Князя опять украли

- Вот тут мы и жили, - показывает Миха на жёлтый трёхэтажный дом. Штукатурка в пятнах, из тёмного подъезда тянет кошками. – Блядь, за сорок лет нихрена не изменилось. Только всё стало какое-то… маленькое, что ли? - Оно всегда такое было, - улыбается Андрей, умиляясь на Миху и на офицерскую общагу. – Просто ты вымахал, шпала длинная. - А вон там детсад был. Здесь настолько всем похуй было, особенно когда Лёшка родился, что я с двух лет сам гулял. Город тихий, далеко, типа, не уйду. Вон окна наши, муся за мной смотрела, как я по этой дорожке в сад топаю. Зря мне доверяли, конечно, я и на Амур однажды купаться пошёл, хорошо, добрые люди вовремя выловили. Мелкие копии Михи и Андрюхи давно заскучали и оккупировали побитую жизнью площадку. - А площадки не было, ё-моё. Вот где она была, и где газон, была просто живая глина, если мяч укатится – наберёшь по тонне на каждую ногу, пока достанешь. В любую, бля, погоду. Вон, видишь, кольцо бетонное осталось – там колодец был, с мусором всяким, даже не закрытый стоял, мы про него всякие ужасы сочиняли, понимаешь, кто туда свалился там, или завёлся. А вон где тот дом, развалюха стояла с гнилым таким забором, неровным, я его боялся, - признаётся Миха и ржёт. – Вон там тополь был, не обхватишь, а где ёлка – помойка, просто мусорная куча навалена, реально. Я в этой помойке копаться любил одно время. Прикольно, чё, штуки всякие. Ёлка осталась, а помойки нету. Он прикуривает новую. - А там клуб был, меня, сука, на гимнастику отдали, потому что другого спорта не было. На гимнастику, бля. Представляешь? Пошли, тут минут пятнадцать, - он свистом подзывает мелких. Пятнадцать минут оказываются тремя. - По-моему, как-то дальше он был… и больше… - осматривая низкое побеленное здание, тянет Миха. Очаг культуры безобразен и уныл, бесконечно утилитарен. - Пошли зайдём? – Миха взлетает на крыльцо и дёргает дверь. Дверь не поддаётся, изнутри несётся собачий лай. Андрей подходит ближе, читает расписание и вздыхает: опоздали. Но на шум к двери подходит вахтёрша, женщина примерно их лет. - Что у вас случилось? – спрашивает она неожиданно по-доброму. - Можете пустить нас на минуточку? – придерживая руку Михи, чтобы тот прекратил ломать дверь, самым сладким голосом говорит Андрей. – Он вот жил здесь лет сорок назад, детям хотел показать. Мы вообще из Питера здесь проездом, вот решили специально крюк сделать, чтобы дети посмотрели. - Он тоже посмотреть хотел, - Михина честность так и прёт. – Мемуар про меня решил написать, понимаешь, не дожидаясь, пока я помру. Собака лает и прячется за женщину, когда та открывает двери. - Она сама вас боится, - с улыбкой говорит вахтёрша опасливо посматривающим детям. Миха заходит первым, вертит башкой, чуть не задевая ею потолок. - Где же это всё помещалось-то? Не, ну реально, тут потолок такой высокий был. - Миша, ты, что ли? – разглядывая его, спрашивает вахтёрша. - Миша-цыганёнок? Миха смотрит на неё. - Ты прости, я тебя не помню. - Зато тебя не забудешь, весь детсад тебя знал, в пример ставили – не будьте, как Миша. - Что он вытворял? – интересуется Андрей, пока младшие разглядывают витрину с грамотами и кубками. Дворняжка прыгает вокруг Михи, и тот треплет её за ухом. - Да я уж не помню, - смеётся вахтёрша, а Миха выдаёт хором с ней: - А чё сразу я? Воспиталка, вон, когда я кашу их сраную жрать не хотел, рожей меня макнула. Она, сука, холодная, в плёнке, вся на мне осталась. А в тот день мне надо было что-то отнести, я забыл, и муся из дома на пять минут прибежала, успела как раз посмотреть. - Порвала там всех за тебя? Миха сникает, отворачивается. - Не помню. Андрей обнимает его за плечи. - Так ты в Питере теперь? Как сам, чем занимаешься? – интересуется женщина. - Музыкой, - пожимает плечами Миха. – Вон, у нас с Андро группа своя, «Король и шут», слышала? Андрей кладёт на стол две проходки. - Ну, так, краем уха, - разглядывая билеты, говорит вахтёрша. – Это что-то молодёжное? Так я сыну отдам. - Спасибо вам большое, - предваряя Михину лекцию на тему говномузыки и анархии, Князь утягивает его на улицу, где уже стемнело. Дети ноют, что устали и хотят есть, Миха гундосит про анархию, потом резко переключается: - А у нас ещё дача была, теперь даже муся, наверно, не скажет, где. Вот так, по сопке, полосой сверху вниз. Яблони стелющиеся, ты такое видел? Тут дубак зимой охуеть какой, а снега нету. Мне муся один раз снеговика сделала размером с котёнка, - он разводит руки, показывая. – Со всего двора снег собирала. Весной там было охуенно, весной надо приехать. Гусиный лук, подснежники – в Питере говно, а не подснежники. Я в эту вот соплю на тонкой ножке до сих пор не верю, подснежник должен быть толстый, синий и мохнатый, ё-моё! – он разгорячённо машет руками. – Мы с пацанами столько их из лесу перетаскали, мелким бы понравилось. - Сон-трава в Красной книге, Мих, - представляя, как трёхлетний Миша с такими же сопляками шарится по тайге, полной клещей и медведей, Андрей прижимает ближе его и детей. - Па, а ты медведя видел? – как будто прочитав его мысли, спрашивает Сашка. - Нет, только бурундука, он у нас на даче прям жил. И жгучку. Вот, сука, страшный зверь. Гусеницы тут, знаешь, такие мохнатые, погладишь – потом час печёт. Андрей улыбается – наверняка не час, так же, как с дорогой до клуба… - Я после первого раза к ним лапы не тянул, так мне, бля, по лбу прилетело. Она на листе сидит, и ветром такая шарах… - Миха опять возмущённо машет руками, путаясь в словах. Саша с Алисой дружно смеются и виснут на нём. Здоровые, благополучные, присмотренные девчонки. Которые не сбегают в лес, не шарятся по стройкам и помойкам, не плавят свинец за старыми дровяными сараями. А Миха как был, так и остался неприкаянным. Кто его знает, какое детство правильное, думает Андрей, пока такси везёт их в гостиницу. В груди щемит, хочется обнять и согреть Миху, но он сам на переднем сиденье, а там, на заднем, дочки прекрасно справляются, теребя и щекоча отца.