Позови

Что всего дороже? Натаниэль больше не мог рассуждать, потому что у него кончилось время. Часы его страданий и поисков ответов остановились. Довольно. Монстры ломают запоры, подбирая коды к своим сейфам. Сейчас они вырвутся на волю, и он узнает, что такое истинный ад. Секунда. Его миг на один вдох. Натаниэль с криком, рвущимся из сердца, бросается на Эндрю, роняя его на пол…не глядя куда, забыв о своей нечеловеческой усталости и травмах самого Миньярда. Рука железными тисками сжимает руку. Кольт со стуком падает рядом. — Нет, Эндрю, — шепчет он в белые волосы, рассыпавшиеся по полу, — никогда! Я тебе не позволю… Эндрю задыхается под его напором, но не он один, оказывается, напал на Миньярда. Ичиро сидит в шаге от них, крутит головой и тоже крепко держит Эндрю за плечо. Жадная, нет — алчная гадина! Спасти жизнь врагу, чтобы не потерять потенциальный куш! Интересно, многие ли способны на такой изощренный «подвиг»? — Нат! — пытаясь дышать, Эндрю издает какой-то невнятный шелест, — спроси его о болезни. — Что еще? — скалится Ичиро. В отличие от Рико, его даже украшает эта гримаса. Натаниэль соображает, складывая пазл. Ему сейчас не до каких-то там эритроцитов в крови Ичиро, но вдруг озарение яркой вспышкой пронзает мозг. Блядь! Ведь Рико предлагал ему предмет шантажа! А что если попытаться с его помощью спасти жизнь Миньярду… — Ичиро! — голос его обретает силу. Черные глаза щурятся в недоумении. Время вежливых «господин» и «что вам угодно» прошло. — Ичиро! А нахуя тебе деньги, если ты умираешь? Стряхивая невидимую пыль с сюртука, Морияма поднимается и с непроницаемым лицом возвращается за стол. Хрупкие руки вцепляются в благородное дерево; рубин фамильной драгоценности ловит и преломляет свет. — Что ты сейчас сказал? — цедит он сквозь зубы. — То, что слышал! — по-мальчишески запальчиво выдает Веснински. — У тебя смертельное заболевание, помноженное еще на кое-что. Вот интересно, твоему ебарю повезло, что Идзуси не взял у него кровь, или ты сам такой лошара: в наше время нельзя, вообще-то, трахаться с кем попало. — Совсем охуел! — надменно говорит Ичиро, но бледность, залившая его лицо, сразу выдает его истинные чувства. Невозмутимо скрестив руки на груди и намеренно не отводя взгляда, Натаниэль продолжает: — Кланы не поймут тебя; никакое бабло не поможет… — Операция поможет, — пожимает плечами Ичиро, — и ты еще будешь умолять… — Нет, — прозвенел голос Эндрю. Он несколько минут наблюдал за этой эпичной картиной, не вмешиваясь, но еще одна припрятанная карта — такая уж выдалась эта партия — жгла ему руку. — Что нет? — бросив на него презрительный взгляд, вопросил Ичиро. — Твой врач солгал тебе, — поднимаясь с пола, изящно отряхиваясь, сообщил Эндрю, — недостаток образования или намеренный демарш. Узнай у него сам… Хотя, я бы лучше сразу обратился к другому специалисту… — Что за хрень ты несешь? — дернулся Морияма, отпуская спасительную столешницу. На лице застыла маска безразличия, но хрупкие пальцы, оказавшиеся без опоры, мелко задрожали. — Не хрень, — тихо произнес Натаниэль. — Твой Идзуси — продажная сволочь. Как думаешь, откуда мне известно о лейкемии? — он намеренно произнес вслух диагноз. — Идзуси продал тебе документы? — недоверчиво прошептал Ичиро. — Не мне, — скривился Веснински, — зачем бы я стал… Это Рико. Он планировал с их помощью подвинуть тебя. — Но ты знал? — вдруг посмотрев ему в глаза, уточнил Ичиро. — Да, — коротко кивнул Натаниэль. — И не воспользовался? — Нет. И не стал бы, если бы не твои угрозы. Медленно, словно погружаясь в холодную воду, Ичиро откинулся на спинку своего глубокого кожаного кресла. Он изучающе смотрел в лицо Натаниэля — благородное, бледное, измученное страхом за жизнь любимого. Ни тени жадности… Он готов был отдать все. Кровь. Фамильная честь. Миньярд, выходит, смотрит куда глубже… — Что там с операцией, — тихо проговорил он, обращаясь к Эндрю. — Профессор медицины Лайонел Годфри изучил результаты твоих обследований. Он — талантливый врач… Если я все правильно понял, ты знаешь, о ком я говорю, ведь ты сам же и отдал ему клинику для проведения всех его научных работ, в обмен на присмотр за «Воронами». — Именно так. Годфри прекрасный клиницист. В тридцать два уже имел несколько научных трудов и буквально покорил Европу. Я не мог упустить его… — Ичиро обвел стены растерянным взглядом, — но Идзуси лечил еще моих родных… — Возможно, потерял хватку или стал жадным с возрастом, — невозмутимо предположил Эндрю. — Он ошибся… — И я тоже, — вдруг прошептал Ичиро и закрыл лицо тонкими, почти прозрачными ладонями. Эндрю и Натаниэль переглянулись. Приблизились друг к другу и встали плечом к плечу. Руки соединились и сплелись. Отняв ладони от лица, Морияма посмотрел на них, будто увидел заново. А потом нажал на кнопку вызова охраны и твердо произнес: — Господа свободны. Проводите. И вызовите Лайонела Годфри. Солнце июня. Оно восходит так рано, когда еще спит лес, давая хрупкий покой молодым листочкам и шустрым зверькам. Розовое марево занимается почти одновременно с пением птиц. Тишина. Влажный воздух, как парфюм, наполняет спальню. Еще прохладно, и Эндрю укрывает плечи спящего Натаниэля одеялом. Через два часа этот разнеженный, тихий, как сама ночь, молодой бог распахнет свои синие, как июньское небо, глаза и заявит о своем пробуждении всему миру. Эндрю бы очень хотелось разбудить его пораньше, потому что уже не хватает его теплых объятий, ласкового ворчания ему в шею, требовательных поцелуев. Он ничего не может поделать со своим сердцем. Натаниэль расположился там навеки. Взгляд Миньярда падает на собранные чемоданы. Вечером самолет до Лондона. А почему бы и нет. Дипломы получены, приглашения в сборную страны рассмотрены и отложены на неопределенный срок. Главное сейчас — правильная расстановка сил, знакомство с родовым поместьем Хэтфордов, торчащим без хозяина на границе с Шотландией. Пусть Веснински окончательно вступит в права, расставит управляющих, побеседует со Стюартом, решит его судьбу, наймет адвокатов… А он — Эндрю Джозеф Миньярд — будет с ним. Позвал же. Внятно, возмущаясь его деликатностью и требуя его обязательного присутствия, не только в Англии…но и всегда. Хотя, «требуя» к тому милому разговору совершенно не подходит. Ичиро Морияма умер через несколько дней после Рождества в своей спальне закрытого на тот момент казино «Адриэтте». Но в первых числах декабря они еще успели пообщаться с ним. Натаниэль не разговаривал с Ичиро с того памятного дня, когда отчетливо понял для себя одну простую истину: его любовь постоянная единица; у его крови теперь другой состав. Больше нет никакой необходимости смотреть по сторонам, гадая, он — не он. Эндрю Миньярд — прочная основа для дальнейшей жизни. С ним ярче солнечный свет, с ним хочется засыпать и просыпаться, ему можно доверить все на свете. В спальне Ичиро устроена настоящая больничная палата. Тонкие трубочки тянутся к ноздрям; капельница подсоединена к катетеру на сгибе локтя. Зрелище тягостное. Человек, правящий империей, растворяется в вечности. Черные глаза реагируют только на звук голоса Лайонела, властвующего здесь безраздельно. Куда делся Идзуси, никто не знает, и вопрос этот не произносится вслух. Бледное лицо поворачивается к вошедшим, и прежний огонь зажигается под набрякшими веками. — Звали, господин? — тихо спрашивает Натаниэль. Морщась от боли, которая неотвязно мучает его, Ичиро почти незаметно кивает: — Звал. Мне необходимо поставить тебя в известность о некоторых перестановках во власти, хотя для тебя они имеют лишь опосредованное значение. Главное же, — он переводит дыхание и бросает умоляющий взгляд на Лайонела. Со всем тактом, Годфри незаметно качает головой: — Пока рано… Ичиро сжимает тонкие пальцы в замок, принимая, с удивительным достоинством и смирением, отсрочку укола морфина. Боли его нестерпимы, но он, стискивая пальцы, делает над собой еще одно усилие: — Натаниэль, помнишь, я говорил, что оставлю все необходимые документы в твоей банковской ячейке? — Конечно, господин. — Там твоя свобода… Я сделал распоряжение, что подтверждаю расторжение нашего контракта. Клан не тронет тебя, не посмеет. По бумагам, ты — всего лишь мой юрист, вольный выбирать свое собственное поле для деятельности. — Великодушно. Спасибо вам. — Натаниэль все еще напряжен, но теплые пальцы Миньярда держат его руку, словно забирая себе часть его беспокойства. — И еще…"Вороны… Не оставляй их. Я подписал передачу команды в твое ведение. Займись ими. Пусть это будет моей последней просьбой: нанимай тренеров, не скупись на врачей и оборудование, обновляй состав, по своему усмотрению… Хорошо? Еще ни разу Ичиро Морияма ни о чем так не просил, и Веснински склонил голову в знак согласия: — Не оставлю. Спасибо и за это. Ичиро немного полежал с закрытыми глазами, а потом дрожащие пальцы потянулись к рубиновому перстню — фамильной реликвии Семьи. — Эндрю, — позвал он, и по лицу его пробежала судорога, — возьми. Твое невероятное мужество и преданность произвели на меня неизгладимое впечатление. В наши дни от этих качеств уже почти ничего не осталось. Прими это от меня. Прости за те жуткие минуты… Рука поднялась и повисла в воздухе. Эндрю, чуть сдвинув брови, посмотрел Натаниэлю в глаза, и Веснински медленно кивнул ему. Золотое кольцо с рубином, которое все окружение Ичиро привыкло видеть на его указательном пальце, легло в изящную ладонь Эндрю Миньярда. На внутренней стороне читалась надпись: «Люби и живи». — Кольцо моей матери, — шепнули побелевшие от страданий губы, — никто бы не подумал, правда, что там такие сантименты? А ведь это — единственное, что важно… — Нат, Ичиро умер, — тихий голос Лайонела прозвучал в трубке в конце череды счастливых дней, когда еще стоит наряженная елка посреди зала, горят гирлянды, и не весь рождественский пунш разлит по бокалам. — Жаль, — говорит Веснински, но на сердце, пополам с воспоминаниями и печалью, легкой дымкой колышется облегчение. Ушел целый временной отрезок. Теперь он по-настоящему свободен. — Что думаешь делать дальше? — Лайонел волнуется и за него, и за участь «Воронов», а еще — за судьбу и дальнейшее местопребывание некой француженки, готовящей отменные блюда и хрустящие круассаны. — Съезжу в Англию. Надо разобраться с делами, — отвечает Натаниэль. — А Эндрю едет с тобой? — Позову. Он лежит, целуя рыжие кудряшки. Кончилась зима. Рука сама ласкает нежное тело, бездумно забираясь в самые интимные места, и не встречает возражений. Эндрю может лежать так целую вечность, дожидаясь, пока у Натаниэля не кончится терпение, и он не потребует более ощутимой близости. — Что ты такой тихий? — интересуется Эндрю, когда после заводящих его обычно поглаживаний, Нат вздыхает и теснее прижимается к нему. — Эндрю, ты поедешь со мной? — В Лондон? — Да. — Сказал же, поеду. Как я тебя отпущу одного? Сам-то подумай… — Эндрю, ты…не знаю, как тебе сказать. Как ты отнесся бы, если бы мы… Блин! — Натаниэль переворачивается, подминает его под себя и с надеждой смотрит в глаза, — Эндрю, — просяще добавляет он. — Хочешь, чтобы я прочитал твои мысли? — усмехается Миньярд. — Да! — Тогда выпусти меня на минуту, — он поднимается, и как есть — совершенно обнаженный — идет в кабинет. Возвращается он с бархатной коробочкой, открывает ее и ставит Натаниэлю на живот. Тот подскакивает, будто ему подсунули змею, но упасть коробочке не позволяет, хватая ее в последний момент. Кольца — гладкая платина с вкраплениями из трех бриллиантов, явно принадлежат той же ювелирной коллекции, что и уже продемонстрированное Эндрю ожерелье. — Ты об этом пытался мне сказать? — Миньярд ложится сверху и серьезно смотрит в глаза. — Хочешь прожить со мной всю жизнь, или есть сомнения? Натаниэль обнимает его за шею: — Какие еще сомнения? — Да или нет? — шепчет Эндрю ему на ухо. — Да. С тобой всегда да! Это июньское солнце. В его лучах Натаниэль, наконец, просыпается. Кольцо на безымянном пальце сверкает, поглощая утро, словно берет его с собой про запас. — Эндрю! — улыбка, первая, еще не замутненная проблемами предстоящего дня, согревает и манит. Эндрю целует его, вспыхивая, как факел. Он любит его, то дразня и заводя в дебри наслаждения. То медленно, ласкающими движениями выводя из себя, то берет его почти не готовя, причиняя боль, от которой у обоих бурлит кровь, и срываются стоны экстаза. Он не отпустит Ната. Ни за что. Не разожмет объятий… Пока смерть не разлучит их. Эндрю закинул чемоданы в машину и приостановился. «Лексус» Ники величаво выползал из леса, двигаясь к парковочной площадке. Из машины вышел Кевин, из-за руля — Ники, с пассажирского заднего сиденья — Аарон. Жаркий вечер сменялся благосклонными сумерками. Эндрю оглядел гостей безо всякой тревоги. В глазах плескалось озорство и удивление. Первым ожил Кевин: — Уезжаете все-таки? — Решение не одной минуты, — пожал плечами Эндрю. — Надолго? — вдруг тихо спросил Аарон, и Эндрю подошел к нему. Глядя прямо в светлые, золотисто-карие глаза, он негромко заговорил: — Я знаю, что неправ, но у меня нет возможности вернуться в прошлое и чего-то там изменить. Ты знаешь меня, хоть и не принимаешь. Мой выбор сделан, Аарон. Сделан, — с нажимом повторил он. — Веснински? — без знака вопроса проговорил Аарон. — Веснински-Миньярд, — Эндрю приподнял руку с кольцом, — и это серьезно. — Даже так, — Аарон завороженно дотронулся до кольца, — когда успели? — Просто сделали. Эндрю кивнул и сжал его руку. Такие же тонкие сильные пальцы сжались в ответ, переплетаясь и обмениваясь теплом. Ему не хотелось тянуть с разговором с еще одним человеком, и Эндрю подошел к Ники. Тот, со своим привычным выражением испуга и восхищения, таращился на кузена, сам не понимая, как отважился на этот визит. — Если бы ты не приехал, — произнес Эндрю, — я даже не знаю, когда состоялся бы этот разговор. — Ты не сможешь простить меня. Я это принимаю. Но, — он жестом остановил залопотавшего, было, Ники, — но я хочу тебе сказать, что очень сожалею о своём дерьмовом поступке. У наркотиков свои законы, но это меня не оправдывает. — Эндрю, — Ники потерял дар речи, — я…я понимаю… Теплая ладонь легла ему на плечо: — Научись драться, — шепнул Миньярд, — а то мало ли уродов… Из дома вышел Натаниэль и приблизился к машине; закинул на заднее кресло сумки и пожал всем руки: — Ребят, у нас самолет, — обезоруживающе улыбнулся он и сел за руль. Эндрю сел рядом, пристегнул ремень и оглядел посерьезневшие лица. Но Кевин вдруг шагнул к нему, и Эндрю опустил стекло. — Ты… Ты, как же так?! Ради чего все это было?! Ты поменял команду, чуть не погиб…теперь меняешь страну? Эндрю?! Миньярд с нежной улыбкой повернулся к Натаниэлю и снова взглянул на Кевина. — Ради Веснински! — прошептали с горечью губы Дэя, — да он же игрок! Всю жизнь переставляет фигуры по доске! — Игрок? — повторил Эндрю, — ну, значит, ради этой игры, Кевин. Все ради игры.