Тайна созвездий Амита Таккара

      Дин подошёл к гоблину. Тот стоял чуть поодаль, словно пришибленный квартум, и пялился на Гермиону, не отводя взгляд.       — Твои коробки выдержат ту дрянь, что сейчас внутри? — нервно спросил воин, продрав горло, и Рагнок вдруг вздрогнул, наконец заметив его.       — Зависит от того, насколько хорошо мы вбили прутья, ведроголовый. — он запнулся на мгновение, видимо осознав, что тема бескара Дину неприятна, но затем сделал самый невозмутимый вид, на который был только способен, проигнорировав собственное наблюдение. — Но да, я думаю, что эти коробы запечатали магию Исидоры Морганак надёжно. Ты всё ещё намерен уничтожить её наследие?       Дин молча кивнул.       — В шахте разбитый фонарь светит ярче, чем твои дурные идеи, жестянка, — обозлился гоблин и плюнул куда-то себе под ноги. — Я не спорю, магия эта грязная, но… Можно же… Не знаю… Отдать её алхимикам, в конце-то концов!       — То есть отдать в ненадёжные руки неконтролируемую мощь, сводящую людей с ума. Ты это предлагаешь, Рагнок? — Гермиона подошла ближе и издевательски усмехнулась.       — Ой, да ну тебя к кобольду в…! — он посмотрел на сверлящего его взглядом Дина и замолчал, недовольно сложив руки на груди. Крылья его длинного носа задвигались в стороны от напряжения.       — Твоё мнение не учитывается, а твоя работа тут окончена. — она холодно бросила взгляд на своё запястье, а затем — снова на Рагнока. — Как я вижу, свою оплату ты уже получил.       — Ага, как же! Тишина и покой — вот и вся моя оплата. Целый час не слышал твоего галдежа, Грейнджер! Как жаль, что этот чудный час взял, да кончился! — Рагнок поджал губы, искря недовольством.       — Мало тебе моего браслета, коротышка? — она оскалилась. — Ну уж извини, будешь довольствоваться тем, на что сам согласился!       — Это я пока ещё с тебя вторую часть оговоренного не взял! — закричал он. — Посмотрим как ты запоешь без своих блестящих галлеонов, магичка сраная! Ты мне дала непреложный обет! Настало время расставаться со своими денежками, Грейнджер!       — Ах ты!.. — Он переплавил твой браслет вместе с остальным бескаром… — произнёс Дин отстранённо, утомлённый их перепалкой. — Каждый из нас внёс свой вклад в это дело.       — Ох… — она вдруг замолчала, несмотря на то, что всё ещё кипела от злости на ворчливого коротышку.       — Не льстите себе: коробы держатся не на ваших соплях и клятвах, а на моей стали. — гоблин ударил себя в грудь и кивнул в сторону коробок. — И кстати, твой браслет теперь стал каймой тюрьмы, что держит Того-Кого-Ты-Опять-Недоубила, магичка. Вышло куда полезнее, чем болтаться у тебя на руке, не находишь?       Он подошёл к крайнему коробу, куда Грогу заточил Волдеморта, и слегка постучал по нему кулаком. Короб ответил тревожным мерцанием.       — Откуда ты знаешь, что он именно там? — она нахмурилась.       — А это не твоё дело!       — Ещё как моё! Не забывай, что я — Хранитель этого места!       — Наша раса, в отличие от бесталанных магиков, видит тонкие планы бытия, — начал он язвительно и с нотками превосходства. — Ваш Тёмный лорд, или то, что от него там осталось теперь — дух в Завесе, в общем-то как и…       Она просверлила коротышку пышащим злостью безмолвным взглядом, а потом Гермиону вдруг прошибло током: она только сейчас осознала, что её муж стоял перед ней, а что ещё важнее — перед гоблином, без брони и… даже без шлема!       — Д-Дин… — произнесла она, забыв про Рагнока. Гермиона повернулась к мужу, немного заикаясь. — А где… Где твой бескар?       Её смерть, чудесное воскрешение, воссоединение с семьёй — всё это настолько поглотило мысли волшебницы, что отсутствию брони на Мандо поначалу она просто не придала значения. Сейчас же Гермиона подошла к нему и медленно поднесла дрожащую руку к колючей и влажной от пота щеке мужчины.       Он с болью отвернул лицо, она настойчиво повернула его на себя.       — Кьяр’ика…       — Я теперь дар’мэндо, Гермиона, — сухо ответил он, смотря ей прямо в глаза. — Обсуждать нечего.       — Мне… Так жаль… — она держалась пару мгновений, но всё же расплакалась, мягко обняв его за шею.       — А мне — нет, — он поджал губы. — Ради нашего сына и ради тебя я сделаю всё, что потребуется.       Она осторожно отстранилась от мужа, кратко ему кивнула и повернулась в сторону гоблина:       — Спасибо… — в её голосе больше не было яда и Рагноку стало немного не по себе от такой резкой смены её тона.       Он какое-то время стоял на месте и недоуменно хлопал глазами, а затем вдруг быстро кивнул.       — Может я всё же и не так сильно огорчён твоим воскрешением, магичка, — он прищурился и потупил взгляд в пол, а когда вновь посмотрел на Гермиону — она слегка улыбнулась ему.       — Я всегда знала, что ты не такой уж и плотоядный слизень, каким хочешь казаться.       — Не обольщайся, — он привычно оскалился. — Можешь считать это жестом доброй воли для умирающей.       — Я вообще-то вполне себе жива! — она весело покружилась и Дин широко улыбнулся жене.       — Я заметил. — гоблин тяжело присел на голову каменного стража и кивнул в сторону притихшего Грогу. — У твоей чокнутой семейки вообще очень странные отношения со смертью. И, полагаю, она от вас всех точно не в восторге.       — Я с ним знакома и скажу тебе так: ему попросту плевать, чем мы тут занимаемся, пока не нарушается его пресловутый «баланс». И вот это… — Она перевела взгляд на груду коробов за спиной гоблина. — Его как раз-таки очень даже нарушает.       Гермиона посмотрела гоблину в глаза, и между ними вдруг повисло напряжение, больше похожее на признание, чем на ссору.       Рагнок больше не язвил, только молчал, а затем набрался храбрости и всё же спросил:       — Так что вы будете делать?       — А что, хочешь помочь? — Гермиона ухмыльнулась.       — Держи карман шире! — он почти что дружелюбно хмыкнул. — Просто интересно.       — Кстати об этом, — Дин наконец заговорил после долгого обдумывания каких-то своих далеких мыслей. — Я кажется знаю, что нам делать с этой дрянью.       — Что ты предлагаешь? — она подошла ближе.       Вдалеке послышался громкий свист, который стремительно близился к ним, с огромной скоростью мчась по подземелью. Дин мгновенно сделал шаг вперёд, закрывая Грогу и Гермиону собой. Малыш инстинктивно спрятался за его ногой, выглядывая одним глазком.       Из-за угла вырвались потоки густого белого тумана, а через мгновение они достигли зала Картографии и один за другим стали превращаться в волшебников.       Коробы позади негромко дрожали, будто бы отзываясь на чьё-то приближение.       Первые фигуры вышли из тумана. Руки у них были подняты — жест, означавший скорее спешку, чем враждебность.       Среди нескольких незнакомых лиц Дин рассмотрел черты Бенджамина Барлоу и Кингсли Бруствера.       — Дин?.. — с недоверием спросил Барлоу и получил утвердительный кивок в ответ. Его мантию слегка перекосило, растрёпанные волосы стояли дыбом, глаза бегали по залу, как у зверя, вырвавшегося из ловушки и пытавщегося понять, не угодил ли он в новую. — Что тут, ради Мерлина, происходит?!       Сзади появился Кингсли Бруствер — обычно собранный, спокойный, стальная опора любой операции. Но сейчас он выглядел так, будто только что вытащил отряд из боя. На щеке — ссадина, мантия обуглена на плече.       — С кем вы сражались? — спросил Дин ровным тоном.       Кингсли мрачно сжал челюсть:       — По пути сюда на нас напали каменные рыцари, — Кингсли поджал губы. — Гермиона! Объясни мне что тут происходит!       Гермиона тихо выдохнула и вышла из-за плеча мужа. Она подошла к телу Роуди и опустилась на колени. Её пальто, всё в пыли и крови, впитало новую — чужую, уже остывшую.       Она закрыла ладонью остекленевшие глаза директора.       — Прости меня… — прошептала тихо, едва сдерживая слёзы.       Затем быстро, уверенно, без пауз — как действуют люди, которым не позволено чувствовать — обшарила карманы Роуди.       Её пальцы наткнулись на гладкое древко, скрытое в складках мантии - палочку Хранителя.       Гермиона вытащила её, поднялась, взмахнула — чётко, без колебаний.       — Пиертотум Делокомотор!       Заклинание отозвалось резкой волной, будто бы весь зал вздохнул.       Со стороны коридоров донёсся глухой всплеск магии и удар камня о камень.       Десятки статуй одновременно остановились посреди шага.       Кингсли вздрогнул.       — Что ты сейчас сделала? — министр был раздражён от того, что не контролирует ситуацию и даже не понимает, что происходит. — Это директор? Он?..       — Я деактивировала каменные статуи, — пояснила Гермиона и положила палочку Хранителя в карман своего пальто. — Да, Роуди погиб. Его убил Волдеморт.       По залу Картографии разом прошёл шёпот. Глухой, потрясённый, неверящий.       Кто-то грязно выругался. Дин смотрел на Гермиону, Гермиона — на коробы. А коробы тихо дрожали внутри своих маленьких тюрьм.       Тишина затянулась. Первым её нарушил министр:       — Гермиона… — он говорил медленно, почти осторожно. — Ты хочешь сказать, что Волдеморт… здесь? В этих… коробах?       Она кивнула - одно короткое, недвусмысленное движение.       Коробы, будто отзываясь на её голос, прошлись лёгкой вибрацией по каменному полу.       Барлоу попятился на шаг, глядя то на металлические ящики, то на Гермиону.       — Этого… этого не может быть. Он… он умер. Мы видели… мы… — Кингсли побледнел.       — Он не жив, — отрезала Гермиона. — Но он и не мёртв. Его душа была расколота ещё дважды. Одну часть я уничтожила, а вторая находится тут.       Кингсли открыл рот, будто хотел возразить — привычно, рационально, как человек, не верящий в невозможное, — но слов не было. Только одно мгновение растерянности на лице. Он редко позволял себе слабость.       — Как… такое возможно… — выдохнул он наконец.       Гермиона не ответила. Она стояла, глядя на коробы.       Один из них, стоявший ближе остальных, дрогнул чуть сильнее, издевательски мерцая внутренним тусклым светом — как дыхание чего-то, что не желает оставаться в темноте.       Дин переместился ближе к жене, почти незаметно, но все почувствовали этот защитный жест. Грогу выглянул из-за его ноги.       — Я покажу тебе, — произнесла волшебница, приблизившись к министру и тот слабо кивнул.       Неуверенно. Сдержанно. Но всё же — кивнул.       Он доверял ей, как никто в Министерстве. И сейчас — доверял даже больше, чем хотел.       Гермиона положила ладони на его шею и слегка привстала на носочки, чтобы коснуться его лба — своим, а затем настроилась, закрыла глаза и произнесла без палочки:       — Легилименс!       Кингсли дернулся, едва заметно, как человек, которого толкнули в ледяную воду. Несколько авроров напряглись, сжимая в руках палочки. Дин повернул голову и наградил их взглядом, который мог бы заменить боевое заклятие.       Гермиона погрузилась в сознание друга легко и глубоко — как человек, который знает, куда именно нужно ступить. Как человек, котрый уже бывал в этом сознании.       Она показала. Не картинками, не словами— чувствами:       Боль, которая разрезала зал Картографии десять лет назад.       Тьму, которая выбралась наружу, но не до конца. Гниль чужой души, которая цеплялась за всё живое, как плесень.       Смерть. Её собственную. И упокоение.       Её борьбу за жизнь даже в посмертии: тяжёлую, жгучую.       Её отчаянное желание вернуться домой, к мужу, к сыну — даже когда тело уже остыло, а душа волшебницы плыла в лодке по Стиксу.       А потом был один глоток. Обжигающий своей прохладой настолько, что было невозможно вздохнуть. Словно бы она выпила жидкий азот вместо воды.       А потом… Свет. Неестественный, магический. Такой свет мог быть только у нового рождения.       Кап-кап-кап.       Она очнулась посреди пещеры.             Одна.       Совсем одна.       Дрожа от холода.       Зубы стучали друг о друга, кожа была синюшной. Она заскулила от страха и поджала ноги под себя в попытке согреться, но ничего не помогало.       Волосы прилипли ко лбу. Вода стекала по щекам.       Каменный пол под ней был ледяным.       Она дышала хрипло и очень рвано — училась дышать заново. Наконец продрала горло и вздохнула.       Жива.             Она жива!       Эта вспышка — оглушительная, яркая, как удар кулаком по сердцу, — прокатилась по сознанию Кингсли взрывной волной.       Министр вздрогнул. Его дыхание сорвалось, а сознание затрепетало.       Он не выдержал.       Контакт разорвался резко и он рухнул на каменный пол, жадно глотая воздух ртом.       Его парни, до этого оцепеневшие, метнулись вперёд:       — Министр!       — Сэр!       — Держите его!       Но он вскинул ладонь вверх — дрожащую, но властную.       Они замерли на месте, как под Империусом.       Кингсли сидел, опершись о корпус одного из поверженных рыцарей, тяжело дыша. Его глаза блестели. Губы дрожали — едва-едва, как у человека, который до последнего пытался держаться, но не смог.       Он ошарашенно смотрел на Гермиону.       Такую маленькую, хрупкую. Всё ещё стоящую на ногах только потому, что её муж держал её за плечи. С глазами, в которых министр на мгновение рассмотрел тот дрожащий белый свет перерождения.       И что-то в нём вдруг оборвалось.       — Девочка моя… — сорвалось с его губ так тихо, что это было почти молитвой.       Слова, которые он никогда ей не говорил и, вероятно, не должен был говорить. Но они были правдой.       Его губа снова дрогнула. Глаза наполнились слезами — тяжёлыми, стариковскими, отложенными на годы вперёд и отданными сейчас в один миг.       И вдруг министр, прикрыв рот ладонью, тихо заплакал, глядя на свою почти-дочь, которой у него никогда не было.       Она стояла перед ним — живая вопреки смерти, светлая вопреки тьме, не сломленная вопреки всему.       Рагнок отвернулся первым — резко, почти грубо. Будто бы не переносил чужой боли. Или своей.       Он шумно прокашлялся, отвёл взгляд куда-то в сторону коробов и процедил:       — Ой, да перестаньте вы… Человеческие сопли тут никому не помогут. Нам нужно решить, что делать с магией Морганак.       Но голос его прозвучал глухо. Настолько, что никто даже не обратил на него внимание.       Только Дин на мгновение встретился с гоблином взглядом.       Рагнок тут же отвернулся, упрямо нахмурившись и потирая кончики ушей.       Грогу, стоявший рядом с отцом, непонимающе посмотрел на министра — на его содрогающиеся от рыданий плечи, на дрожащие руки, на слёзы, блестевшие на щеках.       Он медленно вышел вперёд и подошёл ближе. Присел рядом с Кингсли, как делают маленькие дети, когда видят, что взрослому плохо.       Его большие карие глаза были серьёзными, полными непрошенной мудрости.       Он осторожно потянулся маленькой ладошкой и коснулся запястья министра.       Тепло: тихое, утешающее, разлилось по телу Бруствера.       Кингсли вздрогнул ещё раз — глубоко, почти болезненно — и поднял на Грогу глаза.       Взгляд его стал мягче. Чуть яснее.       — Прости… — выдохнул он едва слышно, смотря на Гермиону. Будто бы извинялся за собственную слабость, на которую не имел права. — Просто… это слишком…       Гермиона сделала маленький шаг вперёд. Она всё ещё дрожала.       Дин держал её за плечи. Крепко, но бережно — как удерживают человека, который может снова резко потерять опору.       Она глубоко вдохнула и вышла из-под его руки, подходя ближе к Кингсли.       Её голос был тихим, спокойным — едва заметно охрипшим:       — Всё хорошо. Это… нормально. Я знаю.       Министр закрыл глаза. Слёзы всё ещё стекали по его щекам.       — Ты не должна была… пережить это снова, — выдавил он. — Не должна…       Она посмотрела на него долгим, усталым, но твёрдым взглядом.       — Я должна была показать тебе… Ты бы не поверил. Никто бы в такое не поверил.       Кингсли кивнул и всхлипнул — тихо, по-мужски, коротко.       Он опустил голову, ладонь всё ещё закрывала ему рот, но плечи постепенно переставали трястись.       — Я показала не всё…       — Нет! — Кингсли вскинул руку так резко, будто его ударили. — Гермиона, тебе не нужно! Ты… ты уже показала достаточно. Я… — Он сглотнул, протёр ладонью лицо, всё ещё мокрое от слёз. — Я прошу тебя как друг. Как наставник. Как человек, который… который видел, как ты росла. Не делай этого с собой снова. Мы не чужие люди, дитя моё, мне не нужно ничего доказывать… Просто расскажи мне, что тут происходит.       Дин напрягся — не от недоверия, а от боли за то, что Гермионе приходится переживать всё заново. Он крепче сжал её плечо, словно давая понять, что он рядом, и если она захочет — он остановит их всех, не позволит им допрашивать её.       Грогу смотрел на взрослых широко распахнутыми глазами, чутко ловя каждый оттенок эмоций.       Рагнок — единственный — отвернулся, закусив нижнюю губу. Он не хотел всё это слушать. Или не хотел показывать, что слушает.       Гермиона медленно выдохнула.       В её взгляде появилось то напряжённое тепло, которое бывает у человека, принявшего решение идти дальше — даже если дальше будет только боль.       — Хорошо, — сказала она едва слышно. — Хорошо, Кингсли. Я расскажу… Но сначала, позволь мне кое-что прочитать. Харон дал мне… Ну, ты и сам всё видел…       Кингсли понимающе кивнул и волшебница аккуратно отстранилась от мужа.       — Мне нужно… на минуту, — сказала она хрипло, не глядя ни на кого.       Дин хотел было шагнуть за ней, но она подняла ладонь — мягко, но твёрдо. Он понял и отступил.       Гермиона прошла мимо коробов, мимо Рагнока, который нахмурился — впервые без колкости в глазах — и остановилась возле разрушенной колонны, где пол был сухим, а воздух — чуть легче, чем в толпе людей, которые хотели от неё всего и сразу.       Она опустилась на колени.       Достала письмо.       Развернула.       Сразу же узнала эти тонкие, неровные от спешки строки. Почерк, который она знала наизусть: тысячу раз исправляя домашние задания, перекидываясь записками на уроках… Она знала каждую родную закорючку, каждую кляксу, каждый штришок…       Буквы плыли перед глазами, но она читала — до конца. Каждое слово. Каждый вздох.       И когда дошла до последнего предложения — короткого, простого и самого страшного — руки у неё затряслись так сильно, что бумага зашелестела и едва-ли не выпала из дрожащих пальцев.       Она закрыла лицо левой рукой.       То была сырая, животная боль. Невыносимая настолько, что она едва не сошла с ума.       Гермиона стояла, прижимая письмо Рона к груди. Дыхание её рвалось короткими, неровными толчками. И вдруг… Что-то в ней переломилось.       Она подняла голову. Посмотрела на короб. На тот-самый-короб. И поднялась на ноги.       — Гермиона… — осторожно сказал Дин.       Но она уже не слышала.       Письмо наконец выпало из пальцев.       Она шагнула вперёд.       Потом ещё один шаг и ещё — быстрее. Жёстче.       И вдруг рванула к коробу, обеими руками вцепившись в стальные грани, будто бы пыталась отодрать бескар голыми пальцами.       — ОТКРОЙСЯ! — выкрикнула она так, что магический свет в зале треснул и замерцал. — ОТКРОЙСЯ, ЧЁРТ ТЕБЯ ВОЗЬМИ!       Короб глухо завибрировал — будто в нём что-то содрогнулось от звука её голоса.       Гермиона ударила ладонями по металлу — раз, другой, третий. Она не замечала боль, кровь, сбитые костяшки.       — Ты не должен быть там! — кричала она, сорвав голос. — Ты не должен был! Ты не имел права, Роннальд! Не имел права так поступить со мной!       Она нащупала механическую защёлку и потянулась к ней — инстинктом, безрассудно, намереваясь сорвать пломбу.       — ЭЙ! — визгнул Рагнок. — ТЫ ЧТО ТВОРИШЬ?! НЕ ТРОГАЙ!       Он бросился к ней быстрее всех. Короткие ноги в жёстких ботинках гулко застучали по каменным плитам.       Гоблин протянул руки к ней, ухватил Гермиону за локти стальной хваткой, пытаясь оттащить:       — СУМАСШЕДШАЯ! ЭТО ЖЕ НЕ ЗАМОК — ЭТО ГРОБНИЦА! ЕСЛИ ОТКРОЕШЬ…       — ОТВАЛИ! — завизжала она, как раненое животное. — ОТПУСТИ! ОН ТАМ! ОН ТАМ ОДИН!       Дикий всплеск её магии вспыхнул вокруг, как воздушный удар. Рагнок едва удержался на ногах, зашипел от боли, но не разжал пальцев.       Дин подскочил — схватил жену сзади, обнял под плечи, прижав к себе всей грудью, всем весом.       — Кьяр’ика! Хватит! — голос его сорвался. — Стой. Стой!       Она билась, как зверь в силках.       — Пусти! ПУСТИ, ДИН! Я ДОЛЖНА ЕГО ВЫТАЩИТЬ! Я ДОЛЖНА! Он… он…       Сила в ней поднялась, как прилив. Она была готова скинуть их обоих с себя заклинанием, как вдруг Дин заорал ей на ухо:       — КЬЯР’ИКА, ПРЕКРАТИ!       Мракоборцы, до того оцепеневшие от шока, наконец пришли в движение. Кингсли метнул щит — огромный, тяжёлый магический купол опустился где-то между Гермионой и коробом, но рассеялся, едва коснувшись обрешётки из бескара.       — ГЕРМИОНА! — Кингсли повысил голос. — ЕСЛИ ТЫ ЕГО ОТКРОЕШЬ — ВОЛДЕМОРТ УБЬЁТ ТЕБЯ! И ВСЕХ НАС!       Дин держал её, как мог, но она, будучи какой-то неестественно сильной сейчас, выгибалась в его руках, как пружина, издавая негромкие рыдания — такие, что сердце мужчины заскулило от боли.       — Он там… один… — прошептала она, почти не слышно, медленно прекращая попытки вырваться. — Один… десять лет… а я… я даже не…       Её голос оборвался.       Она осела — словно силы вдруг покинули её. Дин медленно опустил её на колени рядом с собой, удерживая в руках, как будто она могла рассыпаться.       Гермиона закрыла лицо ладонями.       — Кто там, Гермиона? — Дин погладил её по макушке, в надежде успокоить.       — Я не могу… — выдохнула она. — Знать, что он там. Знать и ничего не делать…       Рагнок тяжело дышал, прижимая ушиблённое предплечье. Тихо — почти деликатно для него — буркнул:       — Он сам сделал свой выбор, магичка. Куда более смелый, чем мы можем себе представить. Не смей отбирать у него эту жертву. Не смей её… обесценивать.       Слова — резкие, грубые, ударили её по лицу похлеще любой пощёчины.       Кингсли опустил палочку.       Барлоу стоял рядом с Грогу. Белый как мел.       Дин прижал Гермиону к груди, уткнулся носом в её волосы.       Она не сопротивлялась.       Только шептала:       — Прости… прости… я просто… не могу…       Короб возле неё тихо дрожал — ровно, размеренно.       Будто бы откликался на её голос.       Будто бы слышал её.