Не верь, не бойся, не проси

Харлин Говорят, у большинства омег это заложено на генетическим уровне. Стоит им только-только выбраться из пелёнок, осознать, какие они милашки, и как на них реагируют альфы, если найти к последним правильный подход, мозг начинает работать в определённом направлении. Намного раньше, чем в альфах, в омегах просыпается сентиментальность и романтичность. С самого раннего детства они начинают мечтать о свадьбе и семейной жизни, отыгрывая своё будущее в повседневных забавах. Пока альфы носятся по игровым площадкам, представляя себя владельцами корпораций, заводов, яхт и частных самолётов, омеги обнимают пупсиков, кормят своих ненастоящих детишек волшебным варевом из листьев и песка, а сами предаются мечтам не о карьере, а об обязательном белом фраке и арках роз, через которые будут проходить рука об руку со своим избранником. Лучшим альфой на свете, разумеется. Этому знаменательному событию будет предшествовать долгий, страстный, наполненный нежностью и взаимным обожанием, роман, в ходе которого оба обязательно придут к единому заключению: они созданы друг для друга. Человек, что находится рядом в данный момент, несомненно, лучший, и никого прекраснее никогда не будет. А, значит, нужно брать быка за рога, альфу за руку, хотя, лучше, конечно, сразу за член, и тащить под венец. Лучше — по ряду причин. Так устроена природа. Альфы к бракам относятся настороженно, а потому, в большинстве своём, избегают его, как огня. В отличие от романтично настроенных омег, нежно и трепетно лелеющих мечты о самом светлом и счастливом дне своей жизни, когда два любящих сердца, наконец, соединятся, альфы браки считают пережитком прошлого, не только не укрепляющим отношения, но и действующим на них крайне негативно. Разрушительно. Там, где начинается брак и бытовуха, заканчивается любовь. Альфы находят множество аргументов, пытаясь доказать, что браки давно устарели, и вступают в них лишь закоренелые консерваторы, но ты-то, крошка, совсем не такой. Я от тебя подобного не ожидал. Если схватить их за руку, они вполне могут вырваться из захвата. Есть за член, то есть варианты. Осознание собственной привлекательности благополучно прошло мимо меня, но это вовсе не означает, что всё омежье так же ускользнуло от невостребованного среди альф создания. Мечтать о белом фраке и арках из цветов мне никто не мог запретить, а потому моя фантазия летела далеко вперёд. Я наблюдал за играми сверстников, давясь обидой и завистью, когда им приносили конфетки, ящериц и вытащенные из чужого палисадника, изрядно помятые цветы, но особенно обидно становилось в моменты, когда им на пальцы надевали импровизированные — в детстве заниматься самообманом куда проще, чем в более сознательном возрасте, — кольца, наскоро скрученные из конфетных фантиков или же из фольги, которую юные омеги вытаскивали из кухонь своих родителей. Я много раз становился свидетелем на таких сомнительных свадьбах, но никогда не фигурировал на них в роли потенциального супруга. К моменту, когда мне и моим одноклассникам исполнилось десять лет, Конни Халлидей успел побывать замужем пять раз, а я так и остался невостребованным чмом, которое ни один альфа не попытался ни схватить за задницу, ни поцеловать. К своим двенадцати Конрад уже прекрасно знал, что поцелуи могут быть не только в щёку и не только целомудренными, а потому на переменах собирал вокруг себя множество восторженных, менее популярных омег, готовых слушать советы и набираться житейской мудрости в школьных туалетах. В день влюблённых он получал больше всех роз и записочек с признаниями, которые демонстративно швырял в мусорку, говоря, что ни одно из посланий не произвело на него впечатления, значит, внимания не стоят и время на них тратить он не станет. К своим восемнадцати Конрад превратился в шикарного омегу, великолепно крутившего сальто во время выступлений школьной группы поддержки, притягивающего к себе десятки и сотни взглядов, где бы не появился, и, традиционно, встречавшегося с одним из самых популярных альф в школе. Он будто шагнул к нам с экрана телевизора, по которому крутили очередной подростковый фильм без особого смысла. Он выглядел, как типичный персонаж того самого фильма. Копна светлых волос, собранных в высокий хвост, дорогие шмотки, которые сидели на нём восхитительно, подчёркивая природную красоту, не то, что в случае со мной. Он катался на своей машине — тонированный джип, как у ВИП-персоны, — устраивал роскошные вечеринки, и, кажется, именно в его доме были сделаны те самые снимки, после повсеместного распространения которых я превратился из мыши в «мокрую суку», которую не пытался задеть только ленивый. На его руку и сердце всегда находилось множество претендентов, в то время как мои и без того призрачные надежды с каждым днём таяли всё сильнее. Папа к браку всегда относился с долей здорового скепсиса, не уставая повторять, что для этого много ума не надо. При желании выскочить замуж может любой. Но стоит ли оно того? Когда я спрашивал Треннта о том, какой была его свадьба, он всегда отмахивался и отвечал коротко. Не стоящей внимания. Став старше и узнав определённые нюансы, значительно менявшие события тех лет, буквально ставившие их с ног на голову, понял, почему меня не травили сладкими легендами о самом счастливом дне в жизни. Папина свадьба была скоропалительной, не особо продуманной и совершенно не торжественной. Брак-формальность, ещё одна попытка замести следы. Первый попавшийся костюм, а не тщательно подобранный фрак. Пиджак, который сошёлся бы на животе глубоко беременного омеги, свободные брюки, букет, купленный по дороге в цветочном магазине. Как и костюм. Первый попавшийся. Обмен простенькими кольцами и лживые клятвы, произнесённые на одном дыхании. Никакого таинства, никакой сказки. Всё максимально приземлённо. Так, что зацепиться не за что, вспоминать нечего. Моя собственная свадьба с Артертоном — никогда не устану повторять, что это одна из самых больших ошибок, когда-либо мной совершённых, — пополнила ряд безликих бракосочетаний. Дешёвый букет, потные и холодные ладони Эндрю, от прикосновения которых хотелось избавиться, пиджак, что снова не сидел на мне, а болтался, как на палке. Для меня всё проходило, как в тумане. Я сам не до конца понимал, зачем связываю себя определёнными узами с этим человеком. Ещё и добровольно, по собственной инициативе. Мозг отчаянно противился происходящему. Меня несколько раз посещала мысль о побеге, но я продолжал упорно двигаться вперёд, чтобы дать клятвы перед крылатыми статуями и людьми. Клятвы, не принесшие ни мне, ни моему новоиспечённому мужу счастья. Быть может, в тот миг мне стоило прислушаться к интуиции и всё-таки повторить действия Джулиана Робертса из фильма о сбежавшем женихе? Может, тогда семейная жизнь не оставила бы на память о себе столько неприятных моментов, к которым я иногда возвращаюсь и сейчас, спустя приличное количество времени? Брак с ним — ошибка молодости, которую я обещаю себе не повторять никогда и ни за что. До тех пор, пока не буду уверен на сто процентов, что реально хочу замуж. Только когда это случится, я вновь рискну и поставлю всё на карту. И вот теперь это случается. В точности, как и в первый раз, именно я выступаю в качестве инициатора, подталкивающего свою нерешительную вторую половину к созданию семьи, и, очертя голову, бросаюсь в подготовку к столь важному и знаменательному событию наших жизней, как в глубокий, тёмный омут. Эмоции, при этом накрывающие, максимально несопоставимы с тем, то приходилось испытывать прежде. Потому как, если во время подготовки к браку с Артертоном, меня потряхивало от мыслей об ошибочности принятого решения, то теперь — от волнения. Впереди у меня достаточно времени на подготовку, в помощниках — лучший организатор свадеб Чикаго, в голове — множество идей о том, как должно пройти торжественное мероприятие, и всё равно, каждый день моей жизни проходит в мыслях о том, как сделать это событие идеальным. Не только для меня, который, кажется, будет счастлив от одного только факта, но и для Гиллиана, который к свадебным торжествам относится без особого фанатизма и энтузиазма. Для него они больше формальность, для меня — мечты о сказке, в которой хочется оказаться вместе с любимым человеком. Когда речь заходит о церемонии бракосочетания, я неизменно оказываюсь в тупике. В голове то слишком много мыслей, то вообще ни одной. Перебираю их, пытаясь понять, какой из вариантов подойдёт нам лучше всего, но потом нахожу ворох аргументов в пользу того, что от подобного сценария лучше отказаться. Я думаю о спонтанной свадьбе. Чуть ли не тайной, когда о случившемся большинство узнаёт постфактум, и обручальные кольца, красующиеся на пальцах обоих супругов, удивляют всех окружающих. Только мы, пара свидетелей и священник, перед которым мы произносим клятвы любви и верности. Рассматриваю вариант о том, чтобы устроить церемонию бракосочетания там же, где было сделано предложение, чтобы Сэнт-Кэрил прочно ассоциировался для нас обоих не с городскими легендами, а с нашей историей любви, казавшейся такой сомнительной в самом начале, нереальной, невозможной и бесконечно обречённой, а в итоге оказавшейся упоительно сладкой. Во время повторного визита в Спрингфилд мы снова оказываемся на территории заброшенной церкви. Намеренно едем туда. Смотрим на окончательно увядшие, высохшие цветы, украсив помещение которыми, я делал Гиллиану предложение. Рассматриваем церквушку при свете дня, так же, как и в первый раз, поднимаемся на второй этаж, внимательно, с интересом рассматривая фрески, изображающие сюжеты из священных книг. Стоя там, на втором этаже, в лучах яркого солнца, бликующих на разноцветном стекле, мы обмениваемся кольцами. Неофициально, не в присутствии служителя культа. У нас нет свидетелей происходящего, кроме нас самих, но именно в этот момент ловлю себя на мысли, что мне совсем не нужен и не важен размах торжества. Чтобы быть счастливым, достаточно просто находиться рядом с Гиллианом, просто смотреть на него, разговаривать с ним, слушать его голос, звучащий немного приглушённо и чуть хрипло, когда он утыкается носом мне в шею и шепчет о том, как сильно меня любит, и как безумно, несказанно ему повезло однажды меня встретить. Из его уст подобные слова звучат непривычно сентиментально, как будто бы кто-то другой озвучивает эти мысли. — Кто ты? И куда ты дел настоящего Гиллиана? — спрашиваю со смехом. — Быть может, для тебя настоящий я именно такой. Только для тебя, Харлин, — замечает, обнимая за пояс, прижимаясь грудью к спине и покрывая шею невесомыми поцелуями. Меня окутывает лёгким облаком его феромонов. Прикрываю глаза и тону в этом ощущении, желая продлить данный миг, как можно дольше. Запомнить его, пропитаться им. Думать о том, что наша новая жизнь начинается именно с этого момента, такого тёплого и приятного. Мы прилетаем в Спрингфилд по делам. Важным и неотложным. Нисколько не удивительным, но ожидаемым. Митчелл Тозиер официально вступает в должность губернатора. Торжественная церемония должна состояться со дня на день, но уже сейчас он принимает поздравления. Мэр Спрингфилда поздравляет его одним из первых. То ли действительно восхищается и выражает почтение, то ли старательно продолжает вести двойную игру, оплетая Митчелла своей паутиной. В любом случае, он выбором народа не разочарован, а более чем доволен. Светится будто новогодняя гирлянда, рассказывая направо и налево о том, что и он, и вся республиканская партия, конечно же, поддерживала именно этого кандидата, а потому сейчас они все счастливы узнать, что люди сделали правильный выбор и поставили на того, кто приведёт штат к расцвету вместо привычного уже угасания. Мы с Гиллианом тоже присутствуем на церемонии вступления Митчелла в должность. Торжественное, напыщенное мероприятие, к которому Тозиер готовится со всей ответственностью, самостоятельно сочиняя речь, которую планирует толкать с трибуны, и, в последний раз в рамках нашего сотрудничества — хотя, жизнь непредсказуемая, а потому я бы не зарекался, — подсовывает её мне на одобрение, чтобы подкорректировал, где нужно, нашёл слабые стороны и исправил их. Очередная демонстрация характера. В ходе внесения правок мы спорим много и часто, бодаясь чуть ли не до самого утра, но, в итоге, находим идеальный баланс, который удовлетворяет обоих. В конце концов, я даже удостаиваюсь объятий от Тозиера и слов благодарности. — Спасибо, — говорит, похлопывая меня по спине. — Не слишком приятно это признавать, но без тебя многое было бы в разы сложнее. Не думаю, что сумел бы добиться именно такого результата, если бы действовал в одиночку. — И тебе тоже спасибо, — отвечаю, не давая пояснений. Он сам понимает, о чём и к чему, без дополнительных ремарок, без уточнений и ненужного обсасывания по сотому кругу. Мы оба не наивные дети, а потому прекрасно понимаем, что он вполне мог пойти по стопам своего легендарного отца, повторив его путь от начала и до конца. Оба знаем, что всё это было в его власти, но, в конечном итоге, он не копирует чужие действия от и до. Не хватается за призрачные надежды до последнего, не впадает в дикую ярость, осознав, что определённой его мечте не суждено стать реальностью. Он отпускает Гиллиана, а не пытается привязать к себе насильно, продавить и сломать. Это дорогого стоит, и, признаю, неслабо удивляет. Впрочем, как и определённые слова, сказанные наедине: — Сделай его счастливым, Морган. — Иначе большой и страшный доминантный альфа примчится и отберёт его у меня? — хмыкаю. — Страшный? — Ты же понимаешь, что речь не о внешности. Прикрывает глаза, усмехается едва различимо. — Не теряю надежды на то, что однажды он одумается. Придёт ко мне, а я, как и прежде, буду ждать его. Но я же знаю, что этого не случится, потому... — А как же ваш общий принцип? — Который из них? — Никогда и никого ни о чём не просить. — Это тот случай, когда я готов сделать исключение, — откликается беззаботно. — Потому действительно прошу. Отряхивает невидимую пыль с рукавов пиджака, поправляет значок в виде флага Соединённых Штатов, приколотый к лацкану пиджака. Митчелл Тозиер вступает в новую жизнь, в новом качестве. Не теневой король Чикаго. Вернее, уже не только он, но и губернатор, несущий ответственность за судьбу целого штата, за жизни всех тех людей, что доверились ему и проголосовали, купившись на обещания, которые он щедро раздавал в ходе своей предвыборной кампании, за которыми стоял не только он, но и я. Так что, пожалуй, на мне тоже лежит часть ответственности. И я надеюсь, что почти сорокалетний — без малого — ребёнок всё это понимает, потому распоряжаться своими игрушками будет бережно, обращаясь с ними заботливо, а не круша и ломая всё вокруг, в угоду своим амбициям и чрезмерно завышенным ожиданиям. * Мы возвращаемся из Спрингфилда с уже произнесёнными, пусть и наедине, брачными клятвами и осознанием, что подготовка к свадьбе — настоящей, пышной, королевской, чтоб её, — почти не сдвинулась с места. Всё, чем мы были поглощены крайние несколько месяцев жизни — это поиски Россетти, расправа над ним и стремление усадить Митчелла в кресло губернатора. Сейчас, когда наша программа минимум выполнена, можно с уверенностью браться за то, что мы оба считаем максимумом. Возможно, согласятся с нами немногие, но тут уж, у кого как расставлены приоритеты. И если мне вполне хватило бы тихой, камерной церемонии — сказки — это ведь не всегда про обязательную жизнь во дворце и бесконечную роскошь, — то Гиллиан искренне считает, что наша свадьба должна стать светским событием года. Странное желание, если принять во внимание его нелюбовь к излишней демонстрации своего благосостояния, и откровенную ненависть к повышенному вниманию журналистов, а здесь более, чем очевидно, что они начнут наперебой голосить о том, что помощник Тозиера в условиях кризиса сорит деньгами направо и налево. На языке крутится колкая фраза, а не покусал ли его Митчелл, заразив стремлением к роскоши, но в нашем случае это всё звучит крайне двусмысленно, и я так ничего и не говорю. Прекрасно понимая, что дело вовсе не в Митчелле, не в том, что Гиллиан внезапно пересмотрел отношение к жизни и решил следовать примеру своего нанимателя. Скорее в том, что он отчаянно хочет, чтобы этот день запомнился мне, как один из самых ярких, самых роскошных, самых счастливых в нашей жизни. Чтобы задал настроение нашей дальнейшей совместной жизни, а потому не придираюсь к его действиям, но с волнением и замиранием сердца смотрю на дату в календаре, что становится с каждым днём всё ближе и ближе. Только кажется, что время тянется медленно. На самом деле, оно идёт так быстро, что ты даже толком отследить этот ход не в состоянии. Летит стремительно, не желая замедляться и притормаживать ни на мгновение. И чем старше ты становишься, тем стремительнее этот бег и этот полёт. Мне исполняется тридцать один, и в этот день Гиллиан делает ответное предложение, несмотря на то что уже получил согласие там, в стенах заброшенной церкви. Предварительно заручается поддержкой и отцовским благословением у Хэнка, не говоря мне об этом. Я узнаю об их разговоре много позже. В тот момент, когда Гиллиан просит моей руки, не стоя передо мной на коленях, но протягивая закрытую раковину и предлагая открыть её. Мы улетаем на несколько дней из Чикаго. Принимаем участие в регате. Не ради победы, а исключительно ради веселья. А после — просто наслаждаемся отдыхом на яхте. Эта яхта — свадебный подарок господина губернатора, искренне считающего, что путешествие, некогда им организованное, способствовало нашему с Гилом сближению. Мы оба продолжаем хранить молчание, не подтверждая правдивость его догадок, но и не отрицая. Молчание, как известно, знак согласия, а потому он сильнее прежнего убеждается в своей правоте, но не отпускает никаких язвительных комментариев о лживых омегах, державших его за дурака, неспособного видеть дальше собственного носа. Спонтанный отдых. Несколько дней, посвящённых только нам. Беззаботных. В которых нет ни тревог, ни беспокойств, ни переживаний о том, что будет завтра, но есть возможность уделить время друг другу, и этим временем, в полной мере, насладиться. Гиллиан ныряет с аквалангом, Гиллиан ловит волны, занимаясь серфингом, а я, как не самый спортивный омега на свете, продолжаю плавать лишь в море информации, изредка окунаясь в обычную воду. Большую часть времени любуюсь своим будущим мужем и натираю его солнцезащитным кремом, потому как сам он традиционно кладёт хуй на безопасность и здоровье кожи. Каждый раз, когда он выбирается из воды и поднимается на палубу, взгляд непроизвольно цепляется за изысканно выбитые на его теле буквы, складывающиеся в определённое слово. Моё имя чёрной краской выбито у него на плече, в точности, как и его — на моём. Вместо тысячи клятв — спонтанный поступок обоих. Мы не записываемся предварительно на сеанс, просто в какой-то момент катаемся по ночному Чикаго, обсуждая дальнейшие планы Гиллиана на развитие и расширение легального бизнеса не только в Чикаго, но и за его пределами. Тема разговора как-то совершенно незаметно, но при этом естественно скатывается на обсуждение меток, и мы решаемся на ещё одну. Не природную, но доказывающую нашу принадлежность друг другу. Позабыв о том, что время позднее и не слишком подходящее для визитов, набираю номер знакомого мастера. Того самого, что набивал мне крылья на спине. Тот ещё авантюрист оказывается, потому как, несмотря на то что на часах три ночи — или утра — не посылает меня на хер, а предлагает приехать прямо сейчас, и этот день мы с Гиллианом встречаем с новыми метками принадлежности. Чёрная вязь букв, что навсегда останется с каждым из нас. Я открываю ракушку, которую Гиллиан достаёт со дна, ожидая увидеть там, что угодно, но только не кольцо. Как не ожидаю и того, что Гиллиан вместо крыльев, которые на себя надеваю я, нацепит шипастый ошейник, пристегнёт к нему поводок, и мне в руки его вложит, тем самым давая понять, что отныне и навсегда я его единственный хозяин, а он моя преданная псина, не поддающаяся, правда, дрессировке, но никогда не причиняющая мне вреда. Та, что сбивает меня с ног практически, что сверху нависает, чуть глухо рычит, прежде чем провести горячим мокрым языком по моей скуле, словно он действительно не человек, а собака. С волос его капает холодная вода, но сам он горячий, как раскалённая лава, и я удивляюсь тому, как ладони, прикасающиеся к его телу, остаются не обожжёнными. — Котёночек мой сладкий, — приглушённо выдыхает. Кошкам и собакам, в большинстве случаев, на одной территории находиться противопоказано, но мы, похоже, исключение из правил, потому как прекрасно ладим. Когти с клыками больше не идут в ход, как в самом начале нашего знакомства, и нет кровоточащих полос на лице и шее. Нет попыток унизить и раздавить, морально уничтожив противника. Есть только осознание того, как сильно он мне нужен. И как жаль, что в свои университетские годы я был слепым идиотом, не замечавшим, что моё счастье где-то рядом, а не за сотни тысяч миль. Нужно только внимательно смотреть. Желательно, по сторонам, а не только себе под ноги. День нашей свадьбы — совпадает с датой первой встречи. Не той, что на территории кампуса, когда Гиллиан зачарованно смотрел на меня, а я гордо пролетел мимо, не заметив, не придав значения. Той, что на территории гольф-клуба, когда он называет меня настоящим именем, а я делаю вид, будто впервые в жизни слышу подобное обращение. В день свадьбы он будет называть меня не Квином. Он будет называть меня Харлином, поскольку мы оба твёрдо решаем, что Морган был хорош, именно он свёл нас вместе, но жить, прикрываясь чужим именем, я больше не хочу. Не то, чтобы вернуться с того света было просто, но я выхожу замуж не за простого клерка, и не за очередного посредственного риэлтора. Мой будущий супруг — новый король Чикаго, и для него нет ничего невозможного. Квин Морган, созданный программой защиты свидетелей, благополучно отправляется на покой, а Харлин — не Бреннт, — Блайкери-Стаут появляется на свет. Я долго ломаю голову над тем, какую фамилию выбрать. Папы или отца, но в конечном счёте иду на компромисс с самим собой, противореча практически всем своим высказываниям о том, что Хэнк мне не отец, я его таковым не признаю и не принимаю. Не более, чем проявление гордости, по факту... Чем больше времени мы проводим вместе, тем чаще ловлю себя на мысли о том, что не хочу копаться в прошлом, раз за разом цепляясь за него, будто утопающий за соломинку, но при этом периодически прихожу к выводу, что хочу отпустить те события. Ведь, в самом деле, не имеет смысла — бесконечно укорять Хэнка историей, которую он и сам не в состоянии позабыть, постоянно давить на болевые точки, напоминая о промахах, рассказывая о том, какой он ублюдок. Я не знаю наверняка, какой была их жизни, как складывались и развивались их отношения. Не имею представления о том, что говорил и делал мой папа, и как со стороны выглядели его поступки. Я не пытаюсь оправдать отца, чьи руки, несомненно, по локоть в крови, но и обвинять его не хочу. Может, во мне говорит совсем не нужная, даже лишняя омежья сентиментальность, но я, правда, хочу, чтобы мы были нормальной семьёй, в которой преобладают тёплые чувства, направленные на родственников, а не испепеляющая и удушающая ненависть. Я провожу немало времени в доме отца, постепенно сближаясь с ним и с его помощником по хозяйству. Берт явно не тот, кто смог бы заменить мне папу, но, по сути, он на это место и не претендует, хоть и не скрывает, что определённая доля светлых чувств к Хэнку у него была, и есть. Однако меня это удивительным образом больше не царапает, зато неизменно бросается в глаза холодность Хэнка по отношению ко всем омегам, кроме Треннта. Ещё один повод для того, чтобы пожалеть его. Не стану утверждать, что он — жертва системы и обстоятельств, но глупо отрицать, что жизнь его сложилась не лучшим образом. Поразительно, что, не воспринимая его в штыки, я начинаю замечать и его истинное отношение ко мне, в котором действительно отлично просматривается и настороженность, и некое замешательство. Он не до конца понимает, как общаться с взрослым сыном, которого не знал прежде. Какие слова подобрать, как отыскать к нему подход, и как не налажать в процессе сильнее, чем уже это сделал. Вместе с тем, в глубине его выцветших глаз, уже далеко не таких ярких, как на фотографиях прошлого, прочитывается неведомая, незнакомая теплота, которой прежде не замечал, но которую отчётливо вижу теперь. В своих мыслях и фантазиях я забегаю далеко вперёд, но мне хочется верить, что Хэнк будет рядом с нами ещё ни один год. Что он увидит не только нашу с Гилом свадьбу, но и внуков успеет на руках подержать, если вдруг случится так, что мы действительно решимся на этот шаг. Гиллиан редко говорит об этом вслух, но я и сам прекрасно понимаю, что его радует появление родственных чувств с обеих сторон. Он, как связующее звено, и он искренне надеется, чтобы люди, которыми он дорожит, смогут жить в гармонии и взаимопонимании. Мне тоже хочется верить, что это не иллюзия, не утопия и не самообман, а вполне реальная перспектива для всех нас. Подготовка к свадьбе ложится, по большей части, именно на мои плечи. Гиллиан лишь оплачивает услуги организатора свадеб, а значительную часть времени проводит в заботах о наследии Тозиера, которое, в связи с новым статусом последнего, пытается из максимально нелегального, превратить в законное и всеми уважаемое. Не то, чтобы это было легко сделать, но Гиллиан не из тех, кто отступает от поставленной цели, поняв, насколько она сложная. Напротив, в нём просыпается небывалый, поистине охотничий азарт, а глаза горят огнём воодушевления, и нет ни единой причины сомневаться в том, что у него получится реализовать задуманное. Разумеется, он не волшебник, и риплекс по его желанию не превратится в лекарство, исцеляющее от всех болезней, не станет панацеей и спасением, но, тем не менее, перемены явно грядут, и Митчелл эту политику, похоже, приветствует, а не считает полным провалом. Организатора свадеб зовут Джейсон Чен. Омега. Немногим моложе нас. Дико модный и востребованный, прославившийся тем, что безукоризненно выполняет свои обязанности, прекрасно понимая, чего хотят от него заказчики, и каким именно должно быть торжество для тех или иных молодожёнов. Кому-то подавай классику, кому-то новаторство, кому-то ролевые игры и постановки. По моему личному мнению, Джейсон — просто монстр, главная задача которого — выпить мою кровь задолго до того, как настанет день свадьбы, а я радостно шагну навстречу своему новому будущему и своему супругу. В его голове огромное количество идей, которыми он фонтанирует без устали, при этом постоянно выпытывая у меня подробности нашей истории. Но не потому, что его гложет любопытство, а исключительно для того, чтобы отобразить всё это в организации торжества, сделав нашу свадебную церемонию индивидуальной, а не безликой, похожей на сотни и тысячи других свадеб, что ежедневно проходят во всём мире. — Белый фрак и букет белоснежных роз — слишком пресно и скучно, — произносит со знанием дела, глядя на меня через стёкла солнцезащитных очков. — А ещё я на сто процентов уверен в том, что это совершенно не твоё и не для тебя. Потому что вашу историю я вижу совершенно иначе. Никакой банальности, никакой приторной сладости, но что-то острое и очень контрастное. Как столкновение тьмы и света, чёрного и белого, что стремительно смешиваются, превращаясь в единое целое. Он твой дьявол, ввергнувший тебя в искушение и нисколько не жалеющий о своём поступке, а ты его бескрылый ангел, перед которым он готов опуститься на колени и всю жизнь провести у твоих ног. Разве я не прав? Улыбается довольно, прежде чем начинает излагать свой план и свои идеи о том, как видит нашу с Гиллианом свадьбу. В чём он прав безоговорочно, на все сто процентов, так это в том, что нам не подходит классический вариант. Вся эта набившая оскомину, настоебеневшая, приторная мишура. Голуби, которых выпускаешь в небо, рисовые крупинки, что летят на тебя со всех сторон, обязательные фото в однотипных позах, маленькие омеги, что тащат корзинки с розовыми лепестками, выстилая ими путь жениха. Обязательный медленный танец на глазах у родственников и знакомых, украдкой смахивающих слёзы счастья. Букет, летящий из рук одного из женихов в толпу свободных омег, и бои без правил за возможность пойти под венец следующим номером. Так стандартно, так привычно и так поразительно скучно. Джейсон прав. Всё то, что приходит на ум сразу после того, как он произносит слова «классическая свадьба», кажется слишком примитивным и избитым. И мне ужасно хочется отойти от этого шаблона, сделав так, чтобы наша церемония была непохожей ни на одну другую, при этом ярко подчёркивающей нашу индивидуальность. Уж точно не такой, как была у папы с Гедеоном. И не такой, как у нас с Артертоном, о которой до сих пор вспоминаю с содроганием. Детали, акценты. То, чему стоит уделить особое внимание, и я погружаюсь в эту предсвадебную суету, мечтая о том, что наш день будет неповторимо-прекрасным, как и чувства, что переполняют меня каждый раз, когда я думаю о своей бешеной, такой безумно любимой псине. О Гиллиане Эндрю Ллойде, которого люблю, кажется, больше жизни. Единственное, что есть общего у моих бывшего и будущего мужей — имя. У одного — основное, у другого — второе. То немногое, что их роднит. И если в случае с Артертоном я даже смутно не представляю, что могло толкнуть меня в объятия этого человека, то с Гиллианом всё ровно наоборот. Прекрасно понимаю, осознаю в полной мере, отдавая себе отчёт в том, что с каждым днём мои чувства к нему становятся лишь сильнее и крепче, осознаннее, взрослее. Как будто вместе с ними расту и я, окончательно отбрасывая от себя амплуа обиженного ребёнка, за которым так старательно прятался все эти годы, но всеми силами стараясь соответствовать своему избраннику, своей самой большой любви, самой крепкой, самой страстной и самой нежной одновременно. Джейсон представляет мне несколько вариантов возможного проведения торжества, а во мне просыпается перфекционист, отвергающий идеи, потому как они все кажутся мне недостаточно хорошими. До тех пор, пока он не присылает мне последний макет, в котором все детали настолько тщательно подобраны и так идеально дополняют друг друга, что придраться не к чему. В этом варианте идеально абсолютно всё, начиная от пригласительных, заканчивая вариантом оформления интерьера. Джейсон всё-таки настаивает на использовании идеи о противостоянии двух сторон, о смешении чёрного и белого, относительного добра и не менее относительного зла, что в итоге тесно переплетаются между собой, переплавляются и становятся единым целым. Чёрные конверты, на которых золотистыми буквами отпечатана дата нашей свадьбы. Матовые чёрные карточки приглашений с надписью «Пока смерть не разлучит нас. Гиллиан и Харлин». Всё те же золотые буквы. Золото — дополнительный оттенок к двум основным цветам нашего будущего торжества. Чёрному и белому. Именно на них мы останавливаемся при выборе гаммы. Чёрно-белый декор, чёрно-белые цветочные композиции, использованные при оформлении залов, в которых будет проходить ужин для всех приглашённых. Длинный стол, разделённый строго посередине. С одной стороны белое убранство, с другой — чёрное. Двухцветная скатерть. Однотонные посуда и салфетки. Яблоки в чёрной карамели, сладости в подарок в чёрных пакетах. Чёрные же коктейли в широких бокалах шале. Знакомые и знаковые для нас обоих чёрные розы. Букет таких же роз, перехваченных белой лентой, в моих руках. Компанию им составляют маргаритки, цветы для нас обоих не менее знаковые. Золотистые ленты, опоясывающие стебельки нежных цветов, на салфетках. Множество горящих свечей. Торт с красными лилиями из мастики. Торт с лёгким привкусом жжённой карамели, дополняющим ярко выраженный — вишни и шоколада. Торт, на выбор которого уходит огромное количество времени, и кажется, что в конце концов, я никогда больше не смогу спокойно смотреть на сладкое. Меня от него банально тошнить будет — настолько много его съедено в процессе дегустации, прежде чем нахожу идеальный вкус, который понравился бы нам обоим, а не только Гиллиану и не только мне. Он не приторный, с горчинкой, присущей настоящему тёмному шоколаду, с насыщенным ярким вкусом вишнёвого конфитюра. Торт — воплощение нашего тандема, и это безупречный вкус, к которому, при всём желании, невозможно придраться. День накануне свадьбы проходит для нас обоих без традиционного мальчишника. В нашем окружении не так много омег, с которыми хотелось бы провести этот вечер. Тем более, что нас обоих не особо тянет на развлечения, присущие этому действу. Не представляю себя в окружении коллег, которые радостно щебечут, как несказанно мне повезло, и какой я счастливый, раз мне достался такой жених. Не представляю себя, потягивающим шампанское и самозабвенно облизывающим взглядом посторонних альф, в объятия которых меня попытаются подтолкнуть, сказав, что мне следует оторваться в последний раз перед тем, как начнётся семейная жизнь. Не хочу представлять, как Гиллиан напивается в компании своих псин, а они дарят ему торт, из которого радостно выпрыгивает очередной продажный омега, готовый выполнить все — без исключения — пожелания жениха. Этот день мы проводим вместе, в доме Хэнка. Целомудренный — как будто бы — семейный ужин. И расстаёмся только под вечер, решив хотя бы частично следовать традициям. Правда, не сказать, что следовать им очень хочется. Скорее, они, напротив, вызывают глухое раздражение, потому как расставание не входит в планы. Даже на несколько часов. Даже, если мы оба знаем, что это наш последний день, проведённый в статусе свободных людей. Уже завтра мы обменяемся кольцами и брачными клятвами. Уже завтра Харлин Блайкери-Стаут скажет своё решительное «да», и станет Харлином Ллойдом. Одним из самых счастливых омег на свете. А вторым таким омегой станет Гиллиан. Наше прощание долгое. Он не хочет уезжать. Я не хочу оставаться один. Тяну его за собой в комнату, обнимая за шею, не позволяя отстраниться. Захлопываю дверь, целую сразу же глубоко, жадно и напористо, получая в ответ такой же голодный и обжигающе горячий поцелуй, от которого по крови стремительно разносится возбуждение. Странное ощущение. Слишком. Заниматься любовью в доме Хэнка кажется чем-то не менее кощунственным, чем секс в стенах Сэнт-Кэрил, но сейчас у меня словно сгорают все предохранители, все ограничения исчезают и размываются. Я хочу быть с этим человеком, я хочу быть в его объятиях. Хочу чувствовать его губы на шее, вылизывать медленно ладонь, что прижимается ко рту, заставляя замолчать, чтобы не стонал слишком громко, чтобы не привлекал к нам повышенное внимание. Он отталкивает меня к стене, резко разворачивает спиной к себе, покусывает за мочку уха, за чувствительный хрящик. Притирается ко мне близко-близко, но не торопится раздевать, не толкает к постели, хотя прекрасно ощущает, насколько я сейчас возбуждён. А я великолепно чувствую его возбуждение, потому как феромоны топят моё сознание, затягивают его алой пеленой, напряжённый член прижимается к заднице, и я сильнее прежнего выгибаюсь в пояснице, чтобы притереться ближе, чтобы ещё сильнее прочувствовать. Его ладони сжимаются на моих запястьях, фиксируя их на одном месте, прижимая к стене, не позволяя двигаться и проявлять хотя бы минимальную инициативу. Как в старые-добрые, когда оба с ума сходим от желания, не получающего реализации, когда напряжение буквально в воздухе ощущается и искрит откровенно, заставляя обоих сгорать в огне неудовлетворённости. Одной рукой оба запястья сдавливает, оттягивает воротник рубашки, обнажая шею с татуировкой-меткой, загривок. Слегка сжимает зубы на чувствительной, зудящей коже. И мне приходится прикусить губу, чтобы не застонать во весь голос, чтобы не перебудить всех обитателей дома, нарушая их покой. Кажется, после появления метки это нестерпимое желание быть помеченным истинной парой должно сходить на «нет», но правда в том, что оно совершенно точно не становится слабее. Всё такое же безумное, всё такое же иссушающее и испепеляющее. Состояние, близкое к оргазму, в момент, когда снова и снова прикусывает чувствительное место, когда снова и снова отравляет своим ядом. Сладким и таким желанным. — Ллойд, — мой голос звучит умоляюще, в чём-то даже жалко. Ногти царапают по стенке, но вырваться из захвата всё равно не получается. — Чего хочет моя Королева? — шёпот у самого уха. Прикосновение губ. Мягко-пленительное. Ненавязчивое. Чрезмерно нежное. — Тебя, — откликаюсь немедленно. Несколько раз повторяю, словно эхом, словно пластинка заевшая, на бесконечном повторе. — Завтра ночью я буду весь твой, — обещает. — А сегодня? — А сегодня сладких снов и спокойной ночи, — произносит, отталкиваясь от стены, отступая на несколько шагов и тихо смеясь. От стены, которую хочется избить, чтобы избавиться от чувства, что меня не выебали, но наебали, поддразнив, и оставив здесь в одиночестве. Голодного, неудовлетворённого, отчаянно желающего оказаться в одной постели с ним, но вынужденного обнимать подушку, прижимая её к себе, и ощущая под пальцами ткань наволочки, а не горячую, чуть влажную от пота кожу. Самостоятельно расстёгивающего пуговицы на своей рубашке, а не позволяющего меня раздевать. Набираю номер в надежде на быстрый ответ, и он действительно не заставляет себя ждать. Гиллиан едет домой, в нашу квартиру, а я остаюсь здесь, мучаясь мыслями о нём и навязчивыми картинками неслучившейся ночи, от которых и без того влажное бельё становится мокрым, а тело горит так, будто меня заживо в костёр бросают. Пуговицы поддаются с лёгкостью, собственная ладонь ложится на горло, поглаживая, пальцы скользят по ключицам, спускаются ниже, расстёгивая пуговицу и молнию на джинсах. Забираются под ткань, прикасаясь к чувствительной, значительно отвердевшей плоти, язык скользит по пересохшим губам, смачивая их слюной. Вся комната для меня пропитана запахом Гиллиана, его образ под сомкнутыми веками, его голос в наушниках, и от этого хриплого, ласкающего слух баритона, меня уносит. — Ты мудак, Ллойд. Знаешь об этом? — Разве тебе не хочется отдохнуть от меня перед свадьбой? — невинный вопрос. И голос такой же. Но я уверен, что в глазах его сейчас черти канкан пляшут. — Мне в данный момент только одного хочется. — Задушить меня за то, что оставил тебя в одиночестве? — Сначала твой крепкий, горячий член в задницу, а уже потом — задушить, — признаюсь, непроизвольно раз за разом облизывая губы. — Почему ты не остался со мной? — Потому что видеть жениха в свадебном наряде до церемонии — плохая примета. — С каких пор ты стал суеверным? — усмехаюсь. Когда в трубке звучит его голос, возбуждение не только не спадает, но и сильнее по венам разливается. Он не говорит ничего такого, что могло бы подстегнуть фантазию, но мне достаточно просто слышать его голос, что сам по себе — чистый секс, что заставляет меня активнее, чем прежде, прикасаться к себе, желая получить разрядку. — Я не суеверный. — Тогда твоя отмазка про плохие приметы не засчитана. Пауза. Никак не комментирует моё высказывание, но я слышу его дыхание в наушнике. Слышу, как резко тормозит, а после задаёт вопрос, совсем не из разряда тех, что озвучивают люди, живущие в воздержании. — Ты уже ласкаешь себя, детка? — А ты? Едешь домой или остановился, чтобы подрочить с мыслями обо мне? — Допустим, еду я не домой. Но сейчас, разумеется, второе, — откликается, не отрицая, и кажется, что я слышу, как расстёгивается молния на его брюках. — Не могу не думать о том, как ты сейчас мучительно медленно доводишь себя пальцами. — На их месте могли быть твои. Или твой член, — шепчу, запрокидывая голову и до крови прихватывая губу, сдирая с неё корочку, ощущая на языке солоноватый привкус, но от того сильнее прежнего возбуждаясь. — Расскажешь, как ты это делаешь? — продолжает, не обращая внимания на мою ремарку. — Додумай сам, — бросаю, крепко обхватив кольцом пальцев требующий к себе внимания и жаждущий разрядки член, поглаживая его медленно, обводя большим пальцем головку и буквально проглатывая все стоны, что рвутся из горла. Знаю, как они нравятся Ллойду. Знаю, как нереально заводят его, особенно в сочетании с визуальными образами, но сейчас молчу из принципа. А от порочной картинки перед глазами он отказался самостоятельно, прекрасно зная, в каком состоянии меня оставляет, и упиваясь этим триумфом. — Думаю, Харли, — произносит томно и глухо, словно через слой ваты. — Бесконечно думаю о том, какой ты тёплый, сладкий, безумно влажный, окутанный облаком крышесносных феромонов, словно самыми вкусными духами на свете. О том, как разводишь свои колени, как медленно к себе прикасаешься, как проталкиваешь в себя несколько пальцев, прикусывая свои пересохшие губы. О том, как хочешь оказаться в моих руках, ощущать их на своём теле, рвать простыни, цепляясь в них, когда мой язык пройдётся по мокрой от смазки коже, толкнётся внутрь и будет поддразнивать твоё чувствительное, горячее, такое нежное нутро. Думаю о том, как снова надену на тебя подвязку, что так возбуждающе выглядит на контрасте с твоей светлой кожей, как буду трахать тебя при свете множества свечей, словно у нас не первая брачная ночь, а магический ритуал, и я тебя к себе всеми возможными способами пытаюсь привязать, а ты не сопротивляешься этому, продолжая таять в моих объятиях, превращаясь в податливый воск. Я хочу тебя, Харлин. Безумно хочу тебя сейчас. Потому что твоего наслаждения, твоих стонов, твоих криков и царапин, оставленных на моей спине, всегда мало. Потому что тобой невозможно насытиться. Я хочу тебя. Хочу видеть, как лижешь сейчас свои мокрые пальцы, скользишь ими по припухшим губам, оставляешь влажный след на животе. Проталкиваешь их в себя, как тогда, на яхте, облачившись в мою рубашку, вдыхая мой природный запах и мой одеколон. Так же громко, так же сладко, как тогда стонешь, мечтая, чтобы тебя, как течную суку выебли... Говорит уверенно, но дыхание тяжёлое, сорванное, и я не сомневаюсь в том, что сейчас его руки тоже совсем не на руле находятся. Уверен, что они под резинкой белья, и пальцы смазкой перепачканы. Гиллиан трахает меня словами, методично подводя к оргазму, что уже так близко. И трахает свой кулак, представляя, что на месте его пальцев могли быть мои. Пальцы, рот, задница. Действительно такая мокрая и горячая, для него, от него. От мыслей о нём. Говорит что-то о ритуалах, о свечах, что горят вокруг, и кажется, что они действительно вспыхивают сейчас разом. Иначе почему мне так жарко, словно меня крутым кипятком облили? Говорит, и я кончаю от своих рук, от его блядски-сладкого, как патока, соблазнительного голоса, толкнувшего меня за самый край. Говорит что-то о ритуалах, и на периферии сознания вспыхивает мысль о том, что ему для этого ничего предпринимать не нужно. Природа, создавшая нас истинной парой, всё сделала за него, намертво привязав обоих друг к другу. Он — моё всё. Он — мой мир. Он — моя Вселенная. И это то, что останется неизменным на веки вечные. Отныне и навсегда. * Готическая сказка. Именно так обозначен в рабочем ноутбуке Джейсона проект, посвящённый нашей свадьбе. Моя готическая сказка начинается с облачения в свадебный наряд, действительно, слишком сильно отличающийся от стандартного белоснежного фрака типичного омеги. Пока большинство омег выходит замуж в белом, я иду под венец в чёрном, зная, что это цвет нашей удачи, цвет, который нашей паре подходит лучше, чем любой другой. Не знаю, одобрил бы этот выбор Треннт, но именно сегодня и именно сейчас, глядя на собственное отражение в зеркале, я вижу там не потерянного инфантильного мальчика, который боится жизни и отчаянно хватается за воспоминания о прошлом, в котором был папа, способный разогнать любые тучи руками. Я вижу там нового себя. Нереально красивого и такого же безумно счастливого омегу, что смотрит на мир решительно и уверенно, с вызовом, не отводя взгляд в сторону и не боясь каждого шороха. Со сборами мне помогают стилисты. И Берт. Чуть старомодная одежда. Рубашка с кружевными манжетами и таким же воротником-жабо. Жилет и пиджак, сшитые по фигуре, по индивидуальному заказу. Плащ вместо шлейфа и чёрная кружевная вуаль, закрывающая лицо. Не та, что была на мне, когда я делал предложение. Другая. Ещё более дорогая. Ещё более изысканная. Я прилежно поправляю манжеты, сшитые из того же кружева, из которого сделана вуаль, и беру в руки букет из чёрных роз, чьи стебли закрыты шёлковой оплёткой. Сжимаю крепко-крепко, не до конца веря в реальность происходящего. В то, что именно сегодня, буквально через пару часов перед людьми и крылатыми статуями в старинном храме будут звучать наши клятвы, подтверждающие, что мы всегда будем вместе. В богатстве и в бедности. В горе и в радости. В болезни и в здравии. Мысленно снова обращаюсь к Треннту, зная, что он мне не ответит. Но так хотелось бы знать... Папа, папочка, ты рад за меня? Ты счастлив, что твоему ребёнку повезло чуть больше, чем тебе, и его история не стала точной копией тех событий, что имели место в твоей жизни? Мне грустно от осознания того, что в этот день он не со мной. От мысли, что не он набрасывает на меня вуаль. Не его руки скользят по моим волосам, приглаживая их. Грустно, что не он поправляет кружевной воротник, расправляя все складочки, чтобы выглядело идеально, и придраться не получилось вообще ни к чему. Я медленно спускаюсь вниз по лестнице, сжимая в руках букет. Внизу уже ждут Берт, Хэнк и Эрик, который поведёт меня к алтарю вместо отца. В день моей свадьбы отец тоже как будто бы преображается. Словно разом несколько лет скидывает, а глаза его сияют от счастья, пусть и не становятся вновь такими же яркими, как в молодости. Он при полном параде. В строгом костюме, волосы уложены, и сам он улыбается. Первым подъезжает к лестнице и протягивает мне руку. Я отвечаю на его прикосновение встречным рукопожатием и улыбаюсь не натянуто, не вымученно, а радушно и искренне. В этот день мне хочется позабыть обо всех разногласиях и проблемах, отравлявших когда-либо мою жизнь, о тех обидах, движимый которыми, я некогда перебирался в Чикаго, прикрывшись фальшивым именем. Мне хочется отпустить всё, что было в моей жизни до Гиллиана Ллойда, и оставить только то, что после. Начать всё с чистого листа, в котором наша история будет наполнена только счастливыми моментами. — Ты такой красивый сегодня, Харлин, — произносит Хэнк, всё ещё не отпуская моей руки. Он однозначно не сможет отвести меня к алтарю, но хотя бы сейчас может прикоснуться. В надежде, что я не стану презрительно кривиться и вырываться. Я этого и не делаю. Напротив. Рукопожатие становится сильнее, и в тишине звучит мой голос. — Спасибо, отец. Даже без паузы, нужной обычно для того, чтобы собраться с силами, обратившись к нему именно так. Без сомнений в правдивости сказанного, а легко и уверенно. Очевидно, что это далеко не точка в нашем взаимодействии. Не переломный момент, с которого начнутся исключительно сахарные отношения, но я всё ещё искренне верю, что смогу принять Хэнка со всеми его проёбами, со всеми тайнами его прошлого, и с той кровью, которой окрашены его руки. Для того, чтобы обвинять кого-то, нужно самому быть безгрешным и максимально правильным, но я не из числа таких людей, а потому не имею права на обвинения. В противном случае, от моих поступков слишком фонит лицемерием, а мне бы этого не хотелось. Наша с Гиллианом свадьба проходит не в маленькой часовне, расположенной рядом с его домом, в которой мы так часто пересекались. Не в заброшенной церкви Спрингфилда. И не в храме служителей культа крылатого Эллиаса. Наша свадьба проходит в старинном готическом соборе, чьи острые шпили рвутся в небо, а узкие мозаичные окна с трудом пропускают в помещение свет. Вместо милых детишек, что отпускают в небо насмерть перепуганных птиц, дожидающихся своего заветного часа в огромных коробках, у нас с Гиллианом — бешеные псины, удерживающие на крепких поводках чёрных, как смоль, доберманов. Они стоят вдоль арок, украшенных цветами, они стоят у самого входа. Элегантные, завораживающие и немного пугающие. Их вид как будто заранее предостерегает всех, кто рискнёт посягнуть на город, в котором бал правит Гиллиан Ллойд, от поспешных действий. В этом городе лишь королю и его тёмной Королеве позволено диктовать условия и устанавливать свои правила. Всем остальным стоит дважды подумать, прежде чем ввязываться в неоправданно рискованное мероприятие. В соборе многолюдно, но при этом невероятно тихо. Время будто замирает, когда Эрик распахивает настежь двери, протягивает мне руку, предлагая перешагнуть порог и идти к тому, кто ждёт меня у алтаря. К тому, кто сегодня облачён не в стандартно-классический костюм, а в такой же старомодный и немного вычурный, несколько «вампирский» наряд, выдержанный в чёрном цвете. Исключительно в чёрном. Рубашка, приталенный фрак, шейный платок. В отличие от меня, Гиллиан не набрасывает на волосы лёгкую вуаль, но и без этого аксессуара выглядит сногсшибательно. Ослепительно красивый, невероятный, выхваченный лучами солнца из общего полумрака, царящего внутри. Единственное, что выделяется на общем фоне — белый цветок в петлице. В ухе — серёжка с крестом. Не как символ веры, но как некая дань прошлому, в котором Фрэнсис Мун, единственный по-настоящему неравнодушный воспитатель в приюте, пытался приучить воспитанника к религии, но истово верующего из него не сделал. Фрэнсис, которого Гиллиан, несомненно, хотел бы видеть на этой свадьбе, но, увы. Из наших родных здесь только Хэнк. Отец для обоих. Для кого-то биологический, для кого-то названный. Мне хочется, чтобы все те, кто нам дорог, присутствовали сейчас здесь. Чтобы на скамейках сидели не только члены своры со своими пассиями и супругами, но и наши папы. Треннт. Мишель. Я представляю реакцию обоих на происходящее. То, как один смахивает украдкой слёзы и умиляется тому, какая красивая пара получилась из этих двоих, пока его сын надевает кольцо на чужой палец. Разумеется, подобная реакция — это не про Треннта. Он точно не стал бы плакать, но и от своей стандартной тактики он бы отказался, не загоняя Гиллиана в угол и не обещая оторвать ему яйца, если хоть раз увидит слёзы в уголках глаз своего драгоценного ребёнка. Он сидел бы здесь, как всегда, демонстративно сдержанный, серьёзный, с прямой спиной и решительным взглядом. Но, думаю, всё его равнодушие в момент смылось бы с лица, как только их с Хэнком взгляды пересеклись. Тогда от папиной сдержанности не осталось бы ни следа. Тогда, возможно, слёзы появились бы на его глазах. Если бы он был жив... Торжественная музыка. Не менее торжественные громкие слова. Клятвы, которыми обмениваемся, без сомнений повторяя каждую фразу и решительно озвучивая главное слово сегодняшнего дня. Да. Да, да, да. Тысячу и миллион раз «да». Я согласен стать его супругом. Я согласен на всё, что бы он не предложил. Я согласен, и это решение будет со мной до конца моих дней, до последнего моего вздоха, до тех пор, пока сука-смерть не разлучит нас. И, надеюсь, случится это нескоро. Мои пальцы подрагивают, когда Гиллиан надевает обручальное кольцо взамен помолвочного. Ещё сильнее подрагивают они в момент, когда я надеваю кольцо на его палец. В момент, когда Гиллиан прихватывает край вуали, приподнимая её, глядя мне в глаза и счастливо улыбаясь, руки не просто подрагивать начинают, а дрожат так, словно я беспробудно пил на протяжение недели, и теперь наблюдаю результат своей ударной деятельности. — Успокойся, — произносит Гиллиан, проводя ладонью по моей щеке, чуть отводя назад волосы. — Ничего страшного не произошло. — Я спокоен. — Вы лжец, мистер Блайкери-Стаут, — хмыкает, притягивая меня к себе. — Или лучше обращаться к вам иначе? Мистер Ллойд? — Да, — отвечаю, не скрывая переполняющих меня эмоций и счастливо смеясь. — Так намного лучше. Ладони ложатся ему на плечи, впиваются, сдавливают чуть не до синяков. Я нахожу свою точку опоры и, наконец, перестаю дрожать, позволяя Гиллиану крепко сжимать меня в объятиях. Целовать меня на глазах у множества людей, на глазах у служителей культа, на глазах у Тозиера, что не мог обойти вниманием столь громкое и важное событие в жизни обоих своих помощников, а потому прилетел из Спрингфилда. И сейчас я впервые не чувствую себя преступником, который нарушает правила, но ощущаю тем, кто поступает максимально правильно, ведь это мой человек. Мой на сто процентов. И дело не только в бумагах, свидетельствах и прочей мишуре. Дело в ощущениях. В том, какие чувства меня сейчас переполняют. В том, как безумно легко и радостно становится на душе. Словно потерянный мальчик Харлин, искавший себя на протяжение десяти лет, и всё это время остававшийся неприкаянным, наконец, нашёл то, что безуспешно пытался отыскать. Словно после длительного изматывающего путешествия, обнаружил то место, где и должен был находиться. Место, где чувствует себя так, будто, спустя долгие годы, вернулся домой, где его любят и всегда с нетерпением ждут. Место рядом со своей истинной парой. * Давай сбежим? Вопрос-предложение, застигающий врасплох. Торжественный вечер в самом разгаре. Я выхожу ненадолго на улицу, чтобы слегка проветрить голову и упорядочить мысли, которых сегодня слишком много, и все они, как одна, похожи между собой. То, что принято называть сахарной ватой, вперемешку с конфетти. Если смотреть на ситуацию с точки зрения циника, воспринимающего чувства, как пережиток прошлого, как некий атавизм, не имеющий значения, но продолжающий зачем-то существовать. То, что принято называть состоянием безграничного счастья, если рассматривать всё с точки зрения натуры романтичной. И, похоже, именно этот ракурс оказывается для меня ближе. Сколько бы я не называл себя циничной мразью, сколько бы не пытался вжиться в этот образ, но правда заключается в том, что во мне довольно много романтических настроений. А ещё в том, что я действительно попался в ловушку чувств. В том, что я люблю Гиллиана, и ловлю себя на мысли о том, что буду любить так же сильно, как и сейчас, через год, через десять лет, через несколько десятилетий. Буду смотреть на него с таким же трепетом и восторгом, буду всё так же шептать по утрам его имя, буду мягко прикасаться ладонью к его щеке, всматриваясь в знакомые черты и понимая, что только сильнее в него влюбляюсь с каждым разом. Его не испортят ни морщинки, ни седина. Для меня он будет таким же красивым, как и в день нашей встречи. Таким же нереальным, а его глаза будут так же притягивать внимание и зачаровывать. Разноцветные, гипнотические, мистические. Как и он сам. Я настолько глубоко погружаюсь в собственные мысли, рисуя идиллические картины нашего совместного будущего, что не сразу ощущаю постороннее присутствие поблизости. Чуть вздрагиваю, ощутив прикосновение ладоней к плечам. Он их слегка сдавливает, скользит вниз, к предплечьям, перехватывает запястья, пристально смотрит на мою правую руку. Расширенный список обязательных украшений. Не только браслет, подаренный некогда папой, но и кольцо, надетое на палец супругом. Крылатый Эллиас, как же странно и непривычно звучит это слово. Супруг. По сути, вся свадебная церемония не более, чем формальность, но в моей душе осознание нового статуса порождает некий трепет. Удивительно думать, что скоро мы будем носить одну фамилию, и что теперь мы связаны официально, что теперь мы не просто любовники, а супруги. Вторая попытка, куда более счастливая, чем первая. Я на это даже не надеюсь. Я уверен в этом на сто процентов. Гиллиан медленно, осторожно поглаживает моё запястье, скользит пальцами вдоль металлической полоски змеиного тела, и от этого прикосновения вдоль позвоночника разбегается ворох мурашек. Слишком чувствительная кожа, слишком яркая реакция на него, и на тонкий шлейф феромонов, которым Гиллиан сейчас окутан, как вуалью. Мягкая, нежная дымка, что постепенно накрывает и меня. Во мне всегда было множество чувств и эмоций, но, кажется, именно сейчас количество их не просто огромно. Оно зашкаливает. Они рвутся на свободу, они поглощают меня с головой. Всё, что сейчас со мной происходит, кажется чем-то несбыточным, а в голову лезут глупые мысли о том, что всё случившееся — не более, чем моя фантазия или мой сон. Как в тех фильмах, где герой проходит множество испытаний и проживает множество событий, а после — открывает глаза и оказывается коматозником, которому всё это привиделось, приснилось, примерещилось. Гиллиан Ллойд слишком нереальный для того, чтобы быть правдой. Поворачиваюсь к нему, чтобы оказаться лицом к лицу, чтобы смотреть на него, любоваться, нисколько не уставая от той картинки, что передо мной, а влюбляясь с каждой минутой всё сильнее. С каждой новой секундой. — Ущипни меня. — Зачем? — Чтобы я поверил, что это не сон, — усмехаюсь. — Не буду, — хмыкает. — Может, это и, правда, он. Иначе как так получилось, что мне достался самый шикарный омега на свете? Его ладонь ложится поверх вуали, что всё ещё невесомо покоится на моих волосах. Гладит осторожно, после сминает кружево. Пальцы споро поддевают шпильки, которыми она была прикреплена к волосам, вытаскивая. Собирает их и прячет в карман. Вуаль соскальзывает, падает к моим ногам. Ладонь напрямую прикасается к волосам, перебирает их с осторожностью, прежде чем пальцы вплетаются в них, прежде чем сжимают до лёгких болезненных ощущений, что вполне могут стать альтернативой щипку, доказывая реальность всего происходящего с нами здесь и сейчас. Тянет назад, заставляя запрокинуть голову, смотрит на меня, и в его глазах отражается целая гамма разнообразных эмоций, напоминающих коктейль, мастерски смешанный талантливым барменом. Восхитительно на вкус, опьяняюще с самого первого глотка, от которого эйфория струится по венам, будто многочисленные пузырьки в только что открытой бутылке шампанского. Чувства, которые невозможно описать и передать словами. Слишком ущербным, абсолютно неполным выходит описание. То, что можно понять, лишь прочувствовав на себе в полной мере, погрузившись в эти ощущения, пропустив их через себя. Последняя затяжка. Последняя струя дыма, что срывается с моих губ, прежде чем окурок планирует вниз, падая между нами, угасая и исчезая под подошвой моего ботинка, когда делаю шаг вперёд. Когда растираю его по земле. Хватка на моих волосах ослабевает, пальцы скользят, пропуская пряди. Перемещаются на шею, поглаживая, оттягивая в сторону плотно прилегающий воротник, забираясь под него. Мурашек ещё больше, чем прежде. Трепет. Восторг. Чувство безграничной любви, что затапливает меня и мою душу. Ощущения, совершенно несопоставимые с тем, что было в день моего первого брака. С тем, что было, когда Артертон прикасался, а мне хотелось отбросить от себя его руку, а после — принять душ, чтобы смыть эти раздражающие прикосновения. Между прежними и нынешними ощущениями — целая вечность времени. Целая пропасть в плане самих переживаний и чувств, меня одолевающих. Мне неловко от того, насколько они объёмные, насколько они всепоглощающие, словно именно сейчас я примеряю розовые очки и смотрю на мир через окрашенные стёкла, воспринимая всё в неправильном цвете. Быть может, это не лучшая тактика и не лучший подход ко всему происходящему, но я счастлив настолько, что за моей спиной будто бы раскрываются крылья. Не те искусственные, что надеваю, решившись сделать Гиллиану предложение, а самые настоящие, которые теперь всегда будут со мной, и на которых я буду парить. Одна ладонь ложится ему на плечо, вторая — на пояс. — Умеешь танцевать? — спрашиваю. — Где бы мне набраться таких навыков? — В тебе так много скрытых талантов, что я бы ничему не удивился. — Не умею, — качает головой, но руки мои не отстраняет. Напротив, копирует мои действия, притягивая ближе к себе, и в его глазах я вижу те же самые чувства, что находят отражение в моих. Тот же восторг от происходящего с лёгкой долей недоверия, и я прекрасно понимаю, почему так. Десять лет уверенности в том, что омега, ставший его первой любовью, мёртв, не проходят даром. Наверное, ему ещё сложнее поверить в то, что это реальность, а не сон, и Харлин, его Харлин, здесь, рядом с ним. Не призрак, не видение, сотканное из тумана, что растворится, стоит только протянуть к нему руку. Не тот, за кем придётся бежать, а, открыв глаза, осознавать, что этого человека давным-давно нет в живых. Не придётся вытравливать мысли о нём сигаретным дымом и алкоголем, не придётся с жадностью вглядываться в лицо каждого встречного омеги схожего типажа, а после — извиняться, говоря, что обознался. Вновь и вновь возвращаюсь мыслями к разговору с Митчеллом. К обещанию, которое он хочет от меня получить, и теперь, глядя на своего супруга, которое готов дать без запинки, но с дикой уверенностью в правдивости происходящего. Я сделаю всё для того, чтобы Гиллиан был счастлив. Чтобы никогда не разочаровался в своём выборе. Чтобы, спустя годы, продолжал искренне верить, что ему достался самый шикарный омега на свете, и наша встреча не была ошибкой, сломавшей жизни обоих. — Какая жалость, — произношу, нисколько не сожалея, на самом деле. — Они ведь по-прежнему ждут наш танец молодожёнов. — Давай сбежим? — предлагает в ответ, и в глубине глаз разгорается огонёк азарта. — Прямо сейчас? Никому ничего не сказав? — Прямо сейчас, — подтверждает, закусывая губу, от чего лицо его приобретает по-настоящему задорное, мальчишеское выражение. Будто нам не тридцать с хвостиком, и мы совсем не те, кем являемся, на самом деле. Будто нам едва-едва исполнилось восемнадцать, время стремительно отмоталось назад, и я не прошёл мимо человека, предназначенного мне судьбой, а заметил пристальный взгляд и ответил на него. Словно мы снова те самые подростки, в которых говорит склонность к авантюризму, и в которых нет ни грамма серьёзности. Перед которыми открыты все дороги, и нет никаких преград, способных омрачить нашу жизнь. Моя ладонь соскальзывает с его плеча, медленное движение по ткани вычурного одеяния. До тех пор, пока не соприкоснутся и не соединятся ладони. До тех пор, пока не переплетутся пальцы. Пока металл обручальных колец не покажется обжигающим. — Настолько боишься их разочаровать своими сомнительными танцевальными умениями? — Настолько хочу остаться с тобой наедине, — шепчет мне в висок, — что на других людей и их ожидания становится наплевать. Мне пришлось отказаться от тебя вчера, так что сегодня я собираюсь наверстать упущенное. — И трахать, как чёртову суку? — Именно так, — соглашается, прижимая ладонь к моей щеке, поглаживая и склоняясь так близко, что горячее дыхание практически обжигает тонкую кожу губ. — Как самую дерзкую, самую развратную и самую сладкую суку на свете. Невыносимо жарко, словно в аду, а сладостное предвкушение разливается по крови, заставляя её нагреваться и закипать от одних только мыслей. И если меня настолько заводят лишь обещания его, то действия и вовсе сведут с ума. Потому как уже сейчас всё, что кроме Гиллиана, и все, кто кроме него, моментом теряют значимость. А его предложение настойчиво звучит в ушах. Давай сбежим от них? Давай сбежим? Давай, давай, давай. Татуированные змеи, обвивающие его руки, словно напрямую ко мне прикасаются, отравляя сладким ядом ярко вспыхивающего желания, вновь и вновь наталкивая на мысли о том самом искусителе, что сбил с истинного пути первых людей на земле, заставив совершить непростительную ошибку. Они, правда, даже смутно не представляли, во что ввязываются, и к чему приведёт их безрассудный поступок, какой станет плата за их любопытство, в то время как я всё прекрасно понимаю, осознаю и отдаю себе отчёт в каждом совершённом действии. Я не противлюсь искушению. Напротив, тянусь к нему, желаю поддаться, желаю ещё большим грешником сейчас стать, полностью отдавшись во власть этого человека, подчиняясь ему и претворяя в жизнь самые смелые, самые грязные и отчаянные его фантазии. Мои мысли наверняка не пришлись бы по душе отчиму и преподавателям из католической школы. Но их одобрение мне и не нужно. Гиллиан — единственный человек на земле, в чьих глазах я хочу видеть восхищение. Единственный, чьё мнение для меня не пустой звук, а нечто важное, нужное и ценное. — Поехали домой, Харлин, — продолжает соблазнять тягучим, сладким шёпотом. — Я покажу тебе наше новое королевство, и, надеюсь, оно тебе понравится. — Поехали, — откликаюсь, шумно сглатывая. Слюна густеет, становится вязкой, с трудом проталкивается в глотку. Он поразительным образом влияет на меня, заставляя за считанные мгновения забывать обо всём на свете, кроме него самого. Кроме гипнотического, завораживающего взгляда разноцветных глаз, кроме его губ, по которым читаю его слова, потому как выдыхает он их на грани слышимости. Кроме его рук, что сейчас медленно скользят по моим бёдрам не потому, что сомневается в правильности своих поступков, а потому, что хочет, как можно дольше оттягивать решающий момент, насладиться этой близостью сполна, прочувствовать всё, каждый миг, проведённый вместе, и спешка в этом деле совершенно точно — посредственный помощник. * Я зачарованно смотрю на него, не в силах отвести взгляда. Наблюдаю за тем, как одна за другой вспыхивают свечи — множество их, заливающих спальню светом. Я смотрю на него и ловлю себя на том, что наши мысли поразительно сходятся, и его слова о ритуале были не просто спонтанно брошенной на ветер фразой, а чем-то вроде тизера-обещания. Понимаю, что ночевал он действительно не в квартире, а здесь, готовясь к тому, чтобы привести свою Королеву в то самое новое королевство, о существовании которого я даже не подозревал, несмотря на то что куплен дом ещё весной. Гиллиан Ллойд — хранитель секретов, своих и чужих. Тот, кто никогда слова лишнего не скажет. Тот, кому можно доверить все свои тайны, не боясь, что он растреплет их на каждом углу. Он умеет хранить информацию, а потому свадебный подарок становится полной неожиданностью. Сюрприз, что оборачивается моим восторгом, когда мы впервые переступаем порог этого дома вместе. Я зачарованно смотрю на Гиллиана сейчас, когда он медленно приближается ко мне и замирает рядом с кроватью, опускаясь перед ней на колени и складывая ладони перед грудью в молитвенном жесте. Игра, которая заходит слишком далеко. Игра, которая захватывает обоих. Игра, которая могла бы показаться аморальной определённым людям из нашего окружения, если бы они узнали однажды об этом, но наша общая тайна остаётся за закрытой дверью спальни. Игра, о которой мы не договариваемся заранее, но удивительным образом оказывается, что мыслим мы в одном направлении. И если в стенах Сэнт-Кэрил подобное казалось мне неправильным, то здесь нет никаких рамок и никаких ограничений. Лишь он, облачённый в наряд, который на нём увидеть, в принципе, не ожидаю. Облегающие брюки, шёлковая красная подвязка, надетая поверх них, короткий пиджак и тканевый ошейник. Чёрный с белым. В ухе всё та же серёжка, которую он не снимает. Наряд священника, который явно не сумел одержать победу над своими греховными мыслями, который позволил своему сознанию утонуть в них, а объектом поклонения и своих молитв выбрал не одного из крылатых покровителей, целомудренных и безгрешных, а определённого человека. Падшее создание с обломанными крыльями, для которого время, проведённое в стенах католической школы, не стало поводом удариться в веру, сделав её смыслом своей жизни. Мы снова меняемся местами. И если в «Ригеле» глаза ему завязываю я, то теперь он держит меня в неведении до определённого момента, чтобы после мягко убрать с моих глаз шёлковую ленту, представ передо мной в непривычном и необычном образе. Ему безумно идёт, увиденное невероятно возбуждает, но вместе с тем есть в этом облике какая-то неправильность. Тот случай, когда, увидев человека, одетого, как священник, не хочется рыдать и каяться во всех своих грехах, пытаясь очистить душу. Хочется протянуть к нему руку, прикоснуться. Хочется соблазнить его, не оставив камня на камне от показной, демонстративной святости. Но он и так не святой. В его глазах без труда прочитываются определённые желания, его взгляд наполнен похотью, а улыбка обещает совсем не душеспасительные беседы. Вот только кто из нас кого будет соблазнять — тот ещё вопрос. Во рту пересыхает, и пальцы сжимаются на ткани простыней, захватывая её в кулаках, комкая. Ни разу не святой отец. Демон, притворившийся тем, кем не является на самом деле. Пришедший сюда для того, чтобы поглотить мою душу без остатка. Душу, которую я готов добровольно отдать ему, ни за что не борясь, не сопротивляясь. Протянуть на блюде и сервировать, как тот завтрак, по всем правилам, подливая соуса, чтобы жевалось лучше. Жарко. Не потому, что в комнате горит множество свечей. Жар, что мучает меня в настоящий момент, не внешний, а внутренний. Он в крови, что сейчас шумит в ушах гулким водопадом, он под кожей, которая жаждет прикосновений. Он окутывает меня, как и феромоны, наполняющие пространство спальни. Он заставляет чувствовать себя той самой грешной душой, за которой ведётся охота, и которую, наконец, поймали в силки. Мой наряд куда строже и сдержаннее, практически классическая сутана, застёгнутая на множество пуговиц. Я выгляжу куда целомудреннее, но при этом знаю, что добродетель и невинность мои — наносные, демонстративные, не имеющие ничего общего с реальным положением вещей. Потому как я смотрю на него, складывающего руки перед грудью, и ощущаю, как невыносимый жар распространяется обжигающей волной вдоль позвоночника. Сладостное предвкушение дальнейших событий, и возбуждение, что уже сейчас даёт о себе знать. Блядь в обличье монашки, не демонстрирующая ни миллиметра обнажённого тела, но точно знающая, что скрывается у неё под одеждой, и насколько мокрым уже сейчас стало её нижнее бельё. От одних мыслей, от одних фантазий, от одного лишь предвкушения. Только от него, а не от действий другого человека. Я не тот, кто пытается бороться с искушением и взывает к высшим силам, умоляя погасить в нём эти греховные желания, но тот, кто нарочито медленно облизывает пересохшие губы, мягко прикусывая нижнюю, и выдыхает имя своего наваждения, стоящего перед ним на коленях. Как будто именно мне и на меня Гиллиан сегодня молиться собирается. Словно наша новая постель, усыпанная лепестками роз, не просто ложе, а алтарь в мою честь, а эти цветы — подношение мне. — Иди ко мне, — прошу, не узнавая свой голос, настолько он хриплый и дрожащий. Моё возбуждение зашкаливает, член наливается кровью, становясь твёрдым и горячим, а между ног так жарко и мокро, что, кажется, этой смазки хватило бы, чтобы заполнить целый океан. — Иди, — повторяю умоляюще просьбу, ощущая, как отчаянно намокает в предвкушении задница, как лёгкое, невесомое, больше на паутину похожее кружево пропитывается смазкой до нитки. — Детка такая нетерпеливая, — усмехается Гиллиан. — Да, — с очередным хриплым стоном с губ срывается. О, да! Я готов повторить свою просьбу миллион раз, но хватает всего двух, чтобы он прислушался, чтобы перестал мучить, чтобы оказался рядом. Чтобы матрас прогнулся под весом его тела, чтобы Гиллиан надо мной оказался, прижимая к постели, чтобы моё горячее, рваное дыхание опалило его кожу, чтобы до сумасшествия прекрасный природный запах наполнил лёгкие, погружая меня в состояние, близкое к эйфории, чтобы наши взгляды встретились, и я с отчаяньем впился губами в его рот, не позволив отпустить очередную колкость, не позволив вообще ничего сказать. Пальцы цепляют его ошейник, тянут за него. Я лишь в самом начале проявляю инициативу, а после — с лёгкостью уступаю Гиллиану первенство в этой борьбе, сдаюсь на милость победителя, что был предопределён ещё до начала столкновения. Задолго до. Горячий язык скользит у меня во рту, проталкиваясь глубже, до самой глотки, прикасается к моему, дразнит его, лижет, лаская, в то время как руки жадно исследуют тело, при этом не переходя черту. Он гладит меня только через ткань, не забираясь под неё и даже не пытаясь расстёгивать пуговицы. Видит, как я сгораю, но не стремится потушить это внутреннее пламя. Напротив, распаляет, заставляя притираться ещё сильнее, заставляя умолять о прикосновениях, о том, чтобы приласкал меня пальцами, проталкивая их внутрь по одному, вгоняя до самых костяшек, погружая в дрожащее от сладостного предвкушения нутро, поглаживая мягкие, чувствительные стенки, заставляя мечтать о том, как, спустя время, ему всё-таки надоест издеваться надо мной, и он натянет меня на свой член, что уже сейчас, недвусмысленно упирается мне в бедро. Ладонь вплетается в волосы, прихватывает несколько прядей, тянет назад, заставляя запрокинуть голову. Язык одним слитным мазком проходится от основания шеи к подбородку. — Грешная, сладкая сучка, — слова, что оседают на коже, прямиком там, где изгиб шеи в плечо переходит. О, да. Очень грешная. Очень сладкая. Здесь нет витражных стёкол, нет разноцветных фресок и круглых окон, но есть сладковатый аромат цветов и подрагивающее пламя множества свечей. Есть красное вино, терпкое и сладкое, которое льётся по моим губам, которое растекается тонкими струйками по шее. Вино, которое моя отравленная, опасная, бешеная сука слизывает широкими, уверенными мазками с чувствительной кожи. Есть горячий шёпот, рассказывающий всё, что этой ночью Гиллиан со мной сделает. Его руки, что, наконец, ложатся поверх пуговицы, нарочито медленно вытаскивая её из петли. Здесь нет крылатых статуй и торжественной органной музыки. Это ни разу не храм. Здесь нет святых, в принципе, но стойкие ассоциации в голове. О том, что Гиллиан мой персональный демон, шагнувший сюда для того, чтобы совратить меня, чтобы забрать мои невинность и мою душу. То, как он облизывается, то, как язык скользит по кромке острых зубов, лишь служит дополнительным подтверждением этой теории. Целует меня вновь и вновь. Глубоко и горячо. Терпения хватает лишь на несколько верхних пуговиц, которых здесь бесчисленное количество. Прикусывает мои губы, а руки ложатся на бёдра, сжимая их через ткань, вырывая из моего горла ещё один сладкий, умоляющий стон, что, кажется, резонирует от стен, и рассыпается по комнате стеклянной крошкой. Крошкой, что попадает мне под кожу, порождая ещё большее желание прикосновений. Мои ладони лихорадочно скользят по спине, обтянутой плотной тканью, по обнажённому торсу — на пиджаке нет ни одной пуговицы, — изредка перемещаются ниже. Пальцы прихватывают край шёлковой подвязки, и я думаю о том, как охуительно она смотрелась бы непосредственно на теле, а не на ткани. На обнажённом бедре, привлекая к себе внимание, заводя, провоцируя и пробуждая дикий голод определённого толка. Ткань так и не снятой одежды собирается складками на моих бёдрах и на поясе. Гиллиан не расстёгивает сутану, но, как и в своих фантазиях, резко задирает её, вклинивается коленом между моих бёдер, вынуждая раскрыть их, раздвинув. Ладони скользят по внутренней стороне бедра, поглаживая. До тех пор, пока не касаются влажного — спереди и сзади — кружева. Гладят поверх ткани, не ныряя под неё, а продолжая дразнить, заставляя выгибаться, наслаждаясь этими прикосновениями. — Гиллиан... Его имя — всё, на что меня хватает. Гиллиан, Гиллиан, Гиллиан... Он внимательно рассматривает кружевной пояс и такое же нижнее бельё, он скользит кончиками пальцев по верхней кромке, прослеживает край сетчатого чулка, вновь удерживаемого подвязками, такими же широкими, так и в первый раз, но на этот раз украшенными не бантиками и прочей романтичной мишурой. На этот раз они крепятся к чулкам застёжками в виде готических крестов. Самое то для человека, решившего нацепить на себя в первую брачную ночь сутану. Самое то для человека, который сам нарядился священником, пусть и выглядящим так, словно не из церкви сбежал, а со съёмочной площадки кинкового порно. Мы оба как будто оттуда сбежали, не желая оставаться под прицелом камер, решив, что это только наше, на двоих разделённое, и такими друг друга видеть только мы имеем право. Не святой отец. И его не святая шлюха. Конченная, мокрая блядь, с готовностью раздвигающая перед ним ноги, но нисколько этого не стыдящаяся. Вплетаю пальцы ему в волосы, когда принимается лизать мой член через кружево, чтобы вскоре прихватить край ткани и резко рвануть за него, превращая дорогое бельё в совсем не дорогие обрывки. Отчаянная псина, что любит вещи рвать, не желая тратить дополнительное время на возню с подвязками, потому использует радикальные методы. Прикосновение к коже напрямую. Острее. Ярче. Желаннее. Хватка в его волосах становится сильнее, не позволяя отстраниться, но направляя, хоть и сам прекрасно знает, что в этот момент я готов продать душу за прикосновение юркого, гибкого, невероятно умелого языка с своей заднице. И это та цена, которую он готов заплатить. Та цена, что не кажется ему слишком высокой. Он не проталкивает в меня пальцы, они по-прежнему фиксируют раскрытые слишком сильно, слишком откровенно и широко бёдра, впиваясь до синяков в бледную кожу. Он прижимается к трепещущей плоти губами, облизывая сначала мягко и неспешно, но уже после нескольких мазков — уверенно, точно зная, какой безграничной властью над моим телом обладает. Насколько оно к нему приучено, насколько ярко реагирует на каждое его действие, насколько острое наслаждение разливается по крови. Он лижет, лаская тонкую кожу мягкими, но уверенными прикосновениями, собирает выступающую смазку, мучительно медленно проталкивая внутрь язык, заставляя меня всхлипывать каждый раз, зажимая рот ладонью, чтобы стоны были приглушёнными. Хотя бы частично. Но наслаждение слишком сильное, ослепляющее, оглушающее, сводящее с ума, уничтожающее все существующие рамки и ограничения. Упивается моей реакцией, мучает, то замедляясь, а то и вовсе прекращая ко мне прикасаться. Облизывает поблёскивающие от смазки губы, наслаждаясь тем, насколько соблазнительным выглядит в моих глазах, целует внутреннюю поверхность бёдер, несильно, но вполне ощутимо сжимает зубы на тонкой коже. Метит её следами зубов, метит её горячими поцелуями, метит жёстким прикосновением пальцев. Ощущения острые настолько, словно я иду по краю пропасти, всё время рискуя сорваться вниз. Словно каждый мой новый шаг приводит к тому, что вниз падают камни, и следующим могу полететь я. Адреналин в крови зашкаливает, пламя свечей подрагивает, и тени исполняют на кремовых стенах свои таинственные танцы. В свете новых событий слова Гиллиана о ритуале приобретают совсем иную окраску, и осознание этого подстёгивает сильнее прежнего. Мой долгий, громкий стон разрывает ночную тишину. Неспешные касания языка вновь сменяются быстрыми мазками, кончик его ввинчивается внутрь, и сознание раскалывается на части, превращаясь в сотни разноцветных, ослепительно ярких осколков, бликующих под сомкнутыми веками. Вязкие мутные капли на тёмной ткани смотрятся слегка неуместно, немного чужеродно, но от того не менее возбуждающе. Пальцы больше не стискивают бёдра. Они перемещаются на ягодицы, раздвигая их, сжимая горячую плоть, впиваясь в неё. — Разденься для меня, детка, — просит Гиллиан, склоняясь к моим губам, накрывая их своими, втягивая в тягуче-сладкий поцелуй, позволяя ощутить мой собственный вкус. — Сам. Только сутану. Всё остальное не снимай. Слишком охуенная картинка. Он не приказывает, но я всё равно не смею ослушаться, словно это именно приказ, а не просьба. Подрагивающими от волнения пальцами прикасаюсь к пуговицам, расстёгивая их, понимая, что на все терпения мне не хватит. Несколько их, и я решаю пойти совсем другой дорогой. Прихватываю края сутаны, тяну вверх, снимая её через голову и откладывая в сторону. Читерский подход. Вместо медленного обнажения, призванного разжигать похоть и распалять сильнее прежнего — максимально быстрое избавление от одежды. Несправедливость. Тогда как на мне лишь чулки и пояс, на Гиллиане слишком, предельно, преступно много одежды. Пальцы вновь цепляют ошейник, притягивая его ближе к себе. Находят застёжку, щёлкают ею, расстёгивая. — Кто из нас кого соблазнять должен? — спрашивает, упираясь ладонями в кровать, по обе стороны от моих широко расставленных бёдер. — Кто тут из нас больший грешник, и кто чей искуситель? — Может, тот, на чьей спине чёрные крылья? — вопросом на вопрос, проводя языком по припухшим губам, прижимаясь к шее, целуя её, спускаясь ниже, к ключицам, к груди. Развожу полы его пиджака с нашивками в виде крестов, стягивая с плеч, проводя ладонями по груди, по напряжённым соскам, к которым хочется прикоснуться губами. — Получается, именно я влюблён в дьявола в обличье омеги? — Кто знает, Гил. Кто знает... Заставляет вскрикнуть от неожиданности, когда вновь резко на спину меня опрокидывает, когда к постели прижимает. Короткий крик, сменяющийся практически моментально довольным стоном, когда прижимается губами к моей шее. Оставляет на ней цепочку невесомых поцелуев, переходя на подбородок, вновь прикасаясь к губам. — Так ты у нас не только чёрная Королева моего сердца, но и Королева ада? — Для тебя — кто угодно. Кто угодно, Гиллиан. Скажи, чего ты хочешь. И кем ты хочешь, чтобы я для тебя был. Скажи, и я попытаюсь исполнить все твои желания. — Таким, как я в раю не место. К тому же в раю нет тебя. Так зачем он мне? Прикрываю глаза не в силах выдержать его изучающий, испытывающий, немного насмешливый взгляд. Обнимаю Гиллиана за шею одной рукой, вторая ложится на пояс брюк. Нащупывает пуговицу, тянет вниз молнию. Мне слишком мало одного оргазма, пережитого в его руках. Мне нужно больше, в разы больше, чем я уже получил. Наша ночь только начинается, и я выстанываю пошло, громко, отчаянно его имя, когда его длинные, умелые пальцы проникают в меня, когда потирают отточенными, уверенными жестами простату, когда он вгоняет их так, что края чувствительной дырки соприкасаются с костяшками, а после вытаскивает практически полностью. Я хочу его член. Безумно, нереально, невероятно хочу, но он словно нарочно надо мной издевается, одаривая лаской, но не позволяя получить то, что мне сейчас больше всего нужно. Желание испепеляет меня изнутри. По вискам стекают капли пота. Ресницы дрожат. Глаза по-прежнему прикрыты, и я не смею смотреть на Гиллиана. Губы, словно наизусть заученную молитву, повторяют его имя. Крылатые покровители, коим поклоняется большинство, остаются для меня не более, чем мифическими созданиями, чья жизнь придумана от и до. В моей жизни есть только одно божество, к ногам которого я готов опускаться, стоя на коленях. Чьё имя буду выдыхать с благоговением. Кого буду обожать, спустя годы, так же сильно, как сейчас. И имя ему Гиллиан Ллойд. Он не тот, кто поглощает мою душу. Он сам — моя душа, без которой не представляю своей жизни, и смысла в ней особого не нахожу. Любовь моя. Мой Гиллиан. Утонув в сентиментальности, будучи поглощённым своими мыслями, упускаю момент, когда он избавляется от брюк. Срывает их с себя вместе с нижним бельём. Его ладонь скользит вдоль позвоночника, по спине, гладит нежно и осторожно, спускаясь к чувствительным ямкам на пояснице, оглаживая их, прикасаясь к влажной от смазки ложбинке. Снова мокрый, снова распалённый до предела. Кажется, попади на меня капля воды, и она с шипением исчезнет, настолько нестерпимый жар гуляет под моей кожей. Я прилипаю к жадным, ненасытным губам, до того клеймящим мою шею многочисленными засосами, я давлюсь своим стоном, чувствуя, как прижимается ко мне ближе, как водит твёрдым, влажным членом между ягодиц, не проникая внутрь, хоть и понимает прекрасно, насколько мне это нужно сейчас. Хоть сам сейчас хочет этого не меньше. Его дыхание такое густое и обжигающее, такое нужное мне сейчас, потому как кислорода, что в моих лёгких находится, не хватает совершенно. Я мстительно кусаю его за нижнюю губу, облизываю, обсасываю её. Толкаюсь языком в его приоткрытый рот, ногтями в спину вонзаюсь, когда, перестав меня мучить, наконец, натягивает на себя. Сначала лишь головка внутрь проталкивается, раздвигая податливые мышцы, жаждущие этого вторжения, а после — на всю длину, не резко, но и не слишком медленно. Идеально. Плоть соприкасается с плотью, звуки характерных шлепков распаляют сильнее прежнего. Быстрый, отчаянный, стремительный ритм. Забрасываю ноги ему на пояс, обхватывая, притягивая, прижимая. Задыхаясь от восторга каждый раз, когда полностью вгоняет в меня член, до основания. Каждый раз, когда мои припухшие, чуть саднящие губы прихватывает, то целуя с потрясающей нежностью, то прикусывая до лёгкой, сладкой боли, от которой под сомкнутыми веками грёбанные мириады звёзд. Задыхаясь от восторга, когда собственные ногти скользят по его влажной от пота спине. Когда ладони на задницу его ложатся, стискивая, сминая горячую, упругую плоть. Когда мои пальцы в его смазке тонут, и наши стоны смешиваются между собой, растекаясь по языку сладким ядом. Я кончаю под ним. От его языка. От его пальцев. От его члена. Я кончаю под ним снова и снова, получая реванш за вчерашнюю ночь, которую пришлось провести в вынужденном одиночестве. Я кончаю под ним, срывая голос и слыша лишь слова восхищения, а не грёбанные укоры, которыми пичкал меня бывший муж, считавший, что омегам в постели стоит лишь лежать, смотреть в полоток и думать о Лондоне, не демонстрируя слишком ярко свой темперамент. Напротив, им стоит стыдиться слишком страстной натуры, ведь это неправильно. Для Гиллиана я не испорченное, омерзительное создание. Для него я самая сладкая сука. Его грешная блядь, что отдаётся ему вся, без остатка. Что раз за разом умирает под ним от нереального, оглушительного по своей силе наслаждения, что жаждет подарить ему не меньшее удовольствие, и, кажется, вполне успешно свою задумку проворачивает. Я кончаю под ним множество раз за эту ночь, вспоминая данное им обещание — трахать меня, как чёртову суку, и понимаю, что это тот самый случай, когда слова с делом не расходятся вовсе. Когда к утру меня действительно изматывают так, что мне даже рукой лень пошевелить. Затраханный, словно конченная шлюха, но не чувствующий себя грязью, а, напротив, окружённый заботой и нежностью, когда прикасается яркими, зацелованными губами к виску, когда бережным жестом отводит в сторону прилипшие ко лбу волосы, когда шепчет мне, как любит меня, и как счастлив, что мы вместе, что я согласился однажды работать на Тозиера, а не отверг предложение. Иначе мы могли так и не встретиться, как не пересекались все те годы, что жили рядом, но ни разу не столкнулись ни в часовне, в которой периодически бывали оба, ни в кофейне, в которую оба же часто заглядывали, ни где-либо ещё. Свечи гаснут. На стенах больше нет теней, наталкивающих на мысли о потустороннем мире. Нет больше нашей странной игры. Нет больше порочного ангела, так легко поддавшегося на чужую провокацию и разрешившего себя соблазнить. Нет больше демона, когда-то позволившего себе влюбиться в того, кого ему, по определению, любить нельзя. Есть только двое омег, что неотрывно смотрят друг на друга при свете наступающего утра, и чьи ладони соприкасаются, а пальцы переплетаются между собой, в нежном, трогательном жесте. Двое омег, что, кажется, целую вечность шли навстречу, пересекаясь и проходя мимо, пересекаясь и намеренно отворачиваясь, но теперь обретая друг друга и понимая, что больше никогда не отпустят чужую ладонь. Гиллиан Харлин! Его имя неоднократно срывается с моих губ. С каждым разом крик становится всё отчаяннее, голос почти сорван, но продолжаю звать, несмотря ни на что. Я бегу за ним, не сразу понимая, что расстояние, нас разделяющее, не уменьшается ни на дюйм. Сколько бы попыток не было предпринято, мне всё равно не удаётся его догнать. Он даже не оборачивается на зов, словно не слышит вовсе. Быть может, всё дело в том, что он из тех благопристойных и благочестивых омег, что воспитаны заботливыми папочками, вложившими в их головы определённые понятия о добродетели. Одно из которых гласит: «С незнакомцами на улицах строго-настрого запрещено заговаривать». Если к тебе обратится посторонний альфа или омега, продолжай до последнего хранить молчание. Надейся, что он ошибся. Если поймёшь, что угрожает опасность — не теряй времени. Беги. Беги, как можно быстрее, чтобы сохранить жизнь. Он — тот, с кем мне ни разу не довелось поговорить по душам. И тот, за кем я наблюдаю с завидным постоянством. Моя одержимость им граничит с безумием. Я, словно грёбанный сталкер, готовый ходить за ним по пятам. Восхищаться ароматом его духов, любоваться его внешностью, таять от звуков его голоса. Исполнять любое его желание. Если он попросит достать ради него звезду с неба, я, не задумываясь, сделаю это. Сожгу руки, но принесу ему желаемое. Если он попросит прыгнуть в жерло вулкана, и скажет, что мой безрассудный поступок сделает его счастливее, даже не стану брать время на раздумья. Главное, что на его губах появится улыбка. Главное, что его глаза будут светиться счастьем. А это — единственное, что меня хоть сколько-нибудь занимает. Харлин! Погоди, постой. Пожалуйста! Не уходи. Не оставляй меня. Мне так много нужно тебе сказать. И, хотя я не знаю, с чего начать наш разговор, обязательно постараюсь подобрать нужные слова. Нечто такое, что вызовет у тебя улыбку. Не стану сразу пугать и говорить, что уже несколько месяцев хожу за тобой тенью, не решаясь подойти и познакомиться. Отмахиваюсь от предложений университетских приятелей, готовых поспособствовать сближению, потому что кто-то из них знаком с тобой, и иногда вы даже парой слов перебрасываетесь. Не буду нагнетать обстановку, рассказывая о том, как каждый день спускаюсь за тобой в метро и, сидя в отдалении, наблюдаю, жадно ловя каждый твой жест. Смотрю, как твои длинные, невероятно красивые пальцы скользят по сенсорному экрану. Смотрю, как ты покусываешь верхнюю губу. Как трепещут твои ресницы, а взгляд незаинтересованно скользит по случайным попутчикам. Как ты прихватываешь длинные тёмные пряди и небрежным жестом отбрасываешь их за спину. Иногда мне кажется, что я знаю о тебе всё. Иногда, что не знаю ничего вообще. Ты для меня — закрытая книга, которую я мечтаю начать читать, несмотря на то что большинство утверждает: подобное чтиво не в моём вкусе. Но я-то знаю лучше. И никто меня не переубедит, никто никогда не докажет обратное. Харлин! Впервые увидев тебя из окна учебного корпуса, я так и не сумел выбросить прекрасное видение из мыслей. Редкость для меня. До встречи с тобой я не имел привычки — привязываться к людям. Скорее, всегда относился, как к расходному материалу. Привычка родом из интерната, в котором мне довелось воспитываться. Все знают, что детки в таких местах не очень-то умеют в чувства и эмоциональные привязанности. Я точно не умел. До тех пор, пока не увидел тебя. Пока два таких разных мира: мой грязный и твой глянцево-блестящий не столкнулись. Я наблюдал за тобой, отмечая каждую мельчайшую деталь внешности. Тонул в светло-зелёных глазах, неоднократно представлял, как касаюсь твоего лица, обрисовывая пальцами тонкие аристократичные черты. Как ты тянешься ко мне, желая большего. И тут же заставлял себя отказаться от всех своих грёз. Ты был для меня идеалом. Чистым и светлым созданием, внезапно вошедшим в мой тёмный, мрачный мир. Мне было страшно прикоснуться к тебе. Воображение разыгрывалось не на шутку. Казалось, стоит действительно коснуться тебя, и на белоснежной коже останутся тёмные следы. Грязь, в которой провёл большую часть жизни я. За мной в университете закрепилась дурная слава, бежавшая далеко впереди, а потому наверняка пугавшая до одури всех правильных омег. В том числе, тебя. А, может, ты и вовсе не знал о моём существовании, живя в своём собственном мире, где не было места ублюдкам, нарушавшим закон, при этом протирающим штаны в стенах экономического факультета. Имевшим внушительный список недостатков, но считавшимся одними из самых талантливых студентов. Такое вот сочетание несочетаемого. Как-то так вышло, что природа решила надо мной сжалиться. Отобрала многое, но дала светлую голову, и я не стал просаживать подвернувшийся шанс. Стипендия и образование в одном из лучших универов страны открывали передо мной многие двери. Я схватился за эту возможность и не отпустил до последнего. Был бы дураком, если бы отказался. Конченным кретином. А ещё, я бы никогда не встретил тебя... Харлин! Я спотыкаюсь. Падаю. Но снова поднимаюсь и продолжаю бежать за тобой, с ужасом понимая, что твой образ постепенно стирается, становится всё более размытым, теряет чёткие контуры. Голос сорван окончательно, из горла вырываются лишь невнятные хрипы. Но расстояние между нами внезапно начинает сокращаться, и я понимаю, что могу догнать. Могу, наконец, сделать то, о чём так долго мечтал. Чем грезил наяву, о чём мечтал во снах. Протягиваю руку, хватаясь пальцами, вмиг ставшими непослушными, за ткань твоей футболки. Хочу обнять тебя, притянуть к себе, уткнуться носом в шею и вновь выдохнуть имя. Но теперь это будет не крик в пустоту, обращение непосредственно к тебе. На коже останется чуть влажный, тёплый след от выдоха. Но в миг, когда я готов провернуть задуманное, сделав мечты реальностью, ты начинаешь таять на глазах. Мои пальцы не сжимаются на ткани твоей одежды — проходят насквозь. И нет больше ничего, что напоминало бы о тебе. Лишь пустота, в которой я оказываюсь, обнимая воздух. Сверху на меня обрушивается дождь. Редкие капли сменяются потоком. Стена дождя, окончательно разделяющая нас с тобой. Становится до жути холодно, и меня трясёт, как в лихорадке. Свет меркнет, и я погружаюсь во тьму, от которой больше нет спасения. Мне становится страшно, хотя, казалось, я давно позабыл, что представляет собой это чувство. Я падаю на колени. Уже не случайно спотыкаясь. Падаю просто так, потому что ноги не держат, потому что боль, зародившаяся внутри, постепенно разрастается, достигает невероятных размеров, и заполняет меня до краёв. Боль, от которой невозможно избавиться. Ладони сами собой сжимаются в кулаки. Удар по асфальту, который ничего не почувствует. Зато почувствую я. Очередную вспышку боли. — Харлин! Громкий крик. — Не уходи... Дополнение шёпотом. Прежде, чем я открою глаза. Прежде, чем потянусь к сигаретам, лежащим на прикроватном столике, сяду на кровати и с наслаждением затянусь. Прежде чем осознаю, что все мои воспоминания об университетских годах — просто страшный сон, оставшийся в прошлом. Сон, который никак не может меня отпустить несмотря на то, что все события десятилетней давности должны быть стёрты из памяти, сменившись куда более позитивными мыслями. Его имя — отчаянный вопль — привычно срывается с моих губ этим утром. Во сне я вновь пытаюсь поймать своё прекрасное видение, но стоит открыть глаза, и я встречаюсь взглядом с двумя проницательными светло-зелёными омутами. И его длинные, невероятно красивые пальцы скользят сейчас не по сенсорному экрану, а по моему лицу. — Я здесь, я с тобой, — произносит Харлин, нежно улыбаясь. — И я совершенно точно никуда не собираюсь уходить. И тогда мне хочется поменяться с ним местами. Попросить ущипнуть меня, чтобы я поверил в реальность происходящего. В то, что всё это не сон, не игры моего разума, и он не исчезнет с рассветом. Харлин не щиплет меня, но подаётся ближе, и слегка прикусывает кончик носа, смеётся и тут же отстраняется. Смеётся ещё громче, когда оказывается в моих объятиях, когда прижимаю его к постели, когда ладонь скользит по его рёбрам, дразня их лёгкой щекоткой, когда он пытается оттолкнуть мою руку. Харлин Бреннт умер несколько лет назад. Погиб в авиакатастрофе. Новость о его смерти перевернула мой мир. Тогда казалось, что вместе с ним погибла и моя душа. Харлин Бреннт умер несколько лет назад, чтобы, спустя годы, вновь появиться в моей жизни, что стала казаться со временем застоявшимся болотом, в котором я увязал с каждым днём всё сильнее. Он вернулся ко мне, как Квин Морган, разрушил привычный мир, перевернув всё с ног на голову, пробудил все те чувства, что столько лет покоились внутри меня, находясь в состоянии анабиоза. Харлина Бреннта больше нет, в принципе. Есть Харлин Ллойд. Не тот загадочный омега, за которым я наблюдаю за стороны, боясь подойти и заговорить. Не тот, кто кривится презрительно и отворачивается, стоит лишь обратиться к нему, позвав по имени. А тот, что оказывается моей истинной парой. Тот, что отвечает на мои чувства взаимностью. Тот, кто первым делает мне предложение. Тот, кто теперь становится моим законным супругом. Харлин Ллойд, моя тёмная Королева. И мне чертовски нравится сочетание его имени с моей фамилией. Когда я повторно, спустя несколько часов после первого пробуждения, открываю глаза, его рядом уже нет. Как нет и свечей, освещавших этой ночью нашу спальню, как нет и одежды, разбросанной по полу. Но простыни хранят вишнёво-пряный аромат моей детки, и на губах сама собой появляется мечтательная улыбка. Я надеюсь, что этот сон приходил ко мне в последний раз, что больше никогда не придётся мне хвататься пальцами за воздух, пытаясь удержать призрачный силуэт. Я надеюсь, что впереди у нас долгая и счастливая жизнь, в которой Харлин навсегда останется моей прекрасной язвительной принцесской, вернее, теперь уже Королевой. Полюбив которую, можно без сомнения поставить на кон не только миллион, но и собственную жизнь. Я надеваю джинсы, приглаживаю волосы ладонью и выхожу из спальни. Я слышу редкое собачье тявканье и слышу голос Харлина. Пытаюсь понять, откуда в доме взялась собака. И тут же сам себе напоминаю. Свадебный подарок моих подопечных, решивших, что главе бешеной своры и его супругу жизненно необходимы «сыновья», на начальном этапе семейной жизни хотя бы такие. Ещё одна традиция. Если Тозиеру мы дарим сердца врагов на бархатной подушке, то очередной «псине», идущей под венец, неизменно презентуем щенков. Пара щенков, олицетворяющих члена бешеной стаи и его избранника, признанного своим, принятого в ряды доберманов Тозиера. Харлин проговаривает слова песни, вторя исполнителю, что дерёт глотку в его наушниках. Щенки, видимо, пытаются составить ему компанию, но в ноты, конечно, не попадают. В отличие от хозяина. Сгоришь ли ты дотла, когда я запалю факел? В лунном свете, играя свой последний марш. Загораясь, вбирая в себя разбитые сердца. Жить — значит лгать, поэтому зажги факел. Не слишком похоже на оригинал, но голос его всё равно прекрасен, и я иду туда, как моряк, не успевший предусмотрительно залить уши воском, а потому попавший под очарование своей сирены. Его уши действительно закрыты наушниками. Харлин готовит панкейки, что пышной стопкой лежат на тарелке, и часть их уже сейчас полита вишнёвым джемом. Споро переворачивает готовые лопаткой, изредка отвлекаясь на то, чтобы погладить двух вертлявых щенков добермана и сжимая в ладони бокал для коктейля, наполненный апельсиновым соком со льдом. На Харлине нет фартука, лишь не полностью застёгнутая белоснежная рубашка, что сползает с одного плеча, а нижний край едва прикрывает задницу, позволяя рассмотреть во всей красе и её, и нижнее бельё. Волосы собраны в небрежный хвост, и пара прядей выбивается из причёски, обрамляя лицо. Рукава рубашки закатаны до локтя, и на запястье красуется неизменный браслет. А на пальце — обручальное кольцо. Закончив с панкейками, он резко оборачивается, но не тушуется тут же и не начинает смеяться невпопад, заметив зрителя. Ставит бокал на столешницу и делает шаг ко мне. — Доброе утро, — произносит, переступая босыми ногами по холодному полу, подходит ближе и обвивает мою шею руками. Тёплый, сладкий. Чуть сонный. Но такой бесконечно соблазнительный. — Доброе, — откликаюсь, не сдержав улыбки. — Будешь кофе? Или, может, чай? Ради разнообразия. — Тебя, — продолжаю ассоциативный ряд, обнимая его за пояс и отрывая от пола. Его ладони сжимаются на моих плечах, но он совсем не возражает, когда прижимаюсь к его всё ещё немного припухшим губам. Когда целую его, ощущая под пальцами не только мягкую ткань, но и тёплую кожу, что от моих прикосновений покрывается мурашками. Вдыхаю его природный аромат. Прикусываю мочку уха. Когда шепчу ему на ухо: — Люблю тебя, котёночек. Безумно люблю. — Какая муха тебя укусила? — хмурится, глядя недоверчиво. — Никакая. Просто хочу, чтобы ты знал об этом. И чтобы помнил. Всегда. Он шепчет мне ответные слова любви, окончательно позабыв о чае, о кофе, о панкейках и джеме. О соке, в котором тают кубики льда. Обо всём на свете позабыв. А я ловлю себя на мысли, что иногда чудеса случаются даже в жизни тех, кто в них не верит. А иногда даже те, кто строго придерживается принципов, нарушают их, и это отступление от правил оборачивается тем самым чудом. Не верь, не бойся, не проси. Кажется, с самых ранних лет живу по этому принципу. Лишь однажды падаю на колени перед статуей крылатого Эллиаса, кусая дрожащие от волнения губы в кровь, глядя на него блестящими от слёз глазами и умоляя вернуть мне того, кто стал для меня всем. Не верю, что такое возможно. Не представляю, как он это провернёт. Не знаю, каким способом Харлин снова окажется среди живых, но я прошу, фактически умоляю, несмотря на то что веры во мне почти нет. Ничего удивительного. Ведь иногда, стоя у самого края и теряя смысл жизни, даже закоренелые атеисты обращаются к вере, и я не исключение. Мне двадцать, и я не жду от жизни подарков, но отчаянно прошу об одном. Самом ценном и самом желанном. Я отступаю от своих жизненных правил. Прошу. Первый и последний раз. И, спустя годы, Харлин действительно возвращается, чтобы остаться в моей жизни навсегда.