишь прикосновение, и сизым пеплом обратится. А лезвие в руках смотрится даже изящно. Сверкает под слепящим светом лампы, мерцают на нем крохотные капли воды. Вдоль него проводит подушечкой указательного пальца, осторожно, якобы проверяя остроту — кожа режется удивительно легко, начинает сочиться кровь. Работа на Звёздном Экспрессе не избавила от тревог, не подарила забытие — так, полупустое отвлечение и такие же полупустые, полуинтересные люди. Они приняли его без лишних вопросов о прошлом и дали защиту, ох, хрупкое чувство защищённости, которое Блэйд, если захочет, одним своим мизинцем расколет, точно яичную скорлупу, и будет отдирать часть за частью, глумиться, пока обнаженные внутренности Дань Хэна не станут перемолотой слизью, вытекающей из него, подобно яичному белку. Его эмоции выгорели, сгорели, догорели, они — как почерневшая головка спички, из нее ещё исходит слабый полупрозрачный дымок, но она пригодна едино для того, чтобы рисовать невнятные образы и тут же смахнуть пепел рукой. Дежурная улыбка сменяется безэмоцианальностью. А может, это и не безэмоциональность вовсе, не в привычном понимании, но простая человеческая усталость: между его пальцев тлела сигарета, а Дань Хэн даже не делает последнюю затяжку, только дышит этим прокуренным воздухом и надышаться не сумеет, хрипит и кашляет, а взгляда с неба не сводит. Прекрасного. Безумного. Прекрасного в своем безумии. И где-то там, меж звёзд-планет, отравленной улыбкой ухмыляется Блэйд. Дань Хэна от осознания аж передёргивает, под ягодицами протяжно скрипит кресло. В пачке — последняя сигарета, он спешно хватает ее в руки и зажигает. Первая затяжка. Вторая. Третья. В лёгких ноет, они кажутся тяжёлыми и сухими, будто от табака им довелось сморщится. И Дань Хэн задыхается, бестолково открывает-закрывает рот, точь-в-точь как рыба на суше, но когда кашель уступает головокружению, он первым делом делает затяжку — сигарета догорает и пеплом развевается по ветру. Ему вдруг хочется стать пеплом. Ему вдруг думается, сможет ли он когда-нибудь обрести свободу. Потому что плечи продавливает какая-то незримая, блядская тяжесть, от нее ломаются кости и остриём впиваются в мясо, протыкают мышцы и кожу, торчат наружу и скрипят в истошном крике, как же иначе, у самого Дань Хэна рот зашит тысячью швов, а голосовые связки расплавлены и слиты — впрочем, и лицо у него такое же, застывшее в бесстрастии. Глаза слипаются, руки слабеют, и он внезапно понимает: этой ночью покоя ему не видать. Где-то на периферии сознания: вывод ведь даже не всплывает наружу, но вьедается и существует, как предчувствие, даже Фройд об этом писал — Verneinung, и Дань Хэн тотчас принимается отрицать. «Я не усну» — уверяет он себя в полудрёме. «Мне ничего не приснится» — когда уже на грани формирования сюжета сна, в месте, которое ни назвать, ни описать. «Что бы не произошло во сне, из колеи меня это не выбьет» — стоит появится первым размытым образам. — Ну привет, Дань Хэн, — низкий, хрипловатый голос — знакомый уж до боли. В нем нет ни злости, ни раздражения, скорее эдакая язвительная игривость, но звуки перекатываются на языке с опасной плавностью. Будто реквием. И Дань Хэну вдруг кажется, что умереть сейчас — величайшее благо. Потому что. Блэйд — извращенец, законченный садист, он будет ломать кости только для того, чтобы их срастить и снова сломать, он использует анестезию, при которой отшибает память, — человек не помнит боли, которую чувствовал, — и будет разделывать по кусочку, вырывать ногти, отрезать пальцы по частям-суставам, и упиваться-упиваться-упиваться криком своего когда-то лучшего ученика. Сбежавшего ученика. Предателя. Дань Хэн не отвечает и даже отворачивается. Собирает свою силу воли по кусочкам, один за другим, чтобы не выдать этот всепоглощающий страх здесь — во сне, где все реалистично лишь наполовину, где взгляд Блэйда не плотоятный, а лишь чуть-чуть злостный, ох, да если бы они встретились в самом деле, Дань Хэн наверняка завизжал бы от ужаса, точно пугливая сучка! Зубы скрипят, а руки дрожат до безобразия очевидно. Ткани одежд не помогают скрыть ничего, кроме шрамированного эйдоса. Он хочет убежать, но не знает куда. Вокруг раскидывается бесконечный вымышленный мир, прелестный, неоднозначный, но Дань Хэн не уверен, найдется ли в нем такое место, где он сумеет спрятаться от вездесущих глаз — хищных, кровью налитых. Свежий, прохладный воздух повсюду, а Дань Хэн не сумеет сделать ни единого глотка. Он стоит, не решаясь ни дышать, ни двигаться, ни дышать, его лицо уже начинает синеть, а губы — кровоточить. Прислушивается: Блэйд сначала также не двигается, стоит, выжидает, невозмутимый и явно раззадоренный, чтобы затем. Шаг. Продавливает землю, что она аж стонет от боли; трава вокруг блэйдовой обуви начинает засыхать и гнить, разлагаться, тотчас отдает птицефабрикой, и Дань Хэн почти слышит шорох защитных перчаток: сейчас Блэйд к нему подкрадется каким-то непонятным обманным маневром, ударит битой по голове и начнет выскубывать перья! Розовый петух будет смотреть в окно духовки, разогретой до ста восьмидесяти градусов, изнутри, и со своими-то куриными мозгами не понимать, почему так темно. А это уже дым, дым и пепел, который экстремальным загаром распространяется по коже. Второй. Дань Хэн невольно сглатывает и наконец вдыхает, ему собственное дыхание кажется слишком шумным, воздуха слишком много, и цвета вокруг такие неправильные, преувеличенные. Один Блэйд правильным сдается, правильным и неизбежным, точно воплощение смерти в этом отбившемся от рук мире. Ему не нужно оборачиваться, он и так знает, чувствует взгляд кровавых глаз, предполагает, что на бескровных губах красуется издевательская улыбочка. Дань Хэну страшно-страшно-страшно. Третий. Мертвенно-холодное дыхание — точно сама смерть! — касается его шеи. По коже пробегают предательские мурашки, дыбом встают коричневатые волоски, и Блэйд замечает каждую деталь сей отчаянной боязни, он изучает, он наслаждается своим как будто превосходством. Его долгая, громадная тень перекрывает тень Дань Хэна, поглощает ее, не давая ни намека на то, что в этом бесконечном вымышленном мире есть кто-то второй. Ладони Блэйда обманчиво-ласковым движением касаются плеч Дань Хэна, горячие, они обжигают и скользят дальше, под одежду, обводят ключицы. Сдавленный вздох подобен одобрению, и Блэйд даже усмехается тому, насколько его ученик податлив, какая же он, в самом деле, блядь, но руки-змеи убирает обратно на плечи. Еще полшага вперед. Тело к телу, и Блэйд жжет вечнохолодного Дань Хэна даже сквозь одежду. Облизывается в предвкушении, ощущая, как сильно он под ним дрожит, чуть наклоняется, чтобы слова защекотали ухо. Подливает масла в огонь, нет, это скорее масло в кипящую воду: — Какой твой самый сильный страх, а, Дань Хэн?