Река, что обточила камень

      Чжун Ли может расслышать тяжёлый вздох Воли Небес, против её воли слетевший с её приоткрытых губ, стоит только императору появиться перед ними. Впервые за долгое время он одет так, как полагается человеку его титула, смирившись с обязательством нести на голове тяжёлый гуань почти без возражений. Он желает произвести впечатление на послов Мондштата, это ясно каждому, а потому так терпелив.       Моракс вынужден сознаться, что даже не имел мысли напоминать Тарталье об украшениях, тем более тех, которые он уже давно отринул из-за неудобства. Впрочем, пока император предстаёт перед остальными в лучшем виде, Чжун Ли решает не задумываться над собственными промахами слишком рьяно. — Неужто Вы смогли одержать победу, господин Чжун Ли? — тихо спрашивает Нин Гуан, склоняясь перед Тартальей вместе с Первым советником. — Он одержал эту победу над собой сам, — признаётся Архонт, не в силах оторвать взора от движения расшитых рукавов из-за широкого движения юноши и дуновения ветра.       Одетый в красное, император выглядит воистину неотразимо. Сейчас он выглядит тем, кто мог бы победить Ли Юэ не только многочисленной армией, но и сокрытой в нём силой воли. Если юноша и не величественен, то, по крайней мере, красив ещё более, чем обычно.       Резость бледности кожи выходца из Снежной, региона холода и ослепительной белизны, смягчается в обрамлении одежд и выглядит менее чужеродно в сравнении с коренным населением Ли Юэ. Хоть жители не отличаются смуглостью, наоборот, они скорее тоже белы, император не походит на них тем оттенком кожи, что наградила его природа.       Даже черты его лица неуловимо смягчаются, кажется Мораксу. Не так заметна та строгость линий, что видна в одеждах иных цветов. Сейчас юноша похож на ангела Селестии, заслуживающего всей любви в регионе, если не Тейвате, и Чжун Ли, наверное, без рассуждений кинул бы её к ногам императора, попроси тот.       Но Тарталья занят совершенно иными мыслями. — Госпожа Нин Гуан, — молвит он, едва удерживаясь от улыбки. — Вы желаете что-то мне сказать?       Женщина закусывает нижнюю губу и качает головой, медленно выпрямляясь. — Нет, император, — отвечает она. — Мне нечего Вам сказать.       Юноша громко фыркает, словно осуждая Волю Небес за небольшую ложь, но ничего не говорит. Чжун Ли, готовый встать на защиту Второй советницы, заводит руки за спину и сжимает их, не смея выразить ни единой мышцей лица радости. Он не ожидал, что император проявит милосердие, тем более, в подобную минуту. Часто капризный, словно дитя, Тарталья предпочитает черпать уверенность из поимки жителей дворца за чем-то, что можно осудить. — Следует ли мне остаться, император? — вопрошает в свою очередь Нин Гуан после нескольких минут тишины. — Или Вы, быть может, желаете оставить при себе одного лишь Первого советника?       Юноша размышляет, задумчиво изучая Волю Небес отсутствующим, как кажется Архонту, взглядом, а затем усмехается, приподнимая бровь. — Нет, отчего же мне выгонять Вас, госпожа Нин Гуан? — вопросом на вопрос отвечает он. — Вы будете прекрасным дополнением к трону, если соизволите молчать.       Воля Небес отступает на шаг, не зная, что именно следует ответить на подобное оскорбление и следует ли отвечать, а Чжун Ли прочищает горло и вскидывает голову. Он не собирается пропускать мимо ушей замечания заигравшегося юноши, сколь шуточными они бы ни были. — Советник не имеет права молчать, император, — напоминает он, надеясь, что его тон звучит недостаточно грозно для того, чтобы Тарталья счёл себя обиженным. — Госпожа Нин Гуан известна невероятным интеллектом и умением быстро рассчитывать события, потому и приставлена к Вам. Вам следует оценивать её заслуги по достоинству, император.       Тарталья резко оборачивается к Мораксу, готовый возразить, но его встречает лишь полный спокойствия и уважения взгляд Архонта, к которому он прибегает каждый раз, стоит ему сделать юноше замечание. Император лишь вздыхает полной грудью, прежде чем отвернуться. Чжун Ли готов поклясться, что видел, как брови юноши сходились, а взгляд на одну секунду вспыхивал недовольством.       Слуги принимаются шуршать, восхищённо перешёптываясь, в то время как Воля Небес изящно едва заметно склоняет голову, благодаря Первого советника. Подготовка к прибытию послов из Мондштата продолжается. *** — Право, если он не умолкнет в следующую секунду, я предпочту смерть тем почестям, что воздают титулу Второй советницы, — бормочет Нин Гуан едва слышно, но так, чтобы Архонт мог знать, что она говорит.       Чжун Ли вынужден согласиться с ней. Хоть император и убеждает послов в искреннем нежелании нападать на регион Свободы и не делает ничего дурного, его манера выражения мыслей несколько резка для того, кому необходим торговый путь через Мондштат. Его же неумение разглядеть дурные намёки там, где это смог бы сделать и ребёнок, удивляет Моракса сверх меры. Неужели юноша и вправду попросту не понимает, что именно подразумевается под словами о дружбе с Ли Юэ, а не Снежной?       Архонт едва сдерживает своё желание прервать разговор и объяснить императору. Тарталья уже несколько раз принуждал его замолчать, а хороший слуга всегда знает, что не следует нарушать приказов господина. Пускай юноша продолжает нести чушь и улыбаться, пока нет угрозы ни для Ли Юэ, ни для него самого, решает Чжун Ли. Потом же это послужит ему хорошим уроком. — Император не сказал ещё ничего дурного, — тихо говорит Первый советник скорее самому себе, чем стоящей подле него женщине. — Боюсь, мы сделаем лишь хуже, если вступим в беседу. — Да, Вы, вероятно, правы, — признаёт Воля Небес, опуская голову, словно смиряясь. — Но как он глуп.!       Моракс сводит брови и выпрямляется, готовый возразить или, по крайней мере, пресечь подобные выражения в сторону императора, но оказывается прерван. Тарталья поворачивает голову к советникам, будто чего-то ожидая, но смотрит на одного лишь Чжун Ли.       Воля Небес опускает ресницы, обозначая уважение к сану обратившего на них внимание юноши, и прячется за ними от него точно за непроницаемой маской. Только Моракс способен верно истолковать её бледность и подрагивающие пальцы, сжавшиеся на трубке, но он не собирается раскрывать секреты, которым нет места в думах императора. — Чем мы можем помочь Вам, император? — вопрошает он, легко наклоняясь и скрывая напряжение за улыбкой. — Что Вы думаете о торговле со Снежной, господин Чжун Ли? — сжимая ладонь в кулак под рукавом интересуется юноша почти беспечно. — Мы могли направлять товары через Мондштат по прямой дороге, а не огибать его по морю, как делаем в большинстве случаев. Это более быстрый, безопасный и экономный способ, Вы не находите? — Полагаю, Вы правы, — осторожно отвечает Архонт, склоняя голову набок.       Воля Небес вздыхает и движет ладонью, позволяя украшениям на её одеяниях тихонько звякнуть, но ничего не говорит. Чжун Ли не смеет повернуть к ней головы, чтобы не выдать интереса, а потому складывает руки за спиной, принуждая себя сохранить спокойствие и невозмутимость.       Нин Гуан известна невероятными познаниями и хитростью в делах, касающихся торговли, а потому Моракс переживает, как бы он не совершил ошибки, согласившись с императором. — Вы желаете возразить? — с дерзостью спрашивает юноша, устремляя взор на женщину. — Говорите, госпожа Нин Гуан, говорите. — Торговый путь через Мондштат удобен, император, но не сейчас. Надобно дождаться возвращения кораблей, направленных в Инадзуму, и лишь затем изменять план. Не забывайте, что издревле основной торговый путь Ли Юэ пролегает по морю, а не суше, а потому, если Вы желаете развить эту часть, Вам придётся совершить некоторые приготовления. — Так ли это, Чжун Ли? — интересуется император, возвращая всё внимание Первому советнику.       Чжун Ли прочищает горло, прежде чем ответить. Он желает поддержать Вторую советницу, остановить насмешки юноши, считающего себя ещё более великим, чем обычно, пока он не успел перейти дозволенную этикетом черту.       Тарталья неправ, Моракс признаёт это. Император редко бывает прав, но обычно Первый советник может открыто указать ему на ошибку. Сейчас же одним неверным словом Чжун Ли способен разрушить всякую веру послов Мондштата не только в мощь Снежной, этого вечно холодного и чуждого Архонту региона, но и в мощь Ли Юэ, его родины. Что будет, если кто-либо сможет узнать о том, насколько незащищён на самом деле Ли Юэ и его император? Нет, Моракс не имеет права допустить подобного.       Ему страшно даже представлять, что эти голубые глаза потеряют последние крохи жизни, что перестанет раскатами грома звучать во дворце голос снежанского царевича, что никогда более не сожмёт его крепкая рука одежд Первого советника… — Нин Гуан права, император, — наконец отвечает он после некоторого раздумья. — В следующем месяце Ли Юэ сможет подписать контракт с Мондштатом, но не ранее.       Чжун Ли кидает взор на двух послов, интересующихся одним лишь императором, и мягко улыбается. Он решает, что сейчас нет нужды добавлять стали. Тарталья, кажется, даже не вспоминает о связанной с отправленными кораблями проблеме, а потому опасность минует.       Есть ещё война с Сумеру, но Моракс всегда способен прервать юношу и напомнить ему о несбыточности его планов, не прибегая в объяснениях к тому, сколь император бывает глуп и неосторожен. — Хорошо, — отворачивая от советников, соглашается Тарталья. — Будь по-вашему.

Чжун Ли в который раз напоминает себе, что не имеет права сердиться, покуда послы находятся слишком близко, и сжимает губы в тонкую полосу. Госпожа Нин Гуан делит с ним один взгляд, полный тех же эмоций, что бушуют под кожей Архонта, и ему отчего-то становится легче.       Её глаза напоминают ему о тех, что он не может сейчас видеть, и Моракс вновь приходит к полному душевному равновесию. Он готов вступать в диалог сразу же, если услышит хоть слово, способное привести юношу на опасную зыбкую почву, и менять направление разговора так, чтобы послы не успели ничего понять. Как жаль, что подобных тем слишком много. ***       Тарталья кажется удовлетворённым переговорами. Он даже не подшучивает над Волей Небес, что, на самом деле, величайшая редкость. Ни один слуга и Миллелит не получает от него выговора, хоть они и начинают шуметь, когда люди из Мондштата покидают тронный зал. — Пойдёмте, господин Чжун Ли, — легко поднимаясь с места, словно он — сама Жизнь, говорит император. — Вы мне нужны.       Советник кланяется, не отрывая взора от юноши, и следует за ним, прощаясь с Нин Гуан одним величественным движением головы. Он задумчив и невесел, и Воля Небес без слов понимает то, что он желает выразить молчанием. — Что Вы думаете о Мондштате? — интересуется император, терпеливо дожидаясь, пока Первый советник нагонит его в коридоре, и улыбается. — Торговля через их пути будет гораздо быстрее и выгоднее.       Чжун Ли вздыхает и сжимает руки за спиною, прежде чем наконец отвечает юноше. — У нас нет денег, чтобы обеспечить изменение торговых планов, император, — говорит он то, о чём давно хотел сказать. — Товары, отправленные кораблями, испортятся в пути, и я сочту великой удачей, если ни один из них не потонет. Вместо доходов Вы приобретёте одни лишь убытки, император. Вы вынуждены либо перестать даже помышлять о войне с Сумеру, либо отказаться от всякой идеи улучшить торговлю.       Чжун Ли видит, как сжимаются губы Тартальи, словно готовые разразиться гневными словами, но юноша молчит. Да будь он даже зол, Первый советник бы не отступился от своей позиции. Он никогда не был труслив и, более того, одной лишь честностью смог заслужить расположение императора, он сам прекрасно знает.       К тому же, кто защитит презренного варвара, снежанского царевича, кто удержит его от глупостей, если не Моракс? Никому, кажется, нет дела до юноши. Никто будто не видит, что лишь дипломатическим путём возможно спасти Ли Юэ от разорения и погрома. Гордая нация не желает понимать, сколь опасно её положение. — Ли Юэ — чрезвычайно богатый регион, господин Чжун Ли, — отвечает юноша, беспечно пожимая плечами. — Не морочьте мне голову своею скупостью. Куда могла подеваться вся та мора, что была здесь, когда я захватил Ли Юэ? Она не способна испаряться, сколь мне известно.       Архонт опускает золотые глаза и вновь призывает себя к терпению, прежде чем объясниться с императором. В его словах не должно быть ни доли ехидства или гнева, поскольку он и сам не сердится на юношу, но Чжун Ли знает, как они способны прозвучать. — Траты, вызванные Вашим нежеланием прислушиваться к советам Второй советницы, были чрезмерно велики, император, — вскидывая острый взор, направленный в самые глаза Тарталье, отвечает советник. — Крестьяне отказывались работать, а потому урожай, даже если повезёт, будет меньше, чем то необходимо не только для торговли, но и для поддержания жителей Ли Юэ. Потому в казне должны остаться запасы для закупки простейших продуктов у соседних регионов, император. Война с Сумеру уничтожит не только всякую надежду на Вашу власть, но и сам Ли Юэ, погрузив его в нищету. — Война с Сумеру укрепит мои позиции, — отвечает император, усмехаясь. — Никто не в силах победить Фатуи, господин Чжун Ли. Вы, верно, просто не желаете любых военных действий, раз покинули армию. К тому же, Ли Юэ — регион рабов. Сколько бы жители ни говорили обо мне дурно, они никогда не посмеют восстать против меня. Это уже заложено природой или Селестией, не знаю, но вы все трусы.       Моракс желает испепелить его взглядом, но смиряет недостойный гнев, стоит тому только зародиться. Он только и хотел его задеть, этот жестокий мальчишка, а потому нельзя идти у него на поводу. — Боюсь, Вы глубоко заблуждаетесь, император, — говорит Чжун Ли с достоинством, поджимая губы. — Ли Юэ требуется лишь человек, способный встать во главе восстания, коих много. Но ни один из них не станет бороться с Вами, пока Вы не дадите народу более веских оснований вспыхнуть раздором. Вы ходите по краю пропасти, если Вам угодно, чтобы я говорил именно так, и непременно упадёте, продолжая ослушиваться советов тех людей, что знают своё дело гораздо лучше Вас, император. — Вы пытаетесь угрожать мне? — интересуется Тарталья, и Первый советник не может не отметить, что в его тоне нет ни доли злости. — Поверьте, господин Чжун Ли, это бесполезно.       Архонт знает, что мог бы ответить, о, он знает. Но всё равно молчит. Он не желает задеть юношу, как бы сильно ни был задет он сам. — Приношу глубочайшие извинения, если мои слова звучали для Вас подобным образом, император, — чинно поклонившись, говорит Первый советник. — Я и не думал угрожать Вам. — Тогда что это было, господин Чжун Ли? Не думайте, что способны заставить меня изменить решение одними лишь словами.       Моракс позволяет себе дерзость вскинуть бровь, но ничем более не выражает собственных чувств. Кому, как не ему, уже множество раз спасавшему Ли Юэ от больших ужасов, планируемых императором, знать, что жалкие слова способны бить юного воина сильнее и метче любого иного оружия? Кому, как не ему, знать, насколько император прислушивается к нему на самом деле? — Я лишь очерчивал Вам возможное будущее, император, — отвечает Чжун Ли смиренно. — Это мой долг, как Вашего советника. — Вот как? — Тарталья улыбается, и Первый советник едва приподнимает края губ в ответ. — Что ж, я очерчу Вам ещё одно. Мондштат желает прислушиваться ко мне, а не к маменьке. Что Вы скажете на это, а, господин Чжун Ли?       Чжун Ли молчит. Он не имеет представления, что следует ответить. Неужто император столь глуп, что не смог разгадать намёка послов, такого наглого и бесстыдного? Или, быть может, он сам допускает ошибку, полагая, что Тарталья был оскорблён? Быть может, следует пересмотреть весь разговор императора и посланников Мондштата в свете нового предположения? — Чего же Вы молчите? — с усмешкой в тоне интересуется юноша.       Он не сердит. Император сегодня скорее весел и миролюбив, Первый советник понял уже давно.       Нет ничего дурного в его хорошем расположении духа, и Чжун Ли был бы ему рад, если бы не омрачающая его мысли туча сознания наивности юноши. Если кто-то посмеет хоть словом обмолвиться о том, как Тарталья, известный жестокостью к каждому жителю Ли Юэ, этот варвар, ненавидимый народом, смиренно слушал насмешки послов, уже ни одна армия не сможет защитить его. Нет, клеймо трусости перед тем, кого считают достаточно сильным противником, клеймо человека, бьющего лишь слабых, не принесёт императору ничего, кроме позора.       Моракс мог бы сказать всё это, но он не желает. Сделанного не воротишь, и посланникам Мондштата следует вернуться домой целыми и невредимыми, чтобы затем можно было заключить контракт с Ордо Фавониус на защиту нового торгового пути. — Вы, верно, удивлены? — спрашивает Тарталья, и край его губы ползёт ещё выше. — Не переживайте, я не собираюсь использовать помощь жалких дураков для того, чтобы избавиться от матушки. К чему мне это? Пока я доволен. Ах, нет, Вы же не любите её. Что ж, ищите сами метод.       Чжун Ли смотрит юноше прямо в глаза, туда, где не плещется ничего, кроме мёртвого океана, и, набрав в грудь воздуха, отвечает: — Между правлением расчётливого тирана и тирана, не ведающего ни истины, ни выгоды, я предпочту всё же первое.       Тарталья фыркает и кидает взгляд на толпящихся на расстоянии Миллелитов, не смеющих подойти ближе к императору и его советнику, занятых разговором. Наверное, будь он в обычном расположении духа и не брось своих слов Архонт ему с той смелостью, с какой он это сделал, юноша бы уже был готов растерзать его. Чжун Ли почти уверен, что лишь это и спасло его. Впрочем, гнев императора ему мало страшен. Он зашёл слишком далеко в уверенности, что можно бездумно тратить средства из казны да улыбаться выражающим дружелюбие послам. Нет, регион Свободы не принесёт ему ничего, кроме несчастий, уж Моракс знает.       Дать императору очнуться от заблуждений, хоть и опасных для народа Ли Юэ, но не оставлявших до этих никакого следа на окружающих регионах, — долг Первого советника, долг того, кто должен был сам сесть на трон и провозгласить себя законным правителем народа. Мягкость ничего не даст. Тарталья воспитан совершенно иначе, и хватило бы двух дней жизни во дворце, чтобы понять, сколь глуп подобный подход.       С воином нет смысла бороться чем-то гораздо худшим, чем его оружие. Почти никакое искусство не способно заменить острого меча или хорошего лука. Чжун Ли же знает, с кем имеет дело. Если юноше не было довольно один раз услышать о слабых местах его политики, что ж, он повторит. — Вы намекаете, что всякий человек на моём месте будет лучшим правителем? — почти что тем же дружелюбным тоном спрашивает император. — Нет. Не место человеку на подобном посту, — отвечает советник, складывая руки теперь перед собой и не отрывая взора от подвижных глаз юноши. — Крио Архонт, по крайней мере, была избрана Селестией. Хоть её место и в Снежной, а не в Ли Юэ, она, верно, обладает необходимыми для правления качествами и опытом, которого нет у Вас. Если она и отдаёт Вам жестокие приказы, у них есть основание, сколь бы неведомо оно ни было.       Тарталья молчит. Наверное, следовало бы испугаться, но Чжун Ли терпеливо ожидает его реплики. Он внимательно смотрит на то, как в голубых глазах отражается странный блеск, прежде чем юноша облизывает губы и спрашивает чрезмерно спокойным для него тоном: — Отчего Вы считаете меня человеком, господин Чжун Ли?       Он склоняет голову набок и смотрит на Архонта слишком пытливо, чтобы тот мог позволить себе продемонстрировать удивление подобными словами. Юноша, очевидно, считает, что сделал остроумное замечание, но советник не понимает всего смысла, который должен быть сокрыт в простой фразе. — Я не видел ещё ни одного Архонта, который бы стал таковым, имея Глаз Бога иной стихии, чем у его правящего родителя, — признаётся он честно. — Это невозможно.       Чжун Ли чувствует себя дураком. Не показался ли он таким же императору? Рыжий мальчишка, конечно же, не тот, кто смог бы покачнуть репутацию Первого советника своими словами или насмешками, но Мораксу гораздо важнее не упасть в его глазах, потому что ему лучше всех остальных известно, сколь тяжело потом подняться обратно. Он один останавливает Тарталью от многочисленных казней Фатуи, прибывших в Ли Юэ в отряде юного царевича и бывших ему ещё даже месяц назад нужными и полезными. Он один видит, как легко юноша меняет одного любимца из солдат на другого, более опытного или, что чаще, более жестокого.       Нет, Архонту ни в коем случае нельзя оступиться. Но разве мог он солгать и оставить этот странный вопрос просто так, необъяснимым? Чжун Ли должен знать своего императора лучше, что кто бы то ни было, потому что он один способен и желает защитить его. Довольно одной недомолвки, и он затем, не разглядев чего-то важного, впадёт в немилость. Кто тогда укроет нелюбимого народом Чайльда от бед? Не мать и не солдаты, уж Моракс знает. — О, я не так горд, чтобы мнить себя Архонтом, господин Чжун Ли. Да и к чему мне? Ли Юэ подчиняется мне и без Сердца Бога, за просто так. Это гораздо веселее, не находите? Чжун Ли молча качает головой и лишь вздохнув отвечает: — Я не могу находить весёлым страдание моего народа, император.       Он говорит скорее печально, чем гневно, но всё равно не отступает от стали в голосе. Ему кажется, будто сейчас невероятно важно не сдаться, не пасть перед Тартальей. Он сам не знает, что это за чувство. Быть может, чутьё влюблённого, а может быть, и проницательность привыкшего к прихотям правителя советника. — Зато я нахожу их таковыми, — отзывается юноша, и глаза его вспыхивают, оживая и приходя в смятение. — Нет, я не человек, господин Чжун Ли, и не Архонт. Я рождён для иной цели, может быть, более великой, чем цель каждого из Архонтов.       Океан синевы взора императора блещет бурей. Чжун Ли кажется, будто он и вправду видит молнии, рассекающие некогда мирные воды, и он едва не отступает. Император кажется ему безумцем, истинным сумасшедшим, и Первому советнику впервые за всё время, что он знаком с царевичем, становится не по себе. Не эта ли странная, отражённая на его лице страсть является причиной его стремления к войнам и битвам? Имеет ли к его жестокости отношение принцип? Кто внушил юноше уверенность в его значимости и отчего он убеждён в ней? — Знаете, что я думаю? — неожиданно спрашивает юноша, спешно облизывая губы. — Мондштат мне ни к чему. Пускай маменька думает, что я занят планами о нём, а потому составьте какую-нибудь бумагу. Сумеру тоже может подождать. Я хочу пробудить древнее чудовище, Осиала, и приручить его. Пускай он напугает всех моих соседей и покажет новую мощь Ли Юэ.       Он взбудоражен своей мыслью, Чжун Ли может прочитать это на его лице без особенных усилий. О Селестия, Ли Юэ действительно преподнесено испытание в виде захватчика из Снежной. Но думает ли Моракс в первую очередь о своём народе? Нет, признаётся он сам себе. Первая его мысль — страх за самого императора, безрассудного мальчишку, желающего невозможного. — Да, тогда уж никто не посмеет мне возразить, — продолжает Тарталья. — Даже матушка, даже все мудрецы, что пророчат мне гибель, боясь показать нос из своих регионов. Она признает, что я… что я не просто так рождён чудовищем.       Чжун Ли бледнеет. Он и сам ощущает, как краска медленно сбегает с его лица, обданного неожиданным холодом.       Он более не видит перед собой заносчивого мальчишки или хорошего воина, сбившегося со своего пути. Он видит безумца столь жестокого и глупого, что к истине вернуться он уже не может.       Тарталья оказывается гораздо проще, чем рисовал себе Чжун Ли, пытаясь разгадать его характер. Гораздо проще и страшнее. Может ли Архонт спасти его, или уж слишком поздно? Чжун Ли не знает. Он знает лишь одно — хотя бы ради любви он должен приложить все свои усилия, чтобы сделать это, иначе император убьёт самого себя в погоне за бешеной идеей. — Если Вы чудовище, император, — со всем возможным спокойствием отвечает советник. — То Вам не место ни в Ли Юэ, ни в Снежной. Чудовища обитают в одной лишь Бездне. Истребив народ, Вы не докажете ничего и никому. Сколь сильно Вы бы ни старались, Вы будете слабее тех отродий, что кишат на родине чудовищ. — Вы возражаете? — со странной улыбкой интересуется юноша, лихорадочно оглядываясь по сторонам. — Да, я возражаю, — повторяет за ним Чжун Ли. — Вы не можете прикрыть своей жестокости и безрассудства ни одним названием, император. Делая это, Вы лишь признаёте себя слишком трусливым и слабым для трона.       Моракс знает, что говорит жестокие слова для юноши. Он знает это. Но также знает, что ничем иным не сможет заставить того поверить себе. Хвальбой и нежностью он не откроет императору глаз, о нет. — Вы ещё узнаете, — обещает Тарталья, отступая на шаг. — Вы ещё узнаете, какой из меня глупец, трус и слабак. Я воин, в конце-то концов.       Чжун Ли видит, как подрагивает его верхняя губа, словно выражая презрение, и глубоко вздыхает. — Я знаю Вас довольно, чтобы не считать Вас прекрасным воином. Я лишь считаю Вас дурным правителем.       Император открывает рот, чтобы что-то ответить, но так и молчит, сверля Чжун Ли горящими глазами. Он, верно, обижен тем, что его признание, кинутое с подобной важностью, отвергнуто, решает Архонт. Что ж, лучше пускай он будет обижен, чем найдёт себе союзника, поддерживающего его точку зрения. — Ваш путь быстро оборвётся, император, если Вы не отступитесь от избранной цели, — говорит Первый советник, пользуясь молчанием Тартальи. — Вас погубит или предатель, или весь народ, или даже Вы сами. Человеку не дано тех сил, какие Вы желаете. — Я не хочу довольствоваться малым, — быстро отвечает юноша, едва не задыхаясь. — Это удел слабых и глупых. Я получу больше, гораздо больше, чем все они, и никто меня не остановит.       Чжун Ли несколько секунд стоит, опустив глаза, а затем делает шаг вперёд, словно наступая на императора. — Я остановлю Вас, — обещает он, смотря так сурово, как только может. — Надеюсь, что Вам будет довольно моего слова, что я могу исполнить сказанное.