Тайна созвездий Амита Таккара

      Грогу не понял слов Гермионы. Он слышал, что она говорила, но никак не мог понять сути.       — Ты знаешь, что нужно сделать, Дин. Он в панике! Я чувствую его! Он мечется в моей голове, как крыса в ловушке! — кричала она отцу. Слова звенели, отражаясь от стен пещеры, но смысла в них не было.       Он хлопал глазами и пытался осознать суть их разговора, а потом разозлился и позволил себе влезть в мысли к Дину.       Он знал, что это было неправильно, но что ещё ему оставалось? Пусть лучше они наругают его после…       Он чувствовал, что что-то не так. Чувствовал, что происходит что-то плохое, даже ужасное, и он должен был знать, что!       Мысли Дина были как рваные картинки: Гермиона, чудовище, которое они называли Волдеморт, Грогу, и вдруг — ещё один ребёнок. Там, в её животе.       А она просила папу… Убить себя!       Грогу ждал, что отец вот-вот накричит на неё, скажет «нет» и они найдут другой выход. Но… Дин молчал. Плакал и смотрел на неё. Его пальцы крепко держали рукоять меча, вместо того, чтобы отшвырнуть его подальше и обнять Гермиону!       Она закричала, а он всё стоял и не решался… Он думал о том, чтобы исполнить её просьбу, он правда ДУМАЛ об этом!       Грогу оцепенел. Хотел было закричать на них обоих, но всё, что он мог — лишь молча наблюдать. Будто бы снова попал в кокон Завесы. Он ощутил беспомощность.       — Гермиона! Как же наше дитя? — отец посмотрел на её живот и заплакал.       — Дин… — тяжело прохрипела Гермиона и посмотрела прямо на Грогу. — Он — наше дитя. Аранар нер ад’ика, мэндо.       Она посмотрела Грогу в глаза и слегка, совсем немного… Улыбнулась.       На ней был шлем и он не видел этого глазами, но чувствовал так ясно, всей своей сущностью.       Её улыбка была мягкая, тёплая… но… Она была похожа на дверь, которую закрывают изнутри: тихо, аккуратно, навсегда. Грогу очень хотел постучать в неё и крикнуть: «Подожди!» — но слова застряли горле. Внутри вдруг стало так темно и холодно.       А потом она сделала шаг и… Меч в руке отца встретил её тело.       Мир сузился до узкой щёлочки, и всё вокруг — камни, свет и даже его дыхание — пролезло в неё, и вдруг стало так тихо…       Звук вернулся первым: кап… кап… кап.       Что-то тёплое и мокрое пропитало его одежду и коснулось тела. Он подумал было, что эта лужа — вода с пещерных сталактитов, но посмотрел на пол и…       — Грогу! — крик отца заставил его вздрогнуть и закрыть глаза и уши руками, чтобы ничего не видеть, ничего больше не слышать. Это всё — гадкий сон, морок, причуды Завесы… — Спаси её! Спаси, сынок! Нет-нет…       Но сон не проходил… Неужели это и впрямь не было сном?       Грогу вдруг очнулся, резко бросился к Гермионе. Прижал дрожащие от страха ладошки к её мокрой ране и мыслями потянулся к магии.       Ниточка её жизни была совсем рядом: тонкая, светлая, дрожащая. Он ухватил её за самый краешек и тянул изо всех сил, но чем сильнее он тянул, тем быстрее она рвалась. Время тянуло её за другой конец, и он ничего не мог поделать.       — Останься… пожалуйста, прошу… — шептал он едва слышно.       Он слушал дыхание Гермионы: оно совсем перестало трепетать, стало очень тихим, а затем и вовсе исчезло… Он так хотел отдать ей свой собственный вдох! Но не нашёл, куда его можно положить…       — Не уходи, — шепнул он так тихо, как только мог. — Мама…       Слово вырвалось само по себе.       Он убедил себя, что если назвать её правильно, то она очнется. Откроет глаза и улыбнется ему, но…       Он почувствовал ещё одну жизнь, на одно мгновение — едва-едва. Как птенца в ладони: тёплого, дрожащего. Если сжать, то сломаешь. Если не держать вовсе — улетит. Грогу задержал собственное дыхание и держал птенца, как умел: магией, любовью, мольбой. До боли сжал свои пальцы, чтобы магия послушалась. Боль можно потерпеть, только бы это помогло… Только бы…       Птенец вздохнул напоследок и стал воздухом, выпорхнув из его рук.       Грогу остался с пустыми ладонями. Он посмотрел на них непонимающим взглядом: они были такими красными и такими бесполезными.       Затем поднял глаза на отца. Тень Дина упала рядом: огромная и неподвижная. Глаза его потемнели и померкли. Он постарел на десяток лет за один короткий миг.       Папа взвыл, призывая его рукой к себе. Грогу осторожно приблизился и отец коснулся его лба — своим.       — Она любила тебя… Она так тебя любила… — произнёс он шёпотом, почти задыхаясь, и только тогда Грогу наконец осознал, что его мамы больше нет.

***

      А потом отец попросил вылечить гоблина и Грогу сделал это, как и всегда, практически без усилий.       Просто поднял ладони, и магия полилась: мягкая, ровная, послушная.       Раны Рагнока затянулись почти сразу, дыхание стало ровным, и уже через миг тот выглядел так, словно бы с ним ничего и не случилось. И от этого стало ещё хуже.       Грогу держал руки наготове, ожидая, что тот в любой момент начнёт задыхаться, но Рагнок был цел и невредим.       Где-то глубоко, на краешке своего сознания, Грогу спрятал мысль. Крошечную, мерзкую. Её нельзя было выпускать наружу, но она въелась в мозг и никак не уходила: он жалел, что смог помочь гоблину.       Он ждал, что магия упрётся, как в стену, что силы кончились. Но она текла ровно, как вода из кувшина. И от этого внутри стало пусто — значит, дело не в силе, дело в нём самом. Сила осталась. Она работала. Просто… он не справился.

***

      — …Великий Гырг, — пробормотал Рагнок. — Она была… не такой уж и паршивой… Для гриффиндорской ведьмы. И… — он покосился на Грогу. — Она бы… она бы тобой гордилась, малец.       Грогу опустил уши.       — Ты… не был обязан мне, — сказал гоблин спустя паузу. — Но… спасибо. За кости.       Стало жутко стыдно за свои глупые мысли. Гоблин хоть и противный и говорит неприятные грубости, но Грогу не зря спас его. Любая жизнь достойна спасения, даже жизнь тех, кто нам не нравится.

***

      А потом гоблин сказал, что ему нужен бескар и папа… Просто отдал свою броню.       Грогу во многом сомневался, но было кое-что постоянное в его жизни — преданность отца священному металлу.       То, что он увидел сегодня, изменило всё: он знал, что бескар держит его мир, как нить держит пуговицу. Но нитку обрезали, и пуговица упала. Теперь одежда поползла по швам.       Шока больше не было, Грогу просто устал. Устал настолько, что легко снял свою кольчугу с пластиной и просто… Сложил рядом. Кивнул отцу и тот кивнул в ответ. И тогда Грогу почувствовал, что их мир по-настоящему опустел. Без Гермионы, без прошлого, без будущего.       Грогу не знал, что будет дальше и, видимо, отец — тоже.

***

      А потом она вернулась.       Сначала Грогу подумал, что это Рагнок помог ему загнать чудище в коробку, но гоблин стоял всё это время, глупо открыв рот, и просто смотрел на неё.       Грогу обернулся, практически обессиленный, и замер, боясь даже дышать.       — Мама… — с его губ сорвалось слово, которое он так и не успел сказать ей! Самое важное, самое нужное. Тёплое, как одеяло в холодную ночь.       Она широко улыбнулась и упала на колени, и тогда… Грогу побежал.       Сорвался с места, спотыкаясь о камни, почти падая, перепрыгнув через гигантскую голову каменного рыцаря, который лежал поперёк пути. Он мчался в её объятия, и когда, наконец, её тёплые руки сомкнулись на его дрожащей спине, Грогу уткнулся в её шею носом и… расплакался.       Она гладила его и плакала вместе с ним, а потом очнулся отец и его мир тоже вновь наполнился светом. Грогу знал: теперь, что бы ни случилось — они снова есть друг у друга. И эта простая, но самая важная мысль, наполнила его сердце радостью настолько, что он рассмеялся. Звонко, легко, заливисто. Вместе с папой и мамой.