Страхи

Дань Хэн вымотан. Его глаза не закрываются, они уже гудят от перенапряжения, от этой вечной бессонницы, но стоит хоть на миг провалиться в дрёму, и — неожиданность-то какая! — появляется Блэйд. По-прежнему возвышающийся, с глумливой улыбкой на бескровных губах и превосходством, абсолютным, зубодробительным превосходством, пускай сон принадлежит не ему. Или ему? Что, если Блэйд уже впитался Дань Хэну внутрь, что, если он паразитом растекается по его телу вместе с кровью-лимфой и отравляет-отравляет-отравляет мозги? Думать-то взаправду тяжело, когда-то острый ум стал «выше среднего» через медлительность, и Дань Хэн это отчётливо замечает в наиболее бытовых вещах. Шепчет себе под нос «идиот», не чувствуя уже ни досады, ни стыда за внезапную недалекость — только безграничную усталость. Ещё один день, и назойливая трель его еле разбудит. Он будет бродить среди мертвенно-блеклых людей, среди мертвенно-банальных идей, чтобы затем. Ещё одна ночь, и назойливый сон его еле поглотит. Он будет бежать от вездесущих теней, от прошлых людей — человека с горящими, безумными и бездумными глазами. Дань Хэн долго ворочается на кровати. Уже далеко за полночь, и тьмою покрылось небо, приятной такой, синеватой, с россыпью точек-звезд. Они сверкают луны ярче, они возникают и исчезают, но в масштабах целой галактики это не имеет никакого смысла. Услада для глаз и мимолётное удивление, чтобы затем перевести взгляд на другую звезду — наверняка безымянную, и Дань Хэн ее не сможет отличить от миллиарда других. Его глаза остаются открытыми, пускай слипаются нещадно. Задумывается вдруг, а возможно ли уснуть с закрытыми глазами, и тотчас ощущает знакомый прожигающий взгляд на себе. «Стоило потерять бдительность, и я немедленно заснул» — ему смешно, смешно аж до боли, и он сгибается в этом болезненном хохоте. Только бы не поднимать глаз. Потому что он знает: Блэйд сейчас прямо перед ним, все такой же злорадствующий и жестокий, улыбается небось сейчас и думает, насколько же Дань Хэн слаб. Дань Хэн ощущает себя слабым. Безвольным, глупым, невозможным и нелепым, стоит ему оказаться в этих руках — обжигающих и подчас ласковых, шершавых, мозолистых после битв. Только в сей раз Блэйд не подходит ближе, нет, у него на уме что-то совершенно извращённое и безбожное, он сам — одно сплошное безбожие, а потому Дань Хэн сползает ещё ниже, на колени. Руки дрожат, коленки дрожат. Ожидание всегда мучает не хуже самого издевательства. Попытки успокоится приводят к ещё большей панике, сумасшедшей, бесконтрольной, и Дань Хэну кажется, что он вот-вот начнет плакать. Стыдно. Слабохарактерно. Но глаза все равно щиплет. Блэйд, кажется, не собирается ничего делать. Не самолично. Он просто стоит и дышит, блядское наблюдение сверху вниз, и пускай Дань Хэн не видит, но кожей чувствует эту фирменную «половинчатую» улыбочку — поднимается только один кончик губ. Тяжёлая тишина. Липкий ужас. И какие-то скользкие, неприятные звуки — будто бы насекомое, увеличенное в размерах и, соответственно, мерзотности своего естества, перебирает своими тонкими насекомьими ножками. Прямиком к Дань Хэну. Глупое и голодное. Неприятное. С выпученными глазищами и вздымающейся трубочкой рта, выпуклым «полосатым» животом. Он не решается посмотреть. Его уже воротит. Тонкие ножки клацают по брусчатке, тень от этого отвратного «нечто» опускается Дань Хэну на руки. Сколько же их, этих ножек! По четыре с каждой стороны, мохнатые, обломанные на половине будто бы локти. Паук, тарантул какой, не иначе! Оно застывает на месте, точно раздумывая — «у этого безмозглого существа, конечно, и мысли есть, и способность к анализу!» Из его уст, прикрытых мохнатыми клешнями, выходит громкий писклявый звук, неразборчивый, нечленораздельный. Дань Хэн не успевает задуматься. Это был клич. Из ниоткуда появляются пауки-пауки-пауки: пауки-сенокосцы с о своими длиннющими ножками и светлым, бледно-коричневого цвета, тельцем; черные вдовы, вселяющие чувство опасности по одной своей манере ползти; тарантулы, мохнатые, противные, огромные, но меньше, чем самый первый. Дань Хэна передёргивает. Дань Хэн спешит подняться на ноги и быстрым взглядом осматривает, куда можно бежать. Дань Хэн находится в закрытом помещении без окон и дверей. Лампа пошатывается и начинает мигать. Блэйд по-прежнему стоит в нескольких метрах, и вид его несколько скучающий. Ведь Дань Хэн его даже не замечает. Он пытается отделаться от пауков, нескончаемых, вездесущих, они неумолимо приближаются и ползут ему по ногам, под одежду, это омерзительно щекотно, и Дань Хэн даже издает тихий, истерический смешок, он смотрит на первого гипертрофированного тарантула и ужасается движениям его клешней у рта, а может, и не клешней вовсе, выглядит-то как борода, совершенно неостро. Лампа начинает мигать все чаще, шатается и горит, перегорает, отключаясь под электрический шумок. Темнота. И липкие ножки. Наверняка выпуклые тельца и выпученные глазки. Мерзко-мерзко-мерзко. Дань Хэн не удерживает равновесие и падает, безбожно падает, слышит визг-чавканье пауков, что теперь под ним — ткань одежды становится ощутимо мокрой от размазанных паучьих внутренностей, липнет к спине. Эта холодная, вязкая жижа будто впитывается в кожу. Пауки становятся агрессивнее, грызут одежду на Дань Хэне до того, что в какой-то момент он ощущает свою полнуть наготу, они вгрызаются и в плоть, кровожадно, неуклюже выедают кожу и добираются до мяса. Горячая кровь окропляет их, окропляет тело Дань Хэна, и ему не столько больно, сколько тепло — среди всего этого паучьего холода. Он умирает. Медленно, но верно, по кусочку исчезая меж клешнями прожорливых ртов. Только когда в его животе сожрана кожа, жир и мышцы, — а сам Дань Хэн почему-то ещё может дышать, слабо, но дышать, — а внутренности вывернуты в нарочитом уродстве, извращении, этот огромный тарантул подползает ближе и присоединяется к трапезе. Хохот Блэйда высок и безумен, он эхом раскатывается вдоль стен, он глушит всякие мысли. Дань Хэн просыпается в поту. Ночнушка тоже пропиталась им, холодным. Липнет к спине, и он тотчас вздрагивает, принимаясь ее снимать. Сероватое пятно, никаких внутренностей. Боже. Боже! Он весь дрожит, и глаза его бегают туда-сюда в тщетной попытке за что-то уцепиться. Он понимает: настал ещё один день, и если кошмар разбудил ото сна, то будильник еле подымет на ноги. Он валяется ещё очень долго, смотрит на небо, которое из беспросветно-черного растекается в пёстром закате, а затем светлеет-светлеет-светлеет и нехотя-таки встаёт — вечнорадостная Март Семь врывается в его комнату и стягивает с кровати. Она все говорит, энергично и громко, как, впрочем, и всегда — Дань Хэну уже даже уши не режет. Он едва слушает. Молча следует за Март Семь, искренне надеясь, что происшествие — а что-то определенно произошло, раз она так взбудоражена, и несётся по кораблю со скоростью торпеды, — стоит его внимания. Его подъёма с кровати. Это человек: длинный и неподвижный, издалека он выглядит спящим, но вблизи — будто неживой, бездыханный, белоснежно-белая скульптура с аристократическими чертами лица. Греческое божество, решившее задремать на часик-второй. Дань Хэну он незнаком, как не вглядывайся, кого-то вроде него он точно запомнил бы. Ощущение липких лапок на коже даже на миг пропадает, все занимает этот внезапный, беспочвенный интерес и в одночасье восхищение. — Что нам с ним делать? — обеспокоенно спрашивает Март Семь. Дань Хэну бы ответить задумчивое «понятия не имею», остаться бы любоваться этим чистым Искусством, у которого, оказывается, легко вздымается грудь и также легко, еле-еле бьётся сердце. Но он не признается в своем незнании. Не сможет. Поэтому слабо кивает и принимается осматривать незнакомца: задумчиво и уверенно, выглядя почти профессионально. Дань Хэн касается этого божества, невесть откуда упавшего, лишь для того, чтобы коснуться. Никакие знания об анатомии в голову ему не лезут. Он увлекается. Март Семь смотрит почти непонимающе. Поэтому он выпаливает воспалённое, нарочито бесстрастное: — Ему нужно искусственное дыхание. Греческому богу, разумеется, ничего не нужно. Ничто не должно тревожить его глубокий божественный сон. Но Дань Хэн все равно наклоняется, обдает заведомо студёную кожу своим разгоряченным дыханием, — на грани между возбуждением и отчаянием, — и накрывает приоткрытые губы Искусства своими. Они холодные и твердые. Статуя, сущая статуя! Которая вдруг слабо дёргается в ответ. Дань Хэн вжимается, отдает весь свой воздух аж до скрипа лёгких. Ему бабочки в животе порхают, щекочат, кусают от этого крошечного движения навстречу, и дышать он начинает тяжело. Он не сразу замечает, что Искусство смотрит на него. Своими огромными золотыми глазами, которые, кажется, сверкают в неблагодарном — недостойном — искусственном свету. Его губы податливы и мягки, они неумело отвечают на поцелуй, а руки — твердые, мраморные руки, что сейчас предательски дрожат — пытаются залезть в волосы и тянут. Дань Хэн отстраняется, стараясь не медлить. Искусство проснулось. А взгляд у Март Семь уже хитроватый, догадливый, она улыбается этой понимающей улыбочкой, но ничего не говорит. Дань Хэн не может оторвать от Искусства по имени Келус глаз ни в тот момент, ни опосле. Ему даже кошмары снится перестают.