Страхи

Ему перестают сниться кошмары. Ему перестают сниться кошмары? Вот уже месяц прошел: «боже-какой-ты-старомодный» Дань Хэн успевает вырвать листок из бумажного календаря и четыре раза выдохнуть в облегчении, в этом слащавом, кажущимся ложным облегчении, чтобы затем дрожащими руками выдавливать успокоительное из таблеточного пластика-фольги. Ему по-прежнему трудно закрывать глаза, там если Блэйд и не появляется, то обязательно мерещится его силуэт. Высокий и возвышающийся. Его голос звучит вместе со всеми остальными звуками, он вездесущ, он сливается, и Дань Хэну уже любой шум становится невыносимым. Он больше не может спать. Разве что дремать на плече Март Семь, когда организм на пределе и ему не видится другой перспективы кроме как закрыть тяжёлые, налитые свинцом веки. И даже так, дремлет он неспокойно, шепчет неразборчивые слова во сне: понимает прекрасно, что — какие там слова! — всего одно слово застряло в его мозгах, одно ядовитое имя прилипло к языку, а потом же и к позвонкам, и растеклось по внутренним органам, сжигая-гноя их. Блэйд. Блэйдблэйдблэйдблэйдблэйдблэйдчтожетыудумалразнепоказываешьсянапрямуюейбогумолюпокажисьпотомучтоожиданиесводитменясумапущечемлюбаятвояпытка. А Искусство, белоснежный мрамор в эйдосе греческого бога более не спасает. Келус, кажется, и вовсе начал избегать Дань Хэна: вдруг смотрит подолгу, изучая, откровенно изучая мимику его уставшего-непрезентабельного-полуживого лица, а стоит посмотреть в ответ и улыбнуться слабой улыбкой — тотчас взгляд отводит. Выглядит ещё так невозмутимо, игнорирует нарочито, а когда они остаются наедине — отступает на шаг назад и кажется напряжённым до предела. Химеко пытается намекнуть в своей манере, одними глазами и лёгкими движениями рук. Но у Дань Хэна слишком расплавлены мозги для всякого рода аналитики. А может, верить не хочет? Потому что когда он приходит в душевую, там уже кто-то есть. Вода шумно льется, очевидно горячая, ибо запотевает плитка; вещи — одежда Келуса, ее невозможно не узнать, — неаккуратной стопкой оставлены у раковины. Дань Хэн тотчас принимается складывать «как надо», чтобы выглядело приличнее. Не раздумывает, что Келус, стало быть, заметит, и ему может не понравиться такая фривольность. Автоматические движения. Вколоченный в мозг перфекционизм. Первый стон Дань Хэн слышит, когда выдавливает пасту себе на зубную щётку. Судорожный выдох, томный, громкий, пускай не такой разборчивый из-за неустанного потока воды. Он застывает на месте, до конца не осознавая, то ли это, о чем он подумал, — воспаленная-воспаленная мысля, и щеки оттого сразу наливаются краской, — стоит ли ему продолжать свои утренние дела или лучше выйти, благоразумно сделав вид, что не застукал Келуса за непотребством. Ещё один стон, и Дань Хэн уверен: Искусство-таки решило стать порочным. Нет, не то, чтобы это непозволительно, по-хорошему его вообще не должно волновать, как, где, когда, как часто и как интенсивно мастурбирует кто-либо из команды Звёздного Экспресса. Но сейчас он здесь свидетель, и ему даже невольно представляется Келус, такой, который сейчас на расстоянии нескольких метров и закрытый дверьми-преградой от любопытных глаз: обнаженный, подставляющийся под струи воды, а потому безбожно мокрый и наверняка разгоряченный, наверняка девственная белизна смылась и уступила место красноватым следам в некоторых местах, там, где горячая вода протекала более всего. Где-то на плечах, бедрах. — Чуткий, — голос Келуса звучит трепетно, немного выше привычного. Он шумно вдыхает на всю грудь, и Дань Хэн вдыхает вместе с ним, стесняясь, краснея, потому что сердце грозится вот-вот пробить ребра. Происходящее кажется непозволительным, оно же — запретный плод, и если так, то змей в этой басне — вкрадчивый голосок в голове Дань Хэна, взявшийся из ниоткуда, убедительный до невозможности, почему-то интонацией похожий на Блэйда. Снова чудится этот Блэйд! Короткий мокрый стук, прикасание, будто Келус решил опереться о плитку. А потом. Долгий, протяжный стон. Беспрекословно правильный, боже, Келус не сфальшивил и не стал хрипеть. Его низкий голос есть музыка для ушей, сущий экстаз, и у Дань Хэна коленки подгибаются от неожиданности ощущения в низу живота — оно приятно-липкое, тягучее, от такого и к неге недалеко. Хватка слабеет, и он едва ли не роняет зубную щётку. Вдох-выдох. «Успокойся» — с натиском самому себе. Вполне вероятно, что Келус, это гранёное и беспрекословно великолепное Искусство сейчас думает о ком-то другом, другой, о девушке, хотя нет, Дань Хэн совершенно не представляет рядом с ним какую-то низенькую несмышленную девчушку, наоборот, ему бы подошла женщина сильная и уверенная, которая смогла бы иногда умерить его пыл, и все же, если честно, никто Келусу не нужен, потому что. Дань Хэн осознаёт, что хочет его всецело себе. Удар под дых, нож в печень. Он смотрит на свое отражение в удивлении, глупом и немом, но оно кажется ему бесстрастным. Исчезает вскоре, размазывается — Келус, видимо, решает продолжить мытьё в кипятке. И Дань Хэну хочется бежать, позорно, со сцепленными зубами, лишь бы жадность не была такой всепоглощающей. Он спешно проводит щеткой несколько раз, проформы ради, промывает ее, прячет в чехле и уж собирается идти обратно к себе. — Снова сбегаешь? — голосок змея-искусителя становится угрожающим. Дань Хэн чертыхается себе под нос, понимая, что это вызов — и он ничего с собою сделать не сможет, «оспорить» есть первый импульс, первая идея. Сцепленные зубы начинают дробиться. Дань Хэн умывается, и слышит ещё один стон: негромкий, умоляющий, прелестный в своей искренности. Он наслаждается им, вбирает каждую крупицу звучания в память, в мысли, в ощущения — а затем понимает, что именно Келус произнес. Его имя. «Дань Хэн». Так, будто представлял его все это время, лаская себя своими руками вместо чужих, тоньше и несмелее, согреваясь под скупым душем вместо жара чужого возбужденного тела. Он, Дань Хэн, до последнего сомневается: может, это все причуды эхо, искажение из-за шума струй воды, сам же знает, насколько его «может» абсурдны с точки зрения логики. Выбегает из душевой, удивительно, что пустой все также, но решает дождаться Келуса у входа. Переспросить. — Келус? — окликает его, довольного и разгоряченного. Осматривает из головы до ног, медлит, перебирая пальцы за спиной. Келус оборачивается, кивает в безмолвном «я слушаю» и даже улыбается — переживание меркнет, а слова даются почти что легко. — Мне, возможно, не стоит спрашивать об этом, но когда ты был в душе… — пауза, чтобы подобрать что-то эдакое меткое, ненавязчивое, Дань Хэн же раньше безупречно орудовал словом, а сейчас в голову совершенно ничего не лезет! — Я уловил свое имя. Келус округляет глаза, мгновенно зардевается и пытается отвести взгляд. С поличным. Дань Хэну даже смешно, что он не догадался раньше — реакции-то очевидные, а выводы простые. Ни Юнга можно не читать, ни Фройда. А Дань Хэн, между прочим, читал. Искусство пытается сочинить что-то несуразное, получается неразборчиво и смущающе, его лицо уже вовсю горит, как при страшнейшей лихорадке — оказывается заткнутым он, впрочем, довольно быстро. Поцелуй. Второй их поцелуй. Только сейчас губы Келуса не холодны, точно сущий космос, но нагреты, налитые кровью, полные, крышесносные. Он не «дёргается» в ответ, но откровенно целует-целует-целует, прижимается ближе-ближе-ближе, запускает руки под одежду и проводит холодными пальцами по напрягшемуся животу. — Келус… — Дань Хэн отстраняется как-то слишком резко, вынимает чужие руки из-под своих одежд. — Прошу, не сто́ит. Они бегут в комнату Келуса как юные мальчишки, совершившие шалость, хихикая, останавливаясь, чтобы обменяться быстрыми смазанными поцелуями. Дань Хэн судорожно пытается дёрнуть ручку, когда Келус зажимает его у этой самой двери: рост у них примерно одинаков, а блядское Искусство все равно кажется чуточку выше, солиднее, его руки бережны и студёны. Не касается более нагого тела, не заходит дальше поцелуев. «Чуткий» — думается Дань Хэну. Он коротко стонет, когда Келус в очередной раз накрывает его губы своими, они мягки, податливы, невозможны, и прикасание лёгкое, но в то же время требовательное. Он выгибает спину, животом прижимаясь к животу Келуса, тёплому и неустанно вздымающемуся, вверх-вниз, вверх-вниз. Насколько же приятно Дань Хэну понимать, что это — реакция организма на него, исключительно и абсолютно на него, на неловкие касания к груди и шее, поглаживания по непослушным пепельным волосам! Золотые глаза смотрят, выискивая. Тонкие губы содрогаются в улыбке. Дань Хэн-таки нащупывает ручку, и они вдвоем валятся на пол. Келус реагирует быстро и ставит колено между чужих бедер, не наваливаясь, но нависая. И взглядом он смотрит ласковым, возбуждённым, чуть затуманенным, но не всецело похотливым. Он аккуратен, и движения его неторопливы: наклоняется за целомудренным поцелуем в щеку, поднимается, и Дань Хэну руку подаёт. Тот за нее хватается, благодарит и закрывает дверь. Зрители им ни к чему. Они продолжают обжиматься, то с энтузиазмом-страстью, то лениво, изучая друг друга на свой манер. — Слушай, Дань Хэн, — неловко отзывается Келус. Глаз уже не прячет. — Я выйду ненадолго, — недвусмысленно намекает на выпуклость в своих штанах, — вставший член, — которая наверняка уже ощущается нестерпимой. — Я могу это сделать, — спокойный-спокойный ответ, и Келусу уловить бы в нем лишь привычное бесстрастие, но сейчас он подмечает толику блеска-интереса: в нетусклом взгляде и подрагивающих пальцах, покрасневших щеках. — Если хочешь, конечно. Келус смущается очевидно и совершенно невинно — ему, обыкновенно малоэмоциональному и острому на язык, жутко идёт. Сглатывает: — А м-можно? — голос неровный, хрипловатый. Скажи он таким ещё пару словечек — Дань Хэн бы ему устроил и солнце вместо лампы, и Альпы за окошком. — Можно, — кивает, внимательно наблюдая за откровенностью сменяющихся эмоций. Язык тела выдает, что Келус не просто хочет, он готов. *** — Какой твой самый сильный страх, — голос, знакомый аж до боли, раскатывается оглушающим эхо, и Дань Хэну хочется прихлопнуть эту проклятую нимфу ореада, чтобы наконец заткнулась, — а, Дань Хэн? А с каким издевательством, с каким злорадством Блэйд говорит. Он неумолимо приближается к Дань Хэну, — скрюченному то ли от страха, то ли от усталости, а может, от безразличия вовсе, — острым кончиком туфли поднимает его голову и смотрит-смотрит-смотрит. Густым, смолистым взглядом, от которого внутренности выворачиваются во всей прелести-вони испещрения венок, кровь стынет в жилах и обращается льдом — его плотность больше плотности воды, следовательно, ножи-кристаллики впиваются в эти самые вены. Дань Хэн не уверен, что ему больно. Что ему вообще может быть больно. Он глядит на своего мучителя пустым кукольным взглядом. Не рыпаясь. Не дыша. Дань Хэн знает, что Блэйд знает. «Какой твой самый сильный страх, а, Дань Хэн?» Тело. Нелепое тело, что тупо болит. Это же тело обвивают властные, мертвенно-липкие руки, и Дань Хэну вдруг становится интересно: а кто всё-таки гнилее? Блэйд — этот живой и цветущий мертвец, отголосок воспоминаний, которые пришлось оттирать перекисью водорода; или он сам — загнивающий уже и внутри, и снаружи, день сурка, порочный круг, невыносимая жизнь, что аж от дыхания хрустят суставы на ребрах. Ах, если бы на ребрах были суставы! Дань Хэн оглядывается: замкнутое помещение, то же, что и в последний раз, только вот лампа, а вместе с ней и потолок — выше. Не мигает, но светит бездушным холодным светом. Ни окон, ни дверей, одни шершавые бетонные стены и все такие же шершавые подушечки пальцев. Блэйд силой поднимает Дань Хэна на ноги, толкает спиной к стене. — Что же ты, в самом деле? — он говорит, играючись. Взгляд глумливый, горящий, выжигающий насквозь, Блэйд явно зол, пускай отыгрывает психопатического злодея без малейшего проеба. Это просто Дань Хэн знает его чуточку лучше, чем, возможно, дозволено. — Искусство, греческий бог, свалившийся невесть откуда… — это больше не голос Блэйда, нет, это мысли, им захваченные и переломанные, а потому звучащие с сарказмом. Свои-чужие. Дань Хэн начинает путаться, где есть истина. — К-е-л-у-с? — выговаривает это имя по буквам, ядовито, точно змея, вот-вот собирающаяся укусить, он и ближе подбирается таким скользким змеиным шагом. Дань Хэн понимает. Что совершил ошибку, пытаясь уцепиться за первую попавшуюся усладу для глаз. Змей его искусил, а теперь и накажет: греческие боги ещё не постали на свет, Греции ещё не существует, только бесконечный гниющий сад и единый Бог, высокий, возвышающийся, который теперь будет судить. Он — Бог, — улыбается. Подходит совсем близко, и своим мерзлым дыханием щекочет Дань Хэну лоб. Спускается к шее, его длинные темно-синие волосы ниспадают на чужую одежду и принимают ее форму, поглощают, разъедают, точно в попытке стать с Дань Хэном наконец одним целым. Сухими губами Бог касается основания ключицы, облизывает, и язык его ощущается подобно червям. Затхло. Мерзко. Но тело замерло в параличе, в бездумном ожидании своего едино вероятного конца. Стало быть, умереть, ненавидя Бога, — это и есть свобода? Блэйд точными движениями ловких, аристократически тонких рук снимает с Дань Хэна одежду. Скидывает ее одним рывком и наслаждается тем, как же его нерадивому ученику зябко. И страшно. И мерзко. И как конечности его леденеют, потому что от напряжения он забывает дышать. Кончиками ногтей — когтей — Блэйд проводит вдоль грудной клетки и добирается до сосков, крошечных, задорно торчащих от холода. Щупает их дразнения ради, тихий смешок оказывается непозволительно громким из-за все той же нимфы. Кладет це́лую руку Дань Хэну на гру́ди, играется, выводя ему там незамысловатые символы. Они в какой-то момент даже загораются, но Дань Хэн не смотрит. Он, кажется, вовсе разучился смотреть — только в никуда, как можно дальше отсюда. Стои́т безмозглой куклой. Ей хочется вспороть живот, и посмотреть, что внутри; такая же она пустая в теле, как и в голове, или там, возможно — нудный пластик-набивка? Блэйд не станет: этим он не сможет напугать. Снимает ремень на Дань Хэне, и штаны оттого медленно начинают сползать. Окольцовывает шею, уже не нецелованную, не девственно-белую шею тем же ремнем, в изворотливом положении завязывает и запястья. Теперь руки Дань Хэна приподняты, а ладони — примерно на уровне подбородка — сложены в молитвенном жесте. Дернется — пускай Блэйд и знает, что не посмеет, его собачка стала удивительно послушной, ишь, начнет ещё лаять по команде, — и травмирует себе шею. Кожа местами темнеет. Кровотоку мешает ремень. Блэйд снимает с Дань Хэна штаны и обувь. Теперь тот обнажен перед ним, целиком и полностью, и робкие засосы от ласковых поцелуев Келуса видны не хуже, чем покрасневшие губы. Ох, если Келус его всего-лишь-целовал, то Блэйд кусает до крови, расплывается в извраженной улыбке и вылизывает раны своим червивым языком, он измывается в мерзотнейшем виде, вдавливая кончик языка в рану — будто бы стараясь проникнуть под кожу. Паразит. Он покрывает все те места, где был Келус, он целует Дань Хэна и в губы — привкус крови смешивается с этим тошнотворным запахом смерти, и пусть так, реакции никакой. Мёртв внутри, а дыхание слабенькое, но есть, и сердце бьётся, словно во сне. — Скажи что-нибудь, — раздражённо требует Блэйд. И Дань Хэн меняется, как по щелчку, срывается на отчаянные просьбы. — Не надо! — просит он хрипло, ещё не плача, но уже вот-вот. — Не трогай мое тело, прошу, молю… — голос надрывается, а из левого глаза течет скупая слеза. Блэйд внимательно слушает это абсолютно несуразное унижение, чтобы затем своими гнилыми руками лапать Дань Хэна во всех доступных глазу местах. Он сжимает его кожу до того, что остаются следы длинных костлявых ладоней, он проводит пальцами, царапает ногтями, нащупывает ребра и обводит мышцы живота. Слышит тяжёлые выдохи и негромкий скулеж в отвращении, Дань Хэн взаправду отодвигает голову, выпячивая тем самым шею. О, провокация какая! Блэйд эту шею сжимает уж до боли, до приглушённого хруста где-то там, внутри. Глаза в глаза, острое колено — между чужих бедер. Дань Хэн все пытается свести ноги вместе, его потуги есть перекаты мышц и они ощущаются даже приятно. Блэйд ухмыляется так противно-противно, похабно, злорадно, бросает взгляд на полувставший член бессовестно-обнаженного Дань Хэна и проводит коленкой вверх-вниз, вверх-вниз, как бы лаская. Не отрывает взгляда от смазливого, перекошенного страдальческим выражением личика и облизывается. — Чего ты, — «боишься», — хочешь, а, Дань Хэн? Этот самый Дань Хэн слов уже не разбирает, в его голове поселяется нечто, доселе неведомое, что-то неизбежное и подчас ужасное — паразит. Он Блэйду не отвечает, смотрит на него своими глупыми, остекленевшими глазками и даже не моргает. По его щекам стекают искусственные слезы, вкусом как водица, он что-то просит, о чем-то молит, по-прежнему удерживая сложенные ладони вверху, а ни единое слово не кажется живым — всё такое скупое и несуразное, и Блэйду на миг становится. Беспокойно. Чушь какая! Он разворачивает податливого, словно глина, Дань Хэна лицом к стене. Из ниоткуда — на то ведь и сон — достает ножик, тонким острием перерезает пояс, и тот со звоном падает на бездушный холодный пол. Руки также падают, не опускаются, потому как безвольные и совсем не имеющие силы. Блэйд злится, и вжимает его в стену — что-то в Дань Хэне хрустит, ломается, но звука никакого он не издает. Мелко дрожит разве, слабо поворачивает голову, и неотрывно глядит на чужие руки: как они приспускают штаны на Блэйде, но не до конца, не доходя даже до колен; как оглаживают-очерчивают бедра, забираются меж — Блэйд тогда откидывает голову в наслаждении и недвусмысленным движением толкается вперёд; как проходятся по члену, дразня, и кровь в него наливается, тогда же пальцы окольцовывают у основания и рука начинает двигаться. Стоны хриплые и рваные, неэстетичные — звенящая пошлость. Темно-синие локоны волос щекочат Дань Хэну спину, а губы Блэйда оказываются между его лопаток, поднимаются к шее. Руки, уже липкие от предэякулята, но по-прежнему холодные, безбожно холодные, проникают меж ягодиц и касаются входа. Первый палец проникает внутрь легко, и массирующими движениями растягивает, растягивает, выворачивает все естество Дань Хэна наизнанку, до того ему противно: внутри него что-то есть и оно движется — рвотные позывы делают цвет его лица бледным и зеленоватым, но Блэйду какое дело? Блэйд сосредоточен не на лице, нет, его интересует форма чужих ягодиц и человеческое тепло, откровенное между ними, — ягодицами, — а ещё откровеннее — внутри. К первому пальцу присоединяется второй, и движения более не растягивающие. Глубокие и жадные. Блэйд хочет оказаться настолько глубоко, насколько анатомия ему позволит, он азартен, он поддался какому-то своему извращенному порыву, и дышит тяжело: лаская себя, он не получал такого удовольствия как сейчас, когда Дань Хэн перед ним — под ним, — извивается и дрожит. В реальности он, возможно, отбивался бы, но во сне создаётся ощущение безвольности. Дань Хэн тут взаправду безволен — перед своим страхом. Тело — запретное, неприкасаемое для других людей, потому как тактильный контакт он в принципе не любит. Принцип этот, конечно, не константа, ибо некоторые люди ему более симпатичны, следовательно, прикасание таким противным не кажется, а от некоторых — некоторого по имени «Келус», — и вовсе крышу сорвало. Больше всего на свете же он боится Блэйда — вот уже три года как. Блэйд входит в него резко, и хлопок бедер о бедра получается громким. Пошлым. Омерзительным. Внутри Дань Хэна все горит, он недостаточно подготовлен, и, тем более, недостаточно расслаблен, из его уст вырывается тихий скулеж. Не сопротивляется: Блэйд оттого гладит его по голове своей малозадействованной пока рукой, пальцы путаются в волосах и рвут их. Больно. Все так блядски болит. Дань Хэн сглатывает в попытке сдержаться от слез, стонов — это Бога-садиста лишь поощрит. Блэйд же двигается сначала медленно, привыкая, ожидает, пока крови не будет достаточно для того, чтобы ему было приятно. Внутри Дань Хэна обжигающе-тепло и узко, он чувствует его отвращение-отторжение на уровне субатомном и упивается-упивается-упивается этим своим превосходством. Его член пульсирует, готовый, кажется, вот-вот кончить — слишком это быстро, просто, и Блэйд сдерживается со всех сил, когда раздвигает чужие ягодицы и толкается внутрь. Он уже настолько «внутри» Дань Хэна, насколько это вообще возможно. В мыслях. В теле. Звуки его дыхания — и те складываются в тихое, почти фантомное «Блэйд». Дань Хэн шипит сквозь зубы, наверняка кривит лицо и скалится. Вместе с каждым толчком его тело проходится по бетону, словно по пилочке, оставляет раздражение на коже и мягкую стружку-остатки на стене. Блэйд откидывает голову и протяжно стонет, вбиваясь, вколачиваясь в уже почти обмякшее тело. Он Дань Хэна точно порвал, и кровь льется-льется-льется, липким жаром-корочкой обволакивает член, пятнами засыхает на бедрах, внизу живота. Крови становится настолько много, что она, как бы смазывая, делает толчки плавнее и скольже. Блэйду больше не ощущается эта крышесносная узость. Он — вдруг, — начинает смеяться в глумлении. Смех его хриплый, возбуждённый. Г-н-и-л-о-с-т-н-ы-й. Он кончает Дань Хэну внутрь, и такое же гнилостное нечто — это не тепло и не холод, но нечто отвратительной консистенции и зловонного запаха, — впитывается, расползается по телу. Он силой поворачивает голову Дань Хэна к себе и целует в краешек губ — почти любовно, если бы не с такой извращённой жадностью и упорством, намерением вылизать эти самые губы аж до мяса. Он прижимается к Дань Хэну всем своим телом, и тот слышит его слабенькое сердцебиение. Тук-тук. Тук-тук. Тук-тук. Снова комната Келуса, раннее утро. Дань Хэн просыпается и убегает-убегает-убегает.