На вершине всегда одиноко

Все просто. Сукуна должен умереть. Сукуна находится в теле Мегуми. Умереть должен Мегуми. И убьет его Сатору. Элементарная логическая цепочка, которую он не планирует усложнять. Усложнить все пытается Юджи. – Вы не можете его убить! – взрывается Юджи, когда узнает план действий Сатору. Пришел – убил – ушел. И Сатору бросает на него невпечатленный взгляд. Если смотреть Юджи в глаза – начинает казаться, что Сатору солгали и прошли вовсе никакие не девятнадцать дней. Что время здесь, в реальном мире, синхронизировалось со временем в печати тюремных владений. Девятнадцать дней. Девятнадцать лет. Девятнадцать столетий. Сложно точно сказать, сколько же конкретно прошло – на самом деле, время начало странно себя вести и смещаться еще после смерти Сугуру, то растягиваясь до невозможности, то сжимаясь в тошнотворный душный ком. Проходил один год – Сатору казалось, что один день. Проходил один день – Сатору казалось, что один век. В этом смысле печать тюремных владений ничего нового ему не показала, ничем его не удивила. Но там не было проклятий, на которых он мог срываться. Не было возможности выпускать куда-то силу, давать мозгу, всегда работавшему больше, чем на максимуме своих возможностей, на чем-то сосредотачиваться. Была только пустота. И мысли. Мысли. Мысли. Годы, заполненные мыслями. Годы, заполненные образом того, кого Сатору увидел последним, когда его запечатали. Годы. Заполненные виной, горечью. И ничем. Годы… …или столетия? Глаза Юджи больше не глаза ребенка, какими они были девятнадцать дней – лет? веков? – назад. На дне этих глаз отчетливо виднеется седина. В голове отстраненно мелькает – а как бы сейчас, спустя эти девятнадцать дней-лет-веков смотрел бы Мегуми, у которого даже в четыре были глаза измученного взрослого? Сатору моргает. Сатору широко улыбается – ну, он предполагает, что улыбается. Лицевые мышцы кажутся атрофированными и никак не ощущаются. – Ну же, Юджи. Здесь нечего обсуждать. Давай лучше… – Нет, здесь есть, что обсуждать! – срывается Юджи в крик. В глазах – радужки перемазаны сединой, которая там лишь едва-едва виднелась, когда Сатору запечатали. Но на деле – все еще глупый, наивный мальчишка. – Если я съем палец Сукуны – это поможет? Он вернется в мое тело? Мальчишка, цепляющийся за соломинку так отчаянно, будто надеется, что одним лишь усилием воли сможет превратить ее в надежный стальной щит. Чтобы защитить этим щитом того, кого сильнее всего уберечь хочется. Где-то в пустоте глубоко внутри мелькает слабый отголосок жалости – кажется, Сатору тоже когда-то таким был. Веков девятнадцать назад, плюс еще с десяток лет. – Я не собираюсь рисковать, проверяя. Все уже решено, Юджи, – не перестает улыбаться Сатору – но почти физически ощущает, как собственная улыбка становится мрачнее, становится жестче. – Если забыл – я планировал убить тебя, когда ты съешь все пальцы. Так что это всего лишь небольшая замена переменных. – И я готов был умереть! – отказывается сдаваться Юджи, окончательно обрушиваясь в отчаяние и рык, и Сатору видит, как белеют костяшки его пальцев, вцепившихся в столешницу. – Сукуна всегда был моей ответственностью – так и должно остаться. Но Мегуми… Все. Хватит. Это зашло слишком далеко и начинает утомлять. Сатору ощущает, как усталость и скука ломят ему кости. Жертвовать собой – это очень просто. Красиво. Пафосно. Без последствий для жертвующего – он ведь уже будет мертв, а последствия пусть разгребают другие. Гораздо сложнее – убивать самому. А потом тащиться по жизни с трупами на своем хребте. Но этот урок Юджи еще предстоит выучить самому – так что на деле Сатору говорит, ощущая, как улыбка окончательно стекает с губ; слыша, как собственный голос обрастает безэмоциональной, нерушимой сталью: – А теперь на секунду перестань быть эгоистом и подумай о том, чего хотел бы сам Мегуми. Это грубо. Это жестоко. Это попросту несправедливо. И это должно быть сказано. В ответ Юджи дергается, хватка пальцев на столешнице разжимается, пока сам он отшатывается. Но, когда Сатору вновь заглядывает в его глаза – то видит там не только ужас и обреченность. Видит разочарование. До сих пор Юджи очевидно продолжал своего сэнсэя идеализировать, считал тем всемогущим и всесильным, каким его называют. Наверняка где-то глубоко внутри думал, что стоит Сатору вернуться – и все тут же станет хорошо, как по чертовому волшебству. Но сейчас Сатору в режиме реального времени может наблюдать за тем, как обрушиваются воздушные замки, возведенные вокруг его образа. А Мегуми бы не разочаровался – мимолетно проносится в голове. Потому что Мегуми и так всегда был в нем разочарован и никаких иллюзий на его счет не имел. Губы вновь растягиваются в улыбке – Сатору рассчитывает, что выходит все же улыбка, а не оскал, – и он псевдо-весело бросает: – Ну, раз этот вопрос решен – самое время перейти к другим. После чего он отворачивается. И уходит. Уходит. Не нужно быть шестиглазым, чтобы знать, как разочарованно и убито смотрит в его удаляющуюся спину Юджи. Однажды Сатору позволил себе слабость. Там, в том самом переулке, где были лишь он сам, Сугуру и давящие им на плечи призраки, сотканные из прошлого и из их ошибок. Тогда Сатору не смог. Не позволил никому ничего сделать с телом Сугуру. Не позволил его уничтожить. Думал – это ведь больше неважно. Сугуру мертв. Мертв. Сатору лично в этом убедился. Сатору лично приложил к этому руку, буквально приложил – после того, как спектакль, сценарий которого написал он сам, был разыгран, как по нотам. Можно ли было хотя бы чертово тело Сугуру оставить в покое? В покое это тело оставил и сам Сатору, за прошедшее время так и не найдя в себе сил узнать, что с ним произошло дальше. Сатору ошибся. Сатору струсил. Сатору позволил себе слабость. И последствия этой слабости догнали его сейчас. Он не допустит той же ошибки снова. Не допустит той же ошибки с Мегуми. – Большая сила… – …большая ответственность? – прерывает Сатору на полуслове и прыскает, не удержавшись. – Что, пересмотрел Человека-паука? Сугуру бросает на него совершенно невпечатленный взгляд, на подначку не ведясь – и Сатору разочарованно фыркает. Ну что за зануда, а! Как с ним вообще можно иметь дело?! Пару секунд Сугуру внимательно на него смотрит, будто раздумывает, достоин ли Сатору продолжения его высокопарных разглагольствований – и тот уже готов закатить глаза и свалить отсюда. Но прежде, чем успевает это сделать – до его ушей наконец доносится: – Большая сила – это одиночество, – произносит Сугуру ничего не выражающим голосом. – Никто не поймет тебя, никто не сможет шагать с тобой наравне. Ты будешь на вершине – но ты будешь один. И там, на вершине, глядя с высоты на весь остальной мир, тебе предстоит решать, что с ним делать. И я надеюсь, что выбор ты сделаешь правильный. Сатору хочется рассмеяться. Хочется иронично зааплодировать. Хочется отпустить идиотскую шутку, высмеивающую ту чушь, которую только что услышал. Ничего из этого он не делает. Лишь смотрит на силуэт Сугуру, теперь глядящего куда-то вдаль – и ощущает, как внутри что-то странно и незнакомо сжимается, вызывая смутное ощущение тревоги. Сатору шестиглазый, сильнейший – о чем ему тревожиться? Когда в голове наконец формулируется вопрос – он уже открывает рот. Но так его и не задает. Что, если я сделаю выбор в пользу того, с кем хочу свое одиночество разделить? Ответ Сатору позже найдет сам. Там. В переулке. Ответ этот будет в бездыханном теле Сугуру рядом и в дыре, зияющей в собственной грудной клетке. У Сатору – тяжесть всего мира на плечах и ответственность за этот мир. Может ли он делать выбор в пользу одного человека против этого мира? Большая сила. Большая ответственность. Все-таки, Человек-паук херни не скажет. Карапуз, едва до коленок достающий, смотрит на него хмурыми взрослыми глазами – и под этим взглядом Сатору, нависающий над ним горой, сам себя карапузом ощущает. Он присаживается на корточки. Ухмыляется. Карапуз все еще не впечатлен. Козырь в рукаве – это удобно. Практично. Козырь, который удалось увести у Зенинов прямиком из-под носа. Да. Всего лишь выгодный козырь – вот кем будет этот мальчишка для Сатору, размышляет он, склоняя голову набок и хихикая. – Я мог бы спрятать тебя в карман. – Попытайтесь, – невозмутимо отвечает мальчишка. Хмурый карапуз с пугающе взрослыми глазами, практически бросающий вызов ему, шестиглазому и всесильному. Хихиканье Сатору перерастает в гогот. Этот мальчишка ничего не значит. Ничего не значит. Ничего. Сатору отстраненно думает о татуировках, исчертивших острые скулы знакомого повзрослевшего лица. Мальчишка ничего не значит. Все просто. Все просто. На вершине мира Сатору – одинок. Об этом его предупреждали. Но никто его не предупредил, что собственное одиночество придется творить своими же руками. Убивая этими руками тех немногих. Кто забирается ему за ребра. Юджи продолжает настаивать. Упрямиться. Строит планы. Ищет лазейки. Сосуд ангела преданно ему в этот помогает – Сатору не сразу ее лицо вспоминает, у него в принципе всегда была так себе память на лица. Чтобы эту память развить, наверное, должно быть хоть чуточку больше не плевать на тех, кто вокруг. Когда же Сатору наконец вспоминает… Что ж, та гончая Мегуми, которая когда-то по приказу своего хозяина эту девочку спасла – тоже теперь мертва. Какова ирония! А ее щенячья привязанность, восторженность, почти благоговение – они настолько очевидны, что попросту смешно. Интересно, Мегуми успел понять, что тут нарисовалась потенциальная предводительница его фан-клуба? Мегуми. Мегуми… Сатору отворачивается от девчонки. Смотрит на Маки. Та тоже в какой-то момент к Юджи присоединилась, пусть и в куда более сдержанной форме. Мол, Мегуми, может, и слабак – но он нам еще пригодится, так что неплохо хотя бы подумать о вариантах его спасения, раз уж у нас есть время. Это – высшая степень признания в устах Маки. Взгляд скользит по ее шрамам. Подробностей случившегося с ней Маки им не рассказывала – но, надо же. Кто бы мог подумать, что именно такой конец ждет клан Зенин? Просто высшая степень иронии. Вот тебе и козырь, Годжо Сатору. Козырь, который ты уже не используешь. Козырь, обратившийся против тебя, пусть и не по собственной воле. – а это уже личная ирония его жизни. Сатору смотрит на этих детей. Столько видели, столько пережили – а все равно остаются детьми. Иногда нет лазеек. Нет вариантов. Но рассмотреть это можно только с вершины – другим такой угол обзора недоступен. Сатору уходит, оставляя их дальше бессмысленные планы обдумывать. Понимая, что рабочий план. Лишь один. Шестиглазому с вершины это отлично видно. Будучи шаманом, Сатору давно и отлично знает, что это такое – купаться в крови и грязи. И его всегда забавляет, когда другие шаманы это отрицают. Когда придумывают благочестивые оправдания своим поступкам, всем жертвам, на которые оказываются готовы пойти. Убить одного – чтобы спасти миллион. Благородно звучит, а? Да нихрена. Иногда Сатору кажется, что, сколько руки не отмывай – а он все равно видит своим шестиглазым зрением кровь, с кончиков пальцев капающую. Капающую. Капающую – и заливающуюся ему в глотку, заставляя задыхаться. Иногда он задается вопросом – чем, в сущности, шаманы отличаются от проклятий? И это – очень опасный вопрос. Вопрос, который может привести его к той тропе, по которой пошел Сугуру. А ведь именно Сугуру когда-то научил его ценности жизни – любой, шаманов и не-шаманов. Научил тому, что каждый жизни достоин. Научил. Чтобы потом собственные уроки забыть. И все же – с презрением он стал относиться лишь к не-шаманам, лишь их хотел истребить. И Сатору все еще не может понять – Сугуру осознанно был так слеп? Специально не видел того, что было у него перед носом? Ведь шаманы ничем от не-шаманов не отличаются. Силы чуть больше – но это все только усугубляет. Потому что шаманское себялюбие лишь возносит до небес. Лишь дает карт-бланш на то, чтобы придумывать оправдания крови на своих руках, грязи на своих внутренностях. Может, Сугуру отказывался замечать – потому что тогда пришлось бы признать. Он ведь и сам такой же. Он и сам – просто макака, достойная лишь виселицы. И Сатору. Он тоже такой. Сатору. Который готов был пожертвовать жизнью улыбчивого смешливого мальчишки, когда в него вселилась тысячелетняя мразь. Сатору. Который готов сейчас пожертвовать жизнью мальчишки, знакомого ему с тех пор, как тот едва до коленок доставал – и смотрел хмурыми взрослыми глазами, заставляя чувствовать себя несмышленышем. А все ради того. Чтобы эту тысячелетнюю мразь убить. Убить одного – чтобы спасти миллионы. Выжечь себе сердце. Ради безликих миллионов, которые даже спасибо не скажут. Чем шаманы отличаются от проклятий? Красивыми оправданиями, которые припрятаны у них в кармане для собственных зверств. Чем шаманы отличаются от проклятий? …ничем. Время течет. Течет. И течет. Не спрашивая разрешения, не дожидаясь согласия. Юджи продолжает строить планы по спасению Мегуми, находя поддержку в Маки, в сосуде Ангела, в других. Забавные. Время течет. Бесконечность дней – как один миг. Один миг – как бесконечность космоса. Иногда Сатору кажется, что он застрял навсегда там, в том переулке. В том мгновении, когда его рука отобрала жизнь того, к кому сильнее всего тянулся кусок плоти за ребрами. К тому, из-за кого этот кусок плоти из грудной клетки вырвало, оставив зияющую дыру. Иногда Сатору почти жалеет, что не застрял навсегда там, в том переулке, в том мгновении. В той бесконечности. Потому что тогда ему не пришлось бы больше принимать те решения, которые кто-то принять должен. Потому что тогда ему не пришлось бы взваливать еще больше трупов на свой хребет, заставляя его надломиться. Потому что тогда. Ему не пришлось бы принимать чужие жертвы там, где хочется жертвовать самому. Время течет. Планы Юджи рассыпаются пеплом – очевидное решение давно принято. Время течет. Сатору вновь оказывается в точке невозврата. Сейчас Сатору почти жалеет, что не застрял навсегда в печати тюремных владений. …или не почти. Видеть оскал Сукуны на лице Мегуми – сюрреально, неправильно, попросту дико. Множество сценариев мог бы продумать мозг Сатору, работающий больше, чем на максимуме – вот только среди них не нашлось бы такого. Но это неважно. С вершины видно лучше. И Сатору знает, что должен сделать. Хладнокровно. Расчетливо. У шестиглазого и сильнейшего нет права на слабость. Нет права на эмоции, потому что эмоции – слабость. – Неужели, совсем не хочешь сохранить это личико, которым я сейчас красуюсь? – цокает языком Сукуна с притворным осуждением. – Надо же. И где эта ваша хваленная любовь? Любовь. Любовь. любовьлюбовьлюбовь В голове – эхо, которое Сатору отодвигает на задворки, от которого отрешается. Он растягивает губы в улыбке – атрофированные лицевые мышцы ничего не чувствуют. Атрофированная сердечная мышца. Ничего не чувствует. – Сколько не трепись, а сражаться со мной тебе все равно придется, – весело выдает Сатору. И бросается вперед. На мальчишку с хмурыми глазами и взрослым взглядом. На мальчишку. Который никогда и ничего не должен был значить. Никогда. И. Ничего. Дыхание замирает в грудной клетке. Сердце останавливает бег. А в следующую секунду заходится галопом – и Сатору едва не рычит на него разочарованно, сжимая ладонь к грудной клетке в попытке утихомирить. Успокойся уже, дурное! Разбудишь еще. Но Мегуми, утыкающийся носом ему в плечо – продолжает посапывать, совершенно вымотанный. Что-то внутри Сатору тает, как мороженое, которое он сегодня проебал, уронив, а потом выклянчил у Мегуми его порцию. Хочется начать ворковать и громогласно умиляться – но тогда ведь точно разбудит, так что приходится кусать язык и внутреннюю сторону щеки в попытке себя сдержать. А то невиданное же дело: Мегуми – и уснул! Да еще у него на плече! Такой момент никак нельзя испортить. Поэтому Сатору заставляет себя тихонько сидеть, даже дыша через раз, совершенно моментом завороженный – но затем его внимание привлекает какой-то приглушенный щелчок. И Сатору вскидывает взгляд. Чтобы увидеть перед собой беззвучно хихикающую Цумики, которая щелкнула их на фотоаппарат. Ощущая, как внутри него что-то загорается, а сердце опять сбивается с ритма, Сатору принимается одними губами и жестикуляцией одной руки – на второй лежит Мегуми – объяснять, что тоже себе эту фотку хочет. Цумики пару секунд тормозит – но затем в ее глазах загорается осознание, и она понятливо кивает. После этого на несколько минут они успокаиваются. Так и оставшись стоять на прежнем месте, Цумики смотрит на Мегуми – Сатору замечает это краем глаза, пока собственное внимание тоже к нему приковано. Все-таки, невиданное это зрелище – чтобы вечно напряженный, настороженный Мегуми вдруг сопел и пускал на рубашку Сатору слюни. Ну, ладно, слюни он не пускает – а жаль! Так бы Сатору ему это до конца жизни припоминал. Хотя здесь он может и чуть-чуть приврать… Но затем до Сатору вдруг доносится глухой голос Цумики – и он вновь переводит на нее взгляд, недоуменно моргая; настолько на Мегуми сконцентрировался, что успел забыть – она все еще здесь. И это – шестиглазый. Хах. Смешно. – Знаете, а ведь он очень вас уважает и куда угодно за вами пойдет, – тихо-тихо, на грани слышимости произносит Цумики, и у Сатору непроизвольно брови вверх взлетают недоверчиво. Потому что – серьезно? Цумики ничего не путает? Точно о своем вечно хмуром брате говорит, который, очевидно, едва Сатору на дух выносит? Видимо, заметив выражение лица Сатору – взгляд его все же скрыт очками, – Цумики беззвучно хмыкает и добавляет: – Он никогда вслух этого не признает, но я знаю его, поэтому вижу. Наступает тишина. Думая, что Цумики на этом закончила, Сатору опять смотрит на Мегуми, все также сопящего – и в грудной клетке странно саднит. Такое случается все чаще рядом с этим несносным ребенком. И тут до его ушей вдруг доносится едва слышный, но твердый шепот: – Так что оправдайте эту верность и не предайте его, Годжо-сэнсэй. Когда Сатору вновь поднимает взгляд на Цумики – она, всегда мягкая и улыбчивая, сверлит его глазами такими же твердыми, как и ее голос. В горле застревает ком – стальной балкой не протолкнуть. Сатору вглядывается в Мегуми – спящего. Непривычно расслабленного. Жмущегося к плечу с той доверительностью, которую никогда не выкажет бодрствующим. Но и сейчас все еще хмурящегося. Есть ли способ заставить Мегуми хоть иногда себя отпускать, если он отказывается делать это даже во сне? Ответа у Сатору нет. В грудной клетке саднит уже откровенно болезненно – приходиться стиснуть зубы крепче, игнорируя. Всего лишь козырь, – напоминает он себе. Всего лишь козырь. Всего лишь. Не предайте его. Не предайте его. Не предайте… …убить его – это предать его? Руки Мегуми убили Цумики. Винит ли он себя где-то там, глубоко в собственной голове? Поэтому ли сдался, отдав полный контроль над телом Сукуне, едва ли не впервые в жизни отказавшись от борьбы? Или самого факта ее смерти уже более, чем достаточно, чтобы – сломать? Сатору знает, что достаточно. Он сам внутри – пропущенное через мясорубку месиво, закованное в гниль масок и фальшь улыбок. И если Сатору хоть что-то знает о Мегуми – то скажет, что да, он стал бы себя винить. Даже если ни в чем на самом деле не виноват. А вопрос на самом деле в том. Осталось ли от Мегуми еще хоть что-то, что может себя винить? Считает ли он смерть Цумики – предательством? И кто на самом деле предатель? Винит ли Мегуми его, Сатору? За то, что не был рядом и не спас? За то, сколько раз до этого подводил снова и снова? Год за годом? Должен винить. Но это неважно. Неважно. На вершине – одиноко. А мальчишка никогда и ничего не должен был значить. Иногда Сатору думает – лучше бы он так и не узнал, что такое любовь. Лучше бы Сугуру так ничего и не значил. Лучше бы так ничего и не значил… …Мегуми. Оскал на лице Мегуми – Мегуми не принадлежит. Это помогает. Напоминает, кто на самом деле перед Сатору. – Знал бы, что они скоро выпустят тебя – может, не тратил бы попусту время на сестру Фушигуро. Просто убил бы тебя. Это тоже достаточно его сломало бы, – ехидничает Сукуна. И Сатору невпечатленно вздергивает бровь – интересно, от кого он перенял этот жест? От Сугуру – или все же от Мегуми? – Опять недооцениваешь того, в чьем теле находишься? – Если бы недооценивал – вообще убийство его сестры не рассматривал бы, как необходимое, – парирует Сукуна. – А вот ты, Годжо? Настолько недооцениваешь, что легко списал его со счетов, даже не пытаясь спасти? Ах. Сердце Фушигиуро было бы разбито! Если бы еще было, что разбивать. И Сукуна смеется. Смеется. Смеется абсолютно чуждым этому телу, этому голосу, этим глазами смехом. Сатору думает о Сугуру, чье тело забрала себе какая-то мразь. О том, что ему нужно наконец до Сугуру добраться – и подарить покой, который тот заслужил. Или не заслужил – но Сатору все равно ему этот покой даст. Всунет гребаный покой в глотку насильно. И Сатору, которому надоели разговоры – атакует. Все, что он может сделать для Мегуми. Подарить ему тот же покой. Сатору не думает об этом. Не думает. Не думает. Нет смысла размышлять обо всяких «если бы» – это дорога, ведущая вникуда. Потому что не существует никаких «если бы» – существует только здесь и сейчас. Только последствия собственных и чужих решений, с которыми нужно разбираться. И все-таки. Если бы. Если бы тогда, встретив хмурого карапуза со взрослыми глазами и острым языком – Сатору не решил бы припрятать его в качестве козыря; не решил бы использовать его, как расчетливый ублюдок, которым и является. Если бы дал ему новую жизнь. Новое имя. Отправил бы куда-то на другой конец света вместе с сестрой. Подальше от Зенинов, от проклятий, от сражений и крови, от грязи, от пальцев тысячелетней мрази, которая однажды восстанет. Могло бы тогда все быть иначе? Могли бы они не оказаться здесь и сейчас, в этой точке, где Мегуми расплачивается за чужие решения? За чужие ошибки. Если бы… Если бы в жизни Фушигуро Мегуми не было Годжо Сатору. Был бы у этого хмурого карапуза со взрослыми глазами шанс вырасти счастливым? Был бы у этого хмурого карапуза шанс… …вырасти? Потому что пятнадцать – это не вырос. Потому что пятнадцать – это катастрофически мало. Потому что пятнадцать – это еще только самое начало; оно не должно становиться концом. Если бы у Сатору был шанс. Он сказал бы то, на что так и не нашел то ли времени, то ли слов, то ли смелости. Не нашел – за больше десяти лет знакомства. Я горжусь тобой. Так горжусь тобой. Горжусь тобой. Горжусь. Горжусь… …но никаких «если бы» не существует – так что Сатору о них не думает. Есть только здесь и сейчас. Есть только тысячелетняя тварь в теле пятнадцатилетнего ребенка. Есть только он сам, которому с этой тварью предстоит разобраться. Все просто. Сатору понимает не сразу. Понимает по тому, что движения Сукуны становятся более заторможенными. Понимает по тому, что Сукуна начинает чаще мазать. Понимает, когда Сукуна вдруг резко останавливается. И разочарованно взрыкивает прежде, чем продолжить движение. Сатору думал – Мегуми уже мертв. Погребен так глубоко внутри собственного сознания, что – не достать. Думал – убить его. Это подарить ему такой же покой, как и уже мертвому Сугуру. Сатору понимает. Он ничем не отличается от других шаманов. У него в кармане – такая же пачка оправданий для своей гнили. Для крови на своих руках. И в тот момент, когда Сатору осознает, что Мегуми на самом деле не мертв, что Мегуми на самом деле не сдался; что Мегуми здесь и сейчас противостоит Сукуне в собственном теле. В тот момент, когда шестиглазый может воочию увидеть борьбу там, внутри… Это ничего не меняет. Не может ничего поменять. Сатору продолжает сражаться – с той же отдачей, хладнокровием, равнодушием. Сатору продолжает сражаться. Мегуми хмурится. Мегуми хмыкает. Мегуми хмурится. Мегуми ворчит. Мегуми хмурится. Хмурится. Хмурится… …Мегуми улыбается. Сатору не думает о том, что никогда больше этой редкой и ценной улыбки не увидит. – Кажется, Фушигуро верит в тебя больше, чем ты в него, – скалится Сукуна, когда его движение в очередной раз выбивается из ритма. А Сатору задается вопросом, кто из них двоих на самом деле здесь монстр. Тысячелетнее проклятие. Или сам Сатору. Шестиглазый. Всесильный. Мальчишка ничего не значит. Ничего. С лица Мегуми на Сатору смотрят глаза – глаза Сукуны; кроваво-алые, обозленные, яростные и мрачные. С лица Мегуми на Сатору смотрят глаза. Глаза Мегуми. Смесь ужаса. Силы. И решительности. – Убейте меня. Все было просто, пока Сатору смотрел в лицо Мегуми – и видел там лишь Сукуну. Видел там цель, для достижения которой – любые средства, любые трупы. Убить одного – чтобы спасти миллионы. Когда Мегуми перехватывает контроль над собственным телом. Все перестает быть просто. Сатору вздрагивает. Вздрагивает мир. Вздрагивает вселенная. Вздрагивает вершина, с которой лавиной – всемогущество шестиглазого. Вселенная падает. Сатору стоит. Убейте меня. Убейте меня. Убейте меня. Когда ты шестиглазый и всесильный, на твоих плечах – ответственность за весь мир, хочешь этого или нет. Когда ты сражаешься с кровожадными мразями. Ты сам становишься кровожадной мразью. Взгляд Мегуми – ужас. Но уверенность и непоколебимость. Он знает, что Сатору должен сделать – точно так же, как это знает сам Сатору. И лишь пытается упростить ему задачу. Не зная, как пиздецки сильно ее усложняет. Когда Сатору открывает глаза – по сетчатке бьет светом, образами, всем окружающим его миром, как топором. Требуется пара секунд, чтобы проморгаться. Чтобы понять, где он, что он. Чтобы понять… В поле зрения попадает Мегуми – его совершенно невпечатленное, невозмутимое лицо. Тогда наконец доходит – Сатору уснул на его плече. Он морщится. Вот еблан, а! Сатору говорил себе, что продолжает возвращаться в квартиру Фушигуро исключительно ради Мегуми. Теперь, когда Цумики в коме – за ним ведь совершенно некому присмотреть, а поручать такую сложную и важную миссию самому Мегуми заведомо проигрышный вариант. Поэтому – Сатору возвращается снова и снова. Раз за разом. Сыплет ебланскими шутками. Искрит фальшивыми улыбками. Пытается игнорировать тот факт, что Мегуми, который обычно ворчал бы, прогонял бы, хмурился бы, прошибал бы насквозь ледяными взглядами – только плечами равнодушно пожимает и весь идиотизм Сатору попросту мимо пропускает. Пытается игнорировать тот факт, что взгляд Мегуми – слишком уж пристальный, слишком понимающий. Ведь этого не может быть. Мегуми не может знать. Не может видеть зияющую дыру в грудной клетке Сатору, все содержимое которой осталось там, в переулке, рядом с… Рядом. Мегуми не может знать – но, кажется, он делает что-то куда более ужасное, чем абсолютное знание. Он чувствует. Он на уровне инстинктов, на уровне чуйки ощущает, что с Сатору все пиздецки не в порядке; что там, за улыбками-шутками – пепел и разруха. И так не должно быть. Это неправильно. Неправильно. Если Сатору будет с собой хоть немного, блядь, честен – то признает, что продолжает возвращаться в квартиру Фушигуро, возвращаться к Мегуми, ради самого себя. Потому что вот настолько он эгоцентричный ублюдок. Потому что на вершине – одиноко. И это одиночество дерет глотку. И так нельзя – нельзя переваливать свою разруху на плечи ребенка. Нельзя, даже если Мегуми – единственный, чью компанию Сатору способен выносить. Нельзя, когда этот ребенок сам-то недавно практически потерял сестру – самого родного для себя человека. Нельзя. Сатору продолжает возвращаться. А теперь – вот, еще и на плече засыпает. И когда только они успели поменяться? Когда только плечо этого ребенка стало достаточно широким и крепким, чтобы теперь Сатору на нем засыпал, а не наоборот? Он уже хочет извиниться – правда, для начала пески из глотки выхаркать бы, а то словам там места не находится. Но Мегуми опережает его – говорит сам максимально отрешенно, вновь утыкаясь взглядом в книгу на своих коленях: – Вы все еще выглядите так, будто сейчас упадете замертво. Спите дальше. Не хочу разбираться потом с трупом. Сатору моргает. И коротко фыркает ему в плечо. Что-то там, посреди дыры в грудной клетке Сатору – вздрагивает. Сжимается. И принимается мелко-мелко, едва уловимо и болезненно пульсировать. Сатору выдыхает. Сатору утыкается носом в плечо Мегуми – и вновь засыпает. Сатору знал, что там, в переулке, оставил кусок плоти, вырванной вместе с ребрами, вместе с сердечной мышцей. Чего он не знал. Так это того, что в зияющей дыре на месте грудной клетки еще сохранился крохотный осколок. Не знал, что найдется кто-то, кто этот осколок отыщет. И, сам того не понимая. Не желая. Заставит его опять пульсировать – через боль, ужас и отрицание. Сатору не хотел думать о том, кому этот осколок принадлежит. Из-за кого он в зияющей дыре сохранился. Не хотел думать о ребенке. Который все еще заставлял его искалеченное сердце биться. Мегуми всегда был упрямым, невозможным паршивцем. В первый раз Сугуру расплатился за собственный выбор и собственные поступки. Во второй раз Сугуру расплатится за слабость Сатору. Но за что придется расплачиваться Мегуми? За что, блядь?! Убейте меня. Осколок сердца в грудной клетке Сатору – пеплом. Сатору – не всесильный. Не бог. Он – всего лишь оружие. Плохо, что Сатору понял это слишком поздно. Хорошо, что оружию сердце не нужно. Хорошо, что живому трупу сердце не нужно. Убейте меня. Полный ужаса – но решительный, уверенный взгляд слишком взрослых глаз. И ужас в них – совсем не от страха умереть. Ужас. От страха того. Что останется в живых. Рука Сатору не дрожит. Его рука не дрожит, когда делает то, что должна. Его рука не дрожит, когда подхватывает безжизненное тело. Его рука не дрожит, прижимая это тело к дыре в грудной клетке. Тогда, в переулке. Его рука тоже не дрожала. Его рука. Не дрожит. Сатору это ненавидит. Плечи шестиглазого должны выдержать вес мира. На собственную боль сил ему не отведено. Прости меня, Мегуми. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. Прости меня. простипростипростипростипростипростипростипростипростипрос… Никогда меня не прощай. Рука Сатору не дрожит, когда он развеивает пепел – Сугуру и Мегуми. Когда он смотрит этому пеплу вслед. Он говорил себе, что не позволит больше ни одной мрази их использовать. Он говорил себе, что не допустит снова ту же ошибку, что и тогда, в переулке. Он ее не допускает. Лишь на секунду прикрывает глаза. Лишь на секунду разрешает себе слабость. Дождитесь меня. В грудной клетке – пепельная тишина и абсолютная пустота. Там – зияющая дыра. И никаких больше осколков. Сатору – монстр. С пальцев этого монстра стекает кровь лучших, которые однажды посмотрели на него чужими глазами. Он надеется, что в конце концов найдется тот, кто этого монстра прикончит. На вершине всегда одиноко. …Сатору ждет, когда его с вершины сбросят.