Не верь, не бойся, не проси

Гиллиан Ставит дорожную сумку на пол в прихожей. Щёлкает выключателем, и свет озаряет комнату. С интересом осматривается. Интерес больше исследовательский, нежели проявление натуры привереды, ко всему придирающегося и ставящего невыполнимые условия перед теми, с кем планирует сотрудничать. Обходит по очереди все комнаты, проверяет ванную, заглядывает в спальню, даже в кухню нос суёт и долго, внимательно что-то там рассматривает, даже перед холодильником ненадолго зависает и придирчиво рассматривает пустые полки. Как будто ждёт, что там еда сама собой появится, по щелчку пальцев. Почему такой повышенный интерес именно к кухне — неизвестно. Не уверен, что именно она будет самым востребованным помещением, и он сосредоточится исключительно на том, чтобы поражать окружающих своими кулинарными талантами, вместо того чтобы всерьёз подойти к вопросам организации чужой безопасности и подготовки к формированию нового штата телохранителей. Условие, на выполнении которого он настаивает, и которое по итогу продавливает, добиваясь одобрения своих инициатив. В конце концов, в его словах есть доля рационализма. Немалая. Чтобы продуктивно и плодотворно с кем-то сотрудничать, нужно этому человеку максимально доверять. Едва ли в его новом окружении найдётся кто-то, перед кем он с готовностью выложит все карты и не станет скрывать имеющиеся у него козыри. Впрочем, временами его инициативность кажется мне довольно подозрительной, но Тозиер слова против не говорит. Подписывает соглашение, практически не глядя. Потрясающая беспечность с его стороны, учитывая многолетний опыт ведения дел. Однако, он искренне считает, что, если я нашёл ему нового главу службы безопасности и утвердил эту кандидатуру, значит, человеку можно безоговорочно доверять, позабыв об осторожности. Встреча их мимолётна. Буквально пара минут, обмен парой коротких, ничего не значащих фраз, одно непродолжительное рукопожатие, и Тозиер практически сразу заявляет, что нужно в ближайшее время связаться с его адвокатом. Составить договор о сотрудничестве. Если обе стороны будут согласны с условиями, подписать, не затягивая с этим. — Не слишком ли быстро? — усмехается Каин, откидываясь на спинку плетёного кресла и закуривая. Непослушные пряди волос вновь и вновь спадают на лицо. Он отбрасывает их назад, но, спустя пару мгновений, они вновь закрывают лоб и лезут в глаза. — В самый раз, — отвечает Митчелл. — Не думал, что вы сторонник спонтанно принятых решений. — Не сказал бы, что мне это, на самом деле свойственно. — Однако? — Из всех правил бывают исключения. Будем считать, что я полагаюсь на свою интуицию. — Не лучшее качество для будущего политика. Принятие решений должно быть взвешенным и максимально продуманным, — его тон спокоен, голос звучит очень тихо, но проникновенно, назидательно. — Обычно, прежде чем взять кого-то на работу на постоянную основу, сначала предлагают испытательный срок. И только после принимают окончательное решение, но, будем считать, что вам достаточно знаний о моих прошлых достижениях, чтобы определиться и подписать документ. Сами тест-драйв мне устраивать не будете. Тозиер смотрит на него, чуть прищурив глаза. Одна бровь выразительно приподнимается, так же, как и уголок губ изгибается в подобии ухмылки. Он не привык к подобному обращению. К тому, что с его словами спорят, а решения ставят под сомнение. Простить подобные вольности он готов далеко не каждому. Мне они сходили с рук. До определённого момента. Я сам понимал, когда именно начинаю перегибать палку, когда оказываюсь близок к тому, чтобы пересечь черту, которую лучше не переступать, и тогда прикусывал кончик языка. Мистер Янгблад сейчас, как никогда, близок к подобному промаху, но Тозиер, похоже, не в ярости. Его такое преувеличенное спокойствие, с которым едва знакомый человек высказывает ему претензии, цепляет, будто рыбку на крючок. Он неспешно прикладывается к бокалу, едва прихватывая губами тонкий стеклянный край. Но лишь многозначительно хмыкает, не пытаясь оспаривать чужую точку зрения, и что-то кому-то доказывать. Каин докуривает сигарету и первым поднимается со своего места. Счёт уже оплачен. Причин задерживаться здесь у него нет, зато есть повод поторопиться. В противном случае, самолёт улетит в Нью-Йорк без него, а это совсем не входит в его планы. Перебросив пиджак через плечо, он уверенно направляется к выходу из ресторана. Митчелл провожает его задумчивым взглядом, но никаких комментариев не отпускает. Более того, вообще не поднимает в нашем разговоре тему новой псины, которая вообще-то этот статус на себя примерять отказывается, намеренно подчёркивая, что он не часть бешеной своры, а отдельная, самостоятельная единица, волей судьбы оказавшаяся связанной с младшим Тозиером и решившая попробовать свои силы в его охране. Они пересекаются всего один раз. Всё остальное время Янгблад контактирует исключительно со мной. Я занимаюсь организацией его переезда, поисками жилья. Я пытаюсь ввести его в курс дела, подробнее рассказав и показав, чем живёт в настоящий момент Митчелл Тозиер. Помимо контракта Каин подписывает ещё и договор о неразглашении информации, предполагающий выплату приличных размеров неустойки в случае нарушения принятых условий. Адвокаты Тозиера те ещё суки, привыкшие цепляться в людей так, что на тех рано или поздно живого места не остаётся. Этот договор тоже подразумевает множество нюансов, довольно спорных и неоднозначных, но Каин читает, саркастически хмыкает, иногда откровенно смеётся. Мне кажется, что, в конечном итоге, он откажется от сотрудничества. Швырнёт приличную кипу бумаг прямо в лицо Тозиеру и, хохоча, уйдёт восвояси. Он не похож на того, кто позволит ограничить свою свободу, связав обязательствами по рукам и ногам, но тот, кто будет сам диктовать условия. В его проницательных глазах горит вызов, а улыбка максимально дерзкая. Однако, он принимает условия игры и подписывает договор, оставляя размашистую подпись на нескольких листах. Там, где стоят галочки. После передаёт договор юристам, облепившим его, словно голодные чайки, жаждущие получить свою порцию крошек. — Не слишком ли кабальный договор? — спрашиваю, когда остаёмся наедине. — В мире нет такой системы, которую невозможно было бы не наебать. При желании всегда и везде найдётся лазейка. Нужно уметь искать, но, надеюсь, этот навык мне не пригодится в дальнейшем, — замечает, натягивая свои перчатки для вождения и обворожительно улыбаясь. На руках и предплечьях этого альфы нет ни одной набитой змеи, но почему-то именно их сущность и природа кажется очень родственной ему. Он вполне радушен, улыбается в разговорах со мной, но эта теплота больше искусственная. Несмотря на то, что он кажется чрезмерно самоуверенным, наверняка, у него тоже есть определённые сомнения, от которых не избавиться в два счёта. Он находится в чужом городе, в окружении незнакомых людей. Естественно, что среди его чувств, направленных в нашу сторону, преобладает подозрительность. Я бы тоже сначала постарался присмотреться к каждому, изучить, и только потом определяться окончательно с тем, кому стоит доверять на сто процентов, а кого и спустя десятилетие, лучше держать на расстоянии. Осмотр квартиры он проводит тщательно и дотошно, словно она не перевалочным пунктом должна стать в его жизни, а местом обитания на ближайшие пару десятков лет. При этом дорожная сумка его маленькая, если не сказать, крошечная. Компактная. Лишь самое необходимое. Ничего лишнего. Может, он привык обходиться малым. Может, просто считает, что не имеет смысла тянуть в новую жизнь вещи из старой, потому всё купит уже здесь. Или в Спрингфилде, куда им предстоит перебраться в ближайшее время. Возможно, предстоит перебраться. Есть вероятность, пусть и мизерная, что резиденция губернатора распахнёт свои двери перед другим кандидатом, а Митчелл так и останется теневым королём Чикаго, ввергающим в страх всех своих врагов. Проходит в гостиную. Приподнимает жалюзи, несколько минут внимательно рассматривая виды, открывающиеся из его окна, вновь опускает. Включает ночник вместо верхнего света. Чувствую себя немногим лучше Эндрю Артертона, некогда приехавшего на встречу с капризным клиентом, который хотел подобрать какой-то вариант, но сам слабо представлял, какой именно. Каин сейчас выглядит в точности, как я тогда. Так же придирчиво всё рассматривает, только что к мельчайшим пылинкам, лежащим на мебели, не приёбывается. — Что-то не так? — спрашиваю, замирая в дверном проёме, прислоняясь к нему плечом. — Если не нравится эта квартира, могу показать ещё несколько вариантов. — Неоправданные траты, — произносит задумчиво. — Очень в духе Митчелла Тозиера, не так ли? — Так. Но вряд ли это наши с вами заботы, как и в каких количествах он тратит деньги. — Избиратели не слишком жалуют подобных людей, особенно те избиратели, что оказались за чертой бедности. Слишком яркий контраст. Пока одни голодают, другие... — Едят бриоши. Классовое неравенство было всегда и будет, сколько бы нас не пытались уверить в обратном. Всеобщее равенство — это такая утопия, сказочка для тех самых бедных. Особенно тешит самолюбие людей, не готовых самостоятельно шевелиться, но живущих мыслями о чуде, которое обязательно случится, и на них свалятся несметные богатства. Так всю жизнь и ждут, а когда просыпаются, избавляясь от своего затянувшегося сна, понимают, что время вышло, и изменить уже ничего нельзя. — Категоричное суждение, — замечает, проходя мимо меня и направляясь в спальню, совмещённую с гардеробной. Внимательно разглядывает комнату с множеством полочек, устраивает на вешалке пиджак, что смотрится немного одиноко в столь огромном помещении. — Я сам родился в семье со средним достатком, а, может, и ниже среднего. Отец был как раз из тех, кто мнил себя великим политиком и экономистом, но вся его бурная деятельность заключалась в просиживании штанов на диване и посасывании дешёвого пива сомнительного качества. Не то чтобы его пример меня сильно вдохновлял, на протяжение всей жизни. Если выбирать между ним и Тозиером, я остановлю выбор на втором. Он делает деньги на грязи, но он их делает, а не только пиздит, сотрясая воздух. А что касается роскоши... Вы хотели жить в спартанских условиях? — Это было бы привычнее. — В самом деле? А как же особняки голливудских звёзд, в которых прошла немалая часть вашей жизни? — Возможно, именно там я ею и наелся так, что теперь слегка подташнивает, — замечает, закрывая дверь в гардеробную, устраиваясь в кресле и глядя на меня. С места не двигаюсь. Место моей дислокации сегодня — дверные проёмы. — Присаживайтесь, мистер Ллойд. Чувствуйте себя, как дома. Хотите, заварю вам чай? Или приготовлю кофе? Здесь нет еды, но напитки в наличии. Впрочем, вам это и так известно. Зачем только рассказываю об этом? — Воздержусь, пожалуй. — Могу задать вам несколько вопросов? — Разумеется. — Спасибо. Вопрос у меня всего один, но он сложнее, чем может показаться, на первый взгляд. — Думаете, сумеете поставить меня в тупик? — Едва ли это возможно. — Тогда задавайте, не тратьте время на долгие подводки, — говорю, отталкиваясь от стены и всё-таки приближаясь к столу. Кресло, в которое опускаюсь, слишком мягкое и неудобное. Я в нём как будто тону. — Митчелл Тозиер. — Это ваш вопрос, мистер Янгблад? — Да. Что он за человек? Насколько сложно было вам смириться с особенностями его характера? Как долго вы привыкали к нему, к его манере общения? Как много времени прошло, прежде чем между вами возникло доверие, о котором сейчас говорят чуть ли не с придыханием. — Хотите добиться такого же результата, став не просто заменой, а точной копией? — Едва ли у меня получится. — Почему же? — Вы прекрасно знаете ответ на этот вопрос. То, что ваши отношения были не только деловыми и не только дружескими, более чем очевидно. Не то, чтобы я дипломированный специалист в области психологии, но кое-какие познания у меня имеются, и я могу с уверенностью сказать, что взгляды, которыми Тозиер вас, мистер Ллойд, одаривает, далеки от просто дружеских. Вы не пали жертвой чар доминантного альфы? — Нет. — Неужели такое действительно возможно? — Вполне, если твой истинный партнёр — омега. — Да, это значительно меняет дело, — соглашается. Обстановка, царящая в комнате, не кажется мне напряжённой, но сама ситуация какая-то... странная. То же самое ощущалось и в прошлую нашу встречу, проходившую тет-а-тет. Только тогда откровенничать приходилось ему, а не мне. Рассказывать о своей семье, детях и собаке, которая при разводе ему перешла, но пока осталась в Нью-Йорке, не переехав вместе с хозяином в Чикаго. Временная мера, как он сам говорит. Чтобы не было стресса у животного, не таскает его за собой всюду и везде. Когда всё будет ясно, когда окончательно решится судьба Митчелла, решится и судьба спаниелихи с потрясающе креативной кличкой Сука. Если Митчелл проиграет, и останется в Чикаго, Сука переедет сюда. Если же Митчелл выиграет и переберётся в Спрингфилд, Сука вместе со своим хозяином отправится туда же. Но эти пару недель она будет жить с бывшим супругом Каина и с их сыном. — Но мы ведь не о силе чужих феромонов собирались разговаривать, — резонно замечаю. — А о самом Тозиере. — Вы столько лет провели рядом с ним. — И? — Неужели нечего сказать? — Считаю, что составлять мнение о работодателе нужно самостоятельно, не оглядываясь на отклики посторонних людей, независимо от того, насколько близки они к объекту вашего исследования. Для меня Митчелл разный. Он довольно умело меняет маски, в зависимости от того, какое амплуа отыгрывает. Митчелл — друг, Митчелл — политик, Митчелл — глава наркоимперии, Митчелл — влюблённый. Во всех этих ипостасях он разный. — Что из этого списка для него ближе всего? — Может, стоит задать этот вопрос ему самому? — Ни в коем случае. — Почему же? Боитесь, что не ответит. — Склонен думать, что сами о себе мы всегда отзываемся лучше, чем есть на самом деле. Такова человеческая природа. Жаждем с лучшей стороны себя зарекомендовать, расписываем достоинства, а о недостатках забываем. Вряд ли он станет с упоением рассказывать мне о том, как сдирал шкуру со своих врагов, но зато с удовольствием поведает о том, как пожертвовал деньги на развитие образования и учредил стипендию для талантливых студентов, особо отличившихся в области химии и биологии. То, что он преследовал свои интересы и жаждал этих талантливых ребят под себя подгрести, как некогда поступал и его отец, вряд ли кого-то волнует. Главное ведь первое впечатление от того или иного поступка, а оно было положительным. Талантливые химики из кожи вон лезли, чтобы добиться внимания корпорации. — Мистер Янгблад? — Да, мистер Ллойд? — Едва ли, если есть, что скрывать, вы ответите на этот вопрос правду, но промолчать у меня не получится. Вы, правда, просто телохранитель, а не какой-нибудь двойной агент, решивший втереться в доверие, чтобы нарыть компромат и в дальнейшем уничтожить Тозиера? Смеётся. Громко, заливисто, заразительно. — Такие вопросы, действительно, нет смысла задавать. Ответить «да» человеку, подобному вам, может лишь потенциальный самоубийца. Тот, кто периодически ловит себя на мысли о том, что хочет свести счёты с жизнью, но сам сделать это не решается, вот и перекладывает ответственность на другого человека. Однако, мне нечего скрывать, я не имею отношения к людям в форме. Меня гложет чисто исследовательский интерес. Хочется лучше понимать, с кем меня столкнула жизнь, и насколько сложно будет найти общий язык с этим человеком. Рассчитывал на мастер-класс или хотя бы на шпаргалку, но, похоже, со всеми трудностями придётся справляться самостоятельно. — Вы удивительный человек, мистер Янгблад. Весьма неординарный. Знали об этом? — Знал. В точности, как и вы. Быть может, именно поэтому я уверен, что мы с мистером Тозиером непременно сработаемся. * Крови много, и это совсем не повод для гордости. Грязная работа, глядя на которую я непроизвольно морщусь. Жестокость ради жестокости. То, что никогда особо не одобрялось в кругах бешеных псин, но то, что сейчас имеет место. Последние скорпионы, попавшие в руки моих подопечных, получают не только за себя, но и за всех остальных. За тех, чья смерть была лёгкой и практически мгновенной. За тех, кто с ожесточением вырезал юных псин, не окончательно влившихся в нашу суматошную жизнь, не до конца понимавших, во что именно они ввязались, а потому поплатившихся за свою беспечность жизнью. Я понимаю, чем руководствуются в своих поступках псины, но не одобряю это, и Каин, видимо, один из немногих, кто без труда считывает мои эмоции, кто их понимает, кто разделяет. Жестокая расправа над скорпионами. Показательная казнь не только для них, которым теперь уже всё равно, но и для всех остальных потенциальных врагов Тозиера. Напоминание. Предупреждение, чтобы неповадно было. Чтобы в следующий раз думали несколько раз, прежде чем решатся сделать первый шаг и попытаются установить своё господство в Чикаго. Этот город не примет другого хозяина. Однажды он сделал свой выбор, и этот выбор навсегда, а не на время. Митчелл никак происходящее не комментирует, но, судя по всему, доволен. В этом плане идёт по стопам отца. Свыкается с мыслью, что не всегда и не со всеми стоит быть милосердным, не всегда стоит жалеть и отпускать на все четыре стороны, поверив на слово. Иногда нужно следовать заветам Аарона, вспоминать его науку и вывешивать над зданием администрации флаг, выкрашенный чужой кровью, напоминая, кто здесь всем заправляет и кто принимает решения. Кого стоит уважать, а злить не рекомендуется. Кровавая вакханалия. Истинное безумие, выдержанное в красном цвете. Место, где собранно множество оттенков его. В воздухе пахнет кровью. Она разливается по полу. Расцветает яркими алыми кляксами на лицах псин. Она давно засохла на манжетах их рубашек, заполнила собой трещины в цементе. Это место знает и помнит множество жертв нашей жестокости. Временами оправданной, временами — не очень. Место, где не приживается ни мораль, ни сожаление, ни сочувствие. Здесь только ярость, агрессия и жажда крови, которую в псинах пробудили в два счёта. Старались, тыкали палками, били по рёбрам, и, в конце концов, нарвались на ответную реакцию. Место, где в последнее время я провожу большую часть дня, не принимая участия в показательных казнях, выступая чаще в качестве наблюдателя, отмечающего сильные и слабые стороны своих нынешних подопечных. Вспоминаю, как учил меня и всех, кто пришёл одновременно со мной — кто-то раньше, кто-то чуть позже, — Хэнк. Как искал подход к каждому из юных — и не очень — озлобленных щенков, как каждого из нас превращал в машину для убийств, при этом напоминая о том, что наслаждаться чужой болью и кровью — последнее дело. Когда ты начинаешь получать от этого истинное удовольствие, ты становишься не просто убийцей, а самым настоящим психопатом, опасным для общества. Место, которое помнит многие мои выступления на «бис». Место, куда я никогда и ни за что не приведу Харлина. Он знает обо мне больше многих других людей. Он видел меня в самом неприглядном виде, с ног до головы перемазанным чужой кровью, помогал мне оттирать её с кожи, но видеть, как я кого-то пытаю, а после отправляю в мир иной... Пусть для него это навсегда останется тайной. Пусть его представление о моей жестокости всегда будет только абстрактным и расплывчатым, а не складывающимся в определённые, яркие образы. От насыщенного, концентрированного запаха крови немного болит голова. Он настолько сильный, что, кажется, будто ею рот наполнен, и пью я не воду из бутылки, а чью-то кровь. Не чью-то. Сицилийских скорпионов, что наотрез отказываются выдавать местоположение своего хозяина, но продолжают гневно сверкать глазами и сыпать экспрессивными, витиеватыми проклятиями, из которых разобрать получается далеко не все. Не сказать, что я силён в итальянском мате, но ясно, что скорпионы не счастья, любви и долгих лет жизни моим псинам желают. Завтрак не просится наружу, к горлу не подкатывает тошнота, но всё это кажется слишком, чрезмерно жестоким. Быть может, впервые за долгое время. И это удивительно, потому что для меня границ жестокости не существовало никогда. Понятие рамок было для других, я их для себя никогда не устанавливал. Если требовалось разобрать человека, проебавшегося перед Тозиером, на кусочки, я разбирал, и не видел в этом ничего сверхъестественного. Не вижу и сейчас. Как ни крути, а мафия — не та структура, в которой ценится трепетность, чистота помыслов и души. Мафия — это про грязь, про кровь, про всякое дерьмо, в котором ты вязнешь по уши, и больше никогда из него не выплываешь. Потому давать слабину здесь непростительно. Непозволительно. Вероятно, именно мои настроения, отличные от необходимых для проведения экзекуции, становятся причиной того, что я выбираю позицию наблюдателя и остаюсь в стороне, отдавая псинам команду «фас». Ослабляя, а после отстёгивая окончательно поводки и позволяя им рвануть вперёд, к своей добыче. Рвать их на куски, не жалея, не давая поблажек, поливать холодный пол тёплой кровью, требовать ответов на вопросы, отвечать на которые никто из приспешников Россетти не торопится. Каин, происходящее вокруг, никак не комментирует. Наблюдает, анализирует, пропускает всё увиденное и услышанное через себя. Не взаимодействие с Тозиером напрямую, но всё-таки неплохой шанс понять, чем, на самом деле, живёт и дышит его очередной наниматель. Вот уж точно резкая смена обстановки и разнообразие. После пафосных калифорнийских див, что готовы драться за новые роли, попасть в подчинение к такому человеку, как Митчелл, всё равно, что добровольно отказаться от рая и сделать шаг вперёд, прямиком в адскую бездну. Его лицо невозмутимо и непроницаемо. Ничего не говорит, не ужасается, не прикладывает руки к груди и не ахает испуганно. Неудивительно. Ничего подобного я от него и не жду. Человек, воевавший там, где перерезанная глотка и голова, отсечённая от тела, а после насаженная на кол — норма казни врага, едва ли может быть нежной ромашкой, падающей в обморок от вида и запаха крови. Специфика мировоззрения. Как вариант, жизнь Тозиера ему гораздо ближе, чем жизнь голливудских старлеток, качающих пресс и жопу днями напролёт, ради того, чтобы однажды выгодно продать всё это богатство влиятельному дяденьке-продюсеру. В тот вечер, когда Каин переступает порог своей новой — временной квартиры, — когда кажется, что диалог между нами не клеится совершенно, всё меняется как-то стремительно, стоит только отыскать темы, близкие и, по-своему, болезненные для каждого. Мы разговариваем почти до самого утра, встречая рассвет за чашками крепкого кофе и такими же сигаретами, рассказывая друг другу истории своих жизней, прорабатывая триггеры на сеансах импровизированной психотерапии. К утру я знаю о нём много. Пиздец, как много. Много больше, чем надеялся вытащить из не самого словоохотливого собеседника. А ещё становится понятно, что у нас действительно много общего. Схож не только природный аромат, но и мировоззрение, и отношение к жизни, и какие-то страхи, которые, несомненно, есть у каждого. Он рассказывает мне о своём браке. О сыне. О той самой собаке, что пока не примеряет на себя роль путешественницы, но в скором времени обязательно сделает это. О тяжёлом бракоразводном процессе, основательно помотавшем нервы. Ещё о годах своей службы в вооружённых силах. Пехота. Время войны на Ближнем востоке. Не всегда удачные операции. Смерть знакомых, с которыми практически не общался. Смерть близких, что не оставалась незамеченной и что-то в нём определённо ломала. У него, на удивление позитивные показатели психического и психологического здоровья, для человека, прошедшего через ад и видевшего, как убивают его друзей. Для того, кто потом мстил убийцам, перерезая уже их глотки, поднимая их на воздух и поливая горячий песок сирийских пустынь такой же горячей кровью. Политика, как таковая, в его представлении, тема спорная, но и к ней мы обращаемся, обсуждая вмешательство западной коалиции в вооружённый конфликт в Сирии. Тот самый, в котором довелось оказаться Янгбладу. Тот самый, который окончательно избавил его от иллюзий, если таковые у него ещё оставались после ухода из дома. Что сомнительно. Невольно провожу параллель между ним и Кронбергом. Два таких разных человека, имеющих отношение к охране Тозиера. Две полные противоположности. Оба вполне состоявшиеся в своей профессии, признанные руководством, неоднократно рисковавшие жизнью, но один больше похож на глумливую куклу, к которой у меня практически нет никаких симпатий. Именно, как к человеку. Не признать его внешнюю привлекательность — солгать и проявить себя лицемером. Может, в общении с другими людьми Эллиас ведёт себя иначе и не позволяет резких выпадов, но у меня о нём впечатление весьма противоречивое. К Каину на удивление больше симпатии и осознания, что именно с ним мы вполне могли бы стать приятелями. На удивление — потому, что я крайне настороженно отношусь к людям, пытающимся пробраться мне под кожу. Не люблю их, остерегаюсь, стараюсь обходить стороной, но с ним почему-то откровенничаю, получая не менее масштабные откровения в ответ. Стоя рядом со мной, наблюдает за действиями псин с повышенным вниманием. Практически никак не выдаёт собственные эмоции. Но в какой-то момент едва заметно морщится, увидев нечто, крайне неприятное для себя. Ощущает на себе мой пристальный взгляд. Проводит ладонью по лицу, прихватывая непослушные волосы, отводя назад. — Топорная работа, — произносит, отвечая на невысказанный вопрос. — Как будто бы дилетантская, но он ведь явно не впервые этим занимается. — Он слишком жадная псина, которая хочет больше крови. — Ты это поощряешь? — Нет. — Тогда останови его. Или это сделать мне? — Думаешь, послушаются чужака? — Разумеется. Ещё и извинятся. — Неужели я чего-то не знаю, и передо мной ещё один доминантный экземпляр? — Не обязательно быть доминантом, чтобы к тебе прислушивались. Хочешь, чтобы он извинился? — Перед скорпионом? Или перед тобой? Если первое, то слабо себе это представляю. Может, тогда ещё и зубы ему новые вставят, и сломанные пальцы вправят, и отбитые почки нормально функционировать заставят? — Нет, — отрицательно качает головой. — Не перед скорпионом. Перед тобой. За то, что отошли от главного принципа своры и начали насилие ради насилия практиковать, забыв о том, что они не тупые головорезы изначально, а что-то вроде карающего отряда. Кто к нам с мечом придёт, тот... — От меча и погибнет, — продолжаю за ним фразу. Хмыкает чуть слышно. — Слухи не лгут? — Какие из? — Гиллиан Ллойд читает перед сном священные книги, ходит на службы, слушает песнопения и любуется фресками. — Похоже, не я один это практикую. — Если только первое, — произносит. — Ради общего развития. Мне ведь нужно было знать, в какой момент мои родители тронулись умом и решили, что они — новое воплощение первых альфы и омеги, от которых пошёл весь род человеческий. Отец был слегка повёрнутым на этой теме, тем же безумием заражал папу. Знаешь, если мы отказывались возносить слова благодарности за завтрак, нас его лишали и отправляли в угол, предварительно отхлестав кнутом. Когда легко, а когда и до крови. Милое было время. Запоминающееся. А каждое воскресенье мы обязаны были каяться во всех своих грехах, только в качестве того, кто отпускал грехи, выступал не пастор местной церкви, а мой безумный отец. Иногда — папаша. Иногда — они оба. И уж что они посчитают грехом, ни я, ни брат не могли даже смутно представить. Потому что грехом для них было всё, что мы делали. Кнут был нашим самым близким знакомым. Жестоким другом, с которым мы никогда не расставались. Неудивительно, что Эби в конце концов не выдержал постоянного гнёта и тотального контроля. Решил обрести не рай, но свободу, и наглотался таблеток. А наши псевдосвятые предки решили, что это моя вина. Только моя, но никак не их. Будто я его подтолкнул к этому. Я его заставил. Ублюдки. Бесцветный голос, такая же улыбка. Пальцы, что с силой сжимаются на ограждении, словно жаждут переломить его. Металл, конечно, не поддастся, но попытаться стоит. — Что с ними теперь? Где они? — Проповедуют. В тюрьме. Пудрят мозги придуркам, которые верят в их божественное происхождение, отдавая последнее, что имеют. Иногда пишут мне письма, напоминая о своём существовании. — Просят прощения? — Обещают, что я сгорю в аду, и черти разорвут мою душу на клочки, если не покаюсь и не обращусь в истинную веру. — Это в какую же? — Это вера в них. Ведь кто, если не они, носящие имена первых людей на земле, могут нести свет в этот мир? — Первые люди всё испортили, когда полезли туда, куда их не просили, и сожрали то, что им строго-настрого запретили трогать. — Им этого не докажешь. Они верят. В себя. И в силу священного кнута, что ведёт к раю, ведь только через боль и страдание мы можем попасть туда. Чем чаще кнут опускается на твою спину, чем больше крови проливается, тем ближе ты к золотым вратам. Я слушал это всё детство, но так и не проникся. Те, кто сильнее подвержен внушению, с радостью принимают муки и надеются, что после смерти будут грызть райские яблоки, летая на облаке, но не сгниют в своём деревянном домике под землёй и не сгорят в печи крематория, превратившись в труху, хранящуюся на камине престарелого дядюшки. Такая вот сомнительной ценности история. — Фанатики? — Сектанты. Последователей у них не так много, но они есть, — дёргает плечом, пытаясь сбросить с него невидимую руку. Очередного вопроса не дожидается. Проходит мимо, по направлению к лестнице. Спускается вниз, пряча ладони в карманы плаща. Весна в этом году поразительно холодная и дождливая. На улице прохладно. Здесь, в этих бетонных стенах, пропитанных кровью, по-настоящему холодно. Неудивительно, что он не снимает плащ в помещении, а, напротив, кутается в него. Перчатки, впрочем, не снимает тоже. Но они у него на руках постоянно. Маскируют приметную татуировку — надпись на латыни — на руке и неоднократно разбитые костяшки. Неторопливо, с ленцой идёт по ступенькам, под звук смачных ударов и характерно хлюпающей крови. А у меня чувство дежавю возникает. Разные события разных лет и из жизни разных людей причудливым образом сливаются воедино. Ловлю флэшбеки, датированные тем временем, когда я только попал к Тозиеру. Когда видел, как он казнит своих врагов, когда слышал, как щёлкает кнутом, рассекая воздух и поднимая фонтан багровых брызг. Когда отмечал, как кровь оседает на подошвах его ботинок, когда он идёт по этим тёмным лужам, где-то ещё совсем свежим, а где-то успевшим схватиться плёнкой на поверхности. Их образы то сменяют друг друга, то соединяются между собой. Не доминант, как он сам говорит, но я вижу в нём кого-то, очень похожего на Тозиера. Кого-то, почти родственного ему. И такое фантастическое сходство пугает. Не напрягает, но порождает какие-то странные ощущения, заставляющие чувствовать себя немного сумасшедшим, ведь двух столь непохожих друг на друга людей практически нереально отыскать, а для меня они, как один и тот же человек. Тёмная и светлая сторона. Понять бы ещё, кто из них какой стороне соответствует. С моего наблюдательного поста невозможно услышать чужие разговоры. Досюда долетают лишь крики боли и отчаяния, когда ломается с сочным хрустом очередная кость. Могу лишь наблюдать за относительно немым кино, что имеет внушительный хронометраж и продолжается уже ни час и даже не два, а гораздо больше. Каин склоняется к уху разбушевавшийся псины, предварительно сжав ладонь у него на плече. Не имею представления, что именно он говорит, но с лёгкостью воспроизвожу тональность, с которой произносит каждое слово. Тот случай, когда не обязательно иметь зверскую рожу и рычать громоподобно, чтобы к тебе прислушивались, чтобы тебя принимали, как своего и признавали авторитет. Напрасно Каин сомневался в своих умениях. Напрасно думал, что псины не признают его, но будут враждебно настроены к чужаку. Они не прыгают перед ним на задних лапках, подчиняясь его воле, но, как минимум, равным считают. Как максимум... Возможно, не только меня кроет странными ощущениями. Возможно, не только мне в нём видится Тозиер. Такой, каким я увидел его несколько лет назад и за которым пошёл, поверив, что он приведёт меня к лучшей жизни. Каин не устраивает кровавое побоище, не торопится пускать в ход кулаки. Он просто стоит рядом с основательно потрёпанным скорпионом, внимательно рассматривает его, курит. Намеренно тянет время, давая передышку своему противнику, неспособному дать отпор. Предлагает подумать над своим поведением и поделиться интересной, важной для нас информацией. Например, о том, где прячет свою трусливую задницу мистер Россетти, приехавший в Чикаго с пафосом и громкими заявлениями, а ныне бегущий в страхе из штата и из страны. Каин вообще никаких резких движений не делает, но уже сейчас я ощущаю эту ауру скрытой опасности, властности и умения ломать под себя, которой он окутан не хуже, чем иные омеги сладкими, кружащими голову феромонами. Смотрю и понимаю, что лучшей кандидатуры на роль нового главы службы безопасности найти невозможно. Если в мире существует идеал, способный удовлетворить все запросы Тозиера, то имя этому идеалу, несомненно, Каин Янгблад. Лучший телохранитель для лучшего в Штатах губернатора. Это то, что не подвергается сомнению ни на мгновение. То, что даже не обсуждается. * День тишины. День, когда о выборах никто не говорит открыто. День, когда эта тема становится запретной. Никакой агитации, никакой рекламы. Передышка перед решающей схваткой. Двадцать четыре часа, отведённые на то, чтобы избиратели тщательно проанализировали события и ход предвыборной кампании, вспомнили всё, что видели, и всё, что им говорили. Решили, какой путь дальнейшего продвижения и развития штата им ближе, а после пришли на избирательные участки и отдали свои голоса за того, кто по-настоящему достоин стать первым лицом штата. Ни телевидение, ни радио не агитируют жителей Иллинойса идти на выборы, но предлагают позабыть на время о политике, посмотреть на развлекательные шоу и послушать очередную бездарно слащавую попсовую песенку, выпущенную безголосым омегой, сумевшим привлечь к себе внимание больше эпатажными выходками, нежели действительно выдающимися вокальными данными. Единственная реклама, с которой я сегодня сталкиваюсь, это билборды, установленные вдоль дорог. Гигантские плакаты, с которых на меня смотрят два непримиримых врага, что завтра сойдутся в решающей схватке. Второй тур выборов, в который проходят сильнейшие, оставляя соперников далеко позади. Айрон Хоуп, продолжающий топить за то, что Америка погрязла в коррупции, и он станет тем самым факелом, который избавит мир от этой чумы, буквально выжжет её, поведёт не только штат, но и всю страну к новой, прекрасной жизни. Митчелл Тозиер, который на фоне своего соперника выглядит куда более приземлённым человеком, не бросающимся громкими обещаниями, не заверяющим, что он сможет сотворить невозможное, заставив мёртвые земли радовать глаз сочной зеленью, а высохшие деревья плодоносить. Но он обещает сделать всё, что в его силах, чтобы штат, наконец, оправился от разрушительной политики Росса Такера, основательно расшатавшего экономику и едва не затянувшего Иллинойс в очередную яму. У Тозиера в кармане, как минимум, одна реальная победа. Он добивается пересмотра и отмены сомнительного плана бюджета, тем самым, получая ещё большее количество симпатий к своей персоне. В мире нет сумасшедших, готовых радоваться и встречать бурными овациями проекты, которые станут причиной вымогательства денег у простых граждан на законодательном уровне. Такеру, ещё не сложившему полномочия, приходится значительно перерабатывать сомнительный проект, урезая расходы бюджетных средств, отказываясь от совсем уж нелепых пунктов, на которые ему указывают в прямом эфире, заставляя обтекать и чувствовать себя ничтожеством. Будь у него возможность, и не окажись направленными на него камеры, он, на задумываясь, набросился бы на своего излишне красноречивого и бесконечно раздражающего оппонента. Но наличие немалого количества людей в зале, и камер, фиксирующих каждое его движение, заставляют держать себя в руках и отказаться от опрометчивых поступков. Приспустив солнцезащитные очки на кончик носа, рассматриваю улыбающегося с рекламного щита Тозиера и салютую ему ладонью, не сдержав смешка. Мой сегодняшний день чертовски похож на сцену из затасканного, клишированного мыла о богатых и знаменитых. Вернее о тех, что когда-то были нищими и несчастными, а потом добились успеха и решили всем продемонстрировать своё благосостояние. Вместо привычной машины — та, что с откидным верхом. Подарок Митчелла, которым пользуюсь крайне редко, выгоняя со стоянки раз в столетие. Дорогой костюм, дорогие аксессуары. Омега на миллион долларов. Ветер играет с волосами, и, если бы не приличное количество косметических средств, использованных для укладки, наверняка на голове сейчас было бы воронье гнездо. Я запрокидываю голову и смотрю вверх, улыбаясь своим мыслям. Несколько часов жизни, потраченных на общение с риэлторами и юристами. Несколько часов жизни, которые у меня буквально сожрали разговорами, уточнением разного рода формальностей и, наконец, отпустили с миром. Теперь у меня на руках договор купли-продажи, и я надеюсь, что моя инициатива не будет наказуема, а дом, приобретённый почти спонтанно, понравится не только мне. У меня почти чешутся руки — безумно хочется показать фотографии Харлину, а вместе с ними и договор о покупке недвижимости, но он не должен знать об этом ещё несколько месяцев. Свадебный подарок нужно дарить в день свадьбы, но никак не раньше, а до наступления этого торжественного дня ещё несколько месяцев. Запас времени для того, чтобы оживить наш новый общий дом. Сделать там ремонт, подобрать мебель на свой вкус. Превратить его из просто хорошего в восхитительный, при этом продолжая представлять, как Харлин впервые переступит порог этого дома, и как удивится, узнав, что отныне жить мы будем не в квартире, пусть и относительно уютной, пусть и хранящей множество наших общих воспоминаний, но больше моей, под меня заточенной, а не нашей. Сегодня день тишины, ничем не омрачённый, действительно наполненный лишь тишиной и спокойствием, и Тозиер проводит его дома, наверняка упиваясь событиями, имевшими место накануне. Событиями, что не для всех, и уж точно не для прессы. Завтра утром он наденет очередной безупречный костюм и одним из первых приедет на избирательный участок, продемонстрировав свою активную жизненную позицию и неравнодушие к судьбе штата. Пример для подражания. Образец того, как должен поступать каждый житель Иллинойса, желающий реальных перемен. Прежде чем шагнуть в новую жизнь, примерив на себя образ добропорядочного политика, не имеющего проблем с законом, он совершает последнее — как сам говорит, — самое важное в его жизни преступление. Закрывает гештальт, спуская курок, глядя в смотрящие на него с ненавистью глаза, а после — лично срезая с чужого предплечья крупного чёрного скорпиона. Как самый ценный трофей, как доказательство того, что враг мёртв, и он больше не вернётся. Несколько недель активных поисков. Игра в «Поймай меня, если сможешь». Умело убегающий Кларк, который в итоге всё-таки оказывается в руках Тозиера. Вернее, в руках псин, в деятельность которых вмешивается Янгблад. Фактически, успешный поиск и поимка Россетти, в большей степени, его заслуга, о которой он предпочитает умалчивать, оставаясь в тени. Серый кардинал — определение, намертво к нему прилипающее. Тот, кто правит бал и миром, но при этом всячески делает вид, что никакого отношения к происходящему не имеет. Он просто проходил мимо. Тозиеру такая услужливость и стремление угодить, при этом не перетягивая одеяло на себя, несомненно, понравится. Кому как не мне знать его слабости? Символично, что происходит это за пару дней до выборов. Как будто бы случайность. Подарок судьбы, преподнесённый перед решающей схваткой. На деле — тщательно спланированная акция. Подарок. Действительно. Но не судьбы, а определённого человека. Я прокручиваю в мыслях множество разнообразных сценариев расправы, которые приготовил для своего врага Митчелл. Но финал чужой жизни быстрый, яркий лишь за счёт разлетающейся морем брызг крови, и не слишком запоминающийся. Выстрел, чей звук гасит глушитель. — Крыса недостойна громкого финала, — равнодушно замечает Митчелл. Россетти, мечтавший о том, что станет значимой фигурой и войдёт в историю, умирает бесславно, оставшись в одиночестве, потеряв всех своих соратников. Безликая смерть, в которой нет ничего героического. Его смерть — урок на будущее. Уже не скорпионам, но другим уроженцам Сицилии. На случай, если однажды решат прийти туда, куда их не звали, и протянуть руки к тому, что никогда им не принадлежало. И не только Сицилии. Вообще всем, кто решит посягнуть на этот город, на этот штат, и на белое золото семьи Тозиер. Над зданием администрации гордо реют два флага. Тот, что Соединённых Штатов и тот, что Иллинойса. Там нет белого флага, вымоченного в крови, но, проезжая мимо, я вспоминаю прошлое, и вижу его, будто наяву. Мимолётное видение. Событие, вошедшее в историю Чикаго, ознаменовавшее собой период правления Аарона Тозиера, ставшее, своего рода, мрачной городской легендой. Вечное напоминание о том, что фамилия Тозиер синонимична понятию «хозяин Иллинойса в целом и Чикаго, в частности». Независимо от того, станет он губернатором или нет. И до тех пор, пока мы живы, пока существует бешеная свора, эта власть неоспорима.