Река, что обточила камень

      Тарталья молчит. Не произнеся ни слова, он смотрит прямиком Чжун Ли в глаза, забираясь на самое дно расплавленного жидкого янтаря и так и застревая там. Он чувствует, что намертво прилеплен к Первому советнику, его суждениям и жестам, но ярость, глупая, детская ярость сжигает на своём пути почти что все эти преграды. Никто не посмеет пойти против его воли! Никто не посмеет унизить его, возразив! Но Селестия, отчего же так сильно ранят его слова господина Чжун Ли? Довольно одного взмаха, чтобы Миллелиты или Фатуи, не важно, отвели его на казнь.       Аякс никогда не встречал подобного сопротивления. Никто ещё не смел насмехаться над его рассказами. Даже матушка, великая Царица, достойная звания Архонта и способная по желанию заставить его сгнить в мучениях, какие не снятся тварям самой Бездны, не позволяла себе критики, когда он выплёскивал на неё весь скопившийся в сердце океан эмоций. Она могла смотреть на него, как ему казалось, почти с презрением, но никогда не говорила.       Юноша тоже хочет промолчать, потому как уверен, что всё равно прав. Но его глаза, глаза умирающей рыбы, как звали их за его спиной, предают его. Он желает, чтобы советник ощущал его презрение, а смотрит с яростью. Он желает, чтобы господин Чжун Ли был напуган или, что ещё лучше, унижен, но выражает слабость сам.       Ах, отчего Чжун Ли настолько умён и сдержан, а он — глуп и вспыльчив? Отчего он не может хоть раз повести себя достойно, как этот человек? В конце концов, именно он рождён и выращен Архонтом, а не Чжун Ли! — Ваши пустые угрозы не заставят меня сомневаться, — дрожащим голосом выплёвывает Аякс, тут же сжимая твёрдо губы. — Я сожалею, что Вы не доверяете моим словам, — говорит Чжун Ли мягко, но император слышит то, насколько далёк истинный смысл фразы от тона, которым она была произнесена. — Вам следует сожалеть, что Вы вообще их произносите, — кидает юноша, не отдавая себе точного отчёта.       Император окидывает Чжун Ли взглядом, полным неудовлетворения, прежде чем развернуться на каблуках сапог и направиться в свои покои, небрежно призвав Миллелитов следовать за собой. Он сердит не на то, что Первый советник никогда, похоже, не будет сломлен его напором. О нет, это наоборот увлекательно. Господин Чжун Ли, верно, единственный честный и благородный человек на весь проклятый Ли Юэ, раз не боится говорить.       Аякс недоволен как раз тем, что он смеет считать себя достойным спорить с императором, не выходя из себя и не умоляя, а строго и непреклонно, словно с равным себе. Юноша ощущает исходящую от советника силу и задыхается от неё, неспособный скинуть с себя оковы мужества и смелости Чжун Ли, качеств, так сильно привлекающие его в любом создании Селестии.       Юноша слышит размеренную гулкую поступь солдат, не смеющих перейти со строевого шага в его присутствии, и медленно закрывает глаза, призывая себя успокоиться. Он несомненно поступил глупо, позволив господину Чжун Ли узнать чуть больше, чем следовало. Первый советник слишком очевидно не нуждался в том, чтобы проникнуть в самые глубины души императора, чтобы Аякс не порицал подобного наивного порыва. Он был осмеян, только и всего. Но и что же? Неужели от этого на трон взошёл Чжун Ли? О нет, он остался тем, кем и был до этого, ничего не приобретя и не потеряв. Ему всё равно никогда не дотянуться до величия императора.       Именно с Аяксом армия, именно с ним сила Фатуи, способных снести на своём пути любые преграды, не заботясь о жертвах, и терпение Миллелитов, в минуты злости кажущееся молодому императору трусостью. Он ощущает свою власть по-настоящему лишь тогда, когда слышит марш воинов. Лишь тогда он уверен в том, что действительно смог одолеть процветающий во всём, кроме армии, Ли Юэ, и том, что его правление не является сном.       Пускай он и не воцарился в Снежной, как ему предрекали все, в том числе и сама Царица. Пускай он оказался недостаточно хорош для роли Архонта Любви или любого другого из Семерых. Всё это пустяки по сравнению с тем, сколь он высоко парит над головами смертных.       Да, он хуже Богов, но зато лучше людей, думает юноша, вскидывая голову и позволяя торжествующей улыбке смыть его ярость и печаль. И уж точно он сильнее одного из Архонтов, раз до сих пор удерживает Ли Юэ за собой.

***

      Аякс быстро забывает о господине Чжун Ли. Он не собирается заниматься иными делами региона, кроме переговоров с Мондштатом, а потому не видит причин выходить из покоев и сталкиваться с советниками во дворце.       Быть может, он развлёкся бы, представься ему возможность провести небольшой поединок, но Аякс вынужден забыть об этой мысли. Единственный достойный соперник, всегда находящийся поблизости и всегда согласный занять его — господин Чжун Ли, но юноша не желает видеть его лица. Пускай Первый советник проведёт немного времени, не уверенный, прощён он или нет. Излишком подобное ожидание уж точно не будет.

***

      И всё же господин Чжун Ли не раскаивается. Юноша видит, что его глаза столь же стойки, сколь всегда, а их взгляд не выражает ничего, кроме сдержанной вежливости, отличающей его от любого другого вельможи Ли Юэ. Он знатен, Аякс уверен. Но всё-таки ему не следует забывать, что император и сын Архонта родовитее, чем любая самая древняя ветвь приближенных Моракса.       Госпожа Нин Гуан же, как и всегда, гораздо более недовольна им, чем господин Чжун Ли. Она и сама не ведает, что, будь она хоть бы немного милостивее по отношению к императору, она стала бы свободна от любых его грубых шуток.       Аякс хочет говорить, а Первый советник послужит лишь большему его позору. Аякс должен говорить. Если он не заявит своих прав сейчас, если не покажет места всем, кто смеет вольнодумничать, никто никогда его уже не послушает. Такова политика его отца, матери и всей Снежной, сколько он может запомнить её историю.       Мягкость среди солдат не в ходу. Кому она нужна? Нет, если им и нужна нежность, то в объятиях супруги, а не словах императора. Ли Юэ же сейчас представляет собой сборище двух армий. Лишь наступив на горло одной из них и держа на тугой привязи другую Аякс может удержаться не только на троне, но и в жизни.       Он должен показать, что не задет словами Первого советника. Он выше подобных глупостей. Да, он оскорблён, и господин Чжун Ли вынужден будет ответить за смелость, но Аякс ни за что не расскажет ему, сколь глубока оставленная этими словами рана.       Потому он сердит, что Первый советник, упорно не притрагиваясь к еде, наблюдает за императором и снующими туда-сюда слугами так, словно он уже одержал победу над юношей. Словно он знает, что сильнее. Словно он…       Право, да осмелится ли он использовать свою силу? Аякс теряется в сомнениях. Он имеет власть, этот неприметный на первый взгляд не имеющий рода господин Чжун Ли, и прекрасно осведомлён о ней. Также, насколько юноше известно, он всегда честен и дотошен во всём, что касается обещаний. Так сдержит ли он новое? Действительно ли остановит то, что диктуется ему властью свыше?       Юноша не может найти ответа на волнующий вопрос. Он распекает госпожу Нин Гуан, пожалуй, слишком уж отстранённо и небрежно, чтобы она по-настоящему стала сердита или напугана, и находит только в этом отдушину.       Чжун Ли воздерживается от участия, хоть несколько раз и встаёт на защиту добродетели Воли Небес. Он не выглядит задумчивым, но, как полагает юноша, тоже занят своими тайными мыслями.       Что ж, Аякс не имеет в руках закона, обвязывающего Первого советника болтать без умолку, тем более тогда, когда он должен есть. Он вполне довольствуется госпожой Нин Гуан, раз не имеет возможности напомнить господину Чжун Ли о том, что он отныне в немилости.       Служанки, раньше вздрагивавшие, стоило только императору повысить голос, теперь твёрдыми отточенными движениями расставляют блюда и порхают разноцветными бабочками вокруг, словно оглохли для всего, что исходит от Тартальи. Они даже не поднимают склонённых головок, покуда император не позовёт кого-нибудь по имени.       Юноша не может не признать, что всё же слуги в Ли Юэ оказываются лучше тех, что были у него в Снежной. Быть может, в глубинах своих сердец они не преданы императору, но всё ж покорны и достаточно благоразумны, чтобы не сметь затеять заговор. Впрочем, Аякс замечал пагубное стремление к свержению власти и в более невинных глазах, когда служил при матушке, но регион Контрактов кажется ему чем-то слишком надёжным, чтобы в нём тоже затевалась ложь. — Итак, госпожа Нин Гуан, мне нужны товары, — извещает император, когда считает трапезу оконченной. — И чем больше, тем лучше.       Женщина поднимает к нему свои глаза, блестящие в свете горящих и танцующих огоньков свечей, и кивает. Она не выражает ничего, кроме покорности. — Как Вам угодно, император, — отвечает Нин Гуан, поднимаясь следом за юношей и в последний раз промокая губы. — Если корабли вернутся, мы найдём достойные Мондштата и Снежной товары. — Глупости, — бросает Аякс, усмехаясь и кидая на Чжун Ли быстрый, словно размах молнии, взгляд. — С ними ничего не станет. В Снежной обитают моряки ничуть не хуже здешних жителей, госпожа Нин Гуан.       Воля Небес желает возразить, но не открывает рта. Она лишь тихо вздыхает и поворачивает увенчанную сложной причёской голову к Первому советнику. Император видит их скорую беседу, видит, что они не нуждаются ни в одном слове, чтобы понять друг друга, и сжимает зубы. Он уже пообещал себе, что не позволит господину Чжун Ли возыметь власть над его сердцем, пообещал множество раз, и всё же не в силах совладать со вспышкой гнева.       Он желает, чтобы Первый советник видел в нём главное, ближайшее лицо, только и всего. Разве не естественно подобное желание для императора? Разве не может он желать, чтобы Чжун Ли понимал его и подчинялся ему так же, как Воле Небес?       Впрочем, влечение мужчины к женщине, ещё более естественное от того, что они всё время вынуждены защищать друг друга перед императором, общим врагом всего Ли Юэ, не должно быть осудимым. Снежная — регион Любви, и Аяксу не впору сердиться на советников. И всё же…       И всё же он хотел бы, чтобы естественное предначертание исчезло. Хотел бы столь страстно, что не посмеет признаться ни самому себе, ни, тем более, матушке, единственной Богине, обязанной оберегать влюблённых. — Вы правы, император, — отзывается Чжун Ли своим глубоким голосом. — Мастера Снежной известны по всему Тейвату. Одно лишь становится препятствием: древесина. И климат, от чего и зависит материал.       Юноша вздёргивает брови и складывает руки на груди, не заботясь, как выглядят складки его длинных рукавов. — Вы просто желаете сказать мне, что я дурак, господин Чжун Ли, — говорит он, фыркая столь презрительно, сколь позволяет ему самообладание. — Вы ошибаетесь. — Я хочу сказать, что не везде применимы Ваши методы, император, — отвечает Первый советник. — Традиции, кажущиеся Вам неотъемлемыми, в Ли Юэ оказываются лишними.       Аякс ненавидит то, насколько спокойно господин Чжун Ли встречает все его удары. Или, быть может, юноша ненавидит лишь свою слабость к стойкости Первого советника, а не самого мужчину.       Юноша молчит. Он убеждён, что не вынесет ещё одного разговора со своим советником, сводящегося всё к тому же, что и большая часть других. Он знает, что плох, но не имеет сил, чтобы услышать это вновь. Аякс не желает более видеть отвратительных снов, приходящих к нему каждый раз после дурно проведённого вечера.       Он заслуживает хотя бы каплю умиротворения, пока барахтается в хаосе, созданном его гневом и глупостью. Раз он уже не сможет выбраться из этой чёрной трясины, отчего ему не дозволено даже отдохнуть?       Нет, нет, он мыслит неверно. Вновь и вновь он совершает одну и ту же ошибку. Секунды спокойствия сменяются озарениями, оттого ещё более страшными, что он тщеславен. Дурной император, не лучший сын и покинутый брат, вот кем он чувствует себя в часы одиночества.       Именно, он никогда не остаётся один, поскольку вечно одинок в чуждом ему регионе. Ни госпожа Нин Гуан, ни, более того, господин Чжун Ли не могут видеть в нём кого-то, кроме тирана.       Следует оставить двух влюблённых или же собирающихся влюбиться наедине, пока он ещё способен остановиться. Вторая советница достаточно получила за желание перечить, а господина Чжун Ли он всё равно не сможет одолеть. — Что ж, я ожидаю бумаг, — бросает Аякс, не особенно заботясь, сколь глупо он выглядит. — И товаров. А Вы, господин Чжун Ли… Кажется, от Вас я тоже что-то требовал. Займитесь этим.       Аякс не даёт им времени пожелать ему хорошей ночи. Он покидает комнату быстрее, раздувая вокруг себя красный шёлк и не удостаивая взглядом ни одного из стоящих на страже Миллелитов.       Если уж он и вынужден проводить свои дни в одиночестве, то будет выбирать сам, когда наконец уйти от чужого счастья и шёпота служанок. Можно перечитать письмо Тони, пусть и отправленное ему уже давно и едва не выученное наизусть. Или стать примерным сыном и подумать об осаде Сумеру.       Господин Чжун Ли ещё почувствует, как худо тем, от кого отвернулся император, надеется Аякс.

***

      Отчего же сон всё не идёт? Отчего он не в силах уничтожить саму память о Первом советнике, отчего не способен изгнать тревожные птички мыслей, мечущихся в его уставшей голове?       Вероятно, сам господин Чжун Ли спит крепко, и не вспоминая ни о ком. Ему нет нужды терзаться сомнениями и страхами. Не он ведь император, не он убийца и не он враг Ли Юэ. Нет, Первый советник — надежда жителей, их опора и сама благодетель. Конечно же, не он истребляет Адептов, морит голодом бунтующих крестьян и желает развязать войну с Сумеру.       А кто же делает всё это? Всякий горожанин, будь то аристократ или простой купец, с уверенность скажет, что нынешний император. Ах, как легко обвинять во всех грехах именно его!       Аякс поворачивается на другой бок, слепо окидывая глазами покрытую мраком комнату. Он виновен, это верно. Но если же виновен он, слуга Царицы, отчего не могут быть виновны и его слуги? Отчего господин Чжун Ли остаётся надеждой, мечтой, свободой Ли Юэ? Отчего?       Да потому что он лучше. Его глаза всегда проницательны. Нет того, кого они не поразили бы в самое сердце, уверен император. Его манеры всегда безукоризненны, будто он сам Архонт, а не потомок едва известного рода. Его слова… Что ж, его слова являются гласом народа и вонзают юноше в сердце тысячи маленьких игл.       Господин Чжун Ли был бы императором гораздо более достойным, чем Аякс. Господин Чжун Ли живёт, мыслит, движется и дышит достойнее, чем юноша. Он не варвар, как зовут снежан, но умеет быть жесток и властен.       Разве это грех — желать быть его другом? Разве дурно мечтать об одном взгляде, брошенном с одобрением, а не удивлением? Разве столь глупо молиться собственной матери, чтобы она даровала Аяксу хотя бы одного человека, способного рассеять тьму тоски и одиночества? Кто он такой, этот Первый советник, и отчего не желает навсегда покинуть уже довольно побитое сердце, раз не собирается приносить императору ничего, кроме горечи? Отчего Царица не может наказать его?       Впрочем, всё это глупости. Царица занята довольно, чтобы не слышать молеб, не произнесённых вслух. Осмелится ли Аякс попросить её о помощи? О нет. Это будет означать, что он слаб, что он недостоен подаренного ему трона. Нет, Она не должна узнать.       Юноша медленно, словно готовясь обороняться, натягивает тонкое одеяло до самой макушки и обнимает колени. Став меньше, он станет так же незаметнее. Никто не нападёт на того, кто хорошо спрятан.       Как бы сильно он ни желал бодрствовать всю ночь, ему всё же необходим отдых. Следует провести ещё одну ночь в Бездне, кишащей не только тварями, но и самими его страхами, чтобы утром предстать перед обоими советниками гордым и готовым сражаться.       Раз никто не желает видеть тьмы, поглощающей не только Ли Юэ, но и самого императора, что ж, так тому и быть.

***

      Аякс обнаруживает лучшее решение следующим утром. Оно приходит к нему так, словно лишь оно одно и может быть верным, однако юноша не торопится с исполнением задуманного. Он терпеливо выжидает, покуда послы не отбывают в Мондштат, и лишь тем утром вызывает Первого советника. — Вы желали быть ближе к народу, господин Чжун Ли, — не спрашивает, а утверждает император, едва дождавшись советника. — Сегодня я милостив. Направляйтесь в деревню Цинцэ и выясните, чего они хотели бы изменить.       Вторая советница, верная спутница господина Чжун Ли, возникает всего несколькими мгновениями позже, принося с собой гул покидающих госпожу помощниц и служанок, толпящихся где-то за массивными дверьми покоев. Юноша не желает её видеть, но тем не менее кивает.       Раз она здесь, Первый советник будет настойчивее и непоколебимее, с горечью сознаёт император. Он не позволяет себе потерять лицо даже тогда, когда видеть их некому, так что уж говорить о присутствии людей?       Небольшой стратегический манёвр, которым наивно гордился Аякс, не удаётся. Госпожа Нин Гуан следует за Чжун Ли, хоть и не приглашена, словно сияющая звезда, покрывающая пламенем одобрения плечи Первого советника.       Что ж, ладно. Он лишь немного потерял, позволив ей присутствовать. Господин Чжун Ли вынужден будет согласиться, в затем уехать, как бы сильно ни желал сопротивляться.       Первый советник не выражает удивления, одна лишь его бровь едва заметно приподнимается, а губы сжимаются. Он опускает голову, словно ожидает продолжения, и смотрит на императора открыто и спокойно.       Именно этот взгляд Аякс не в силах более переносить. Он не может оставаться верным матушке, когда нечто столь сильное, столь непоколебимое режет его сердце, добираясь до самого дна души. Юноша не в силах смотреть на свои отвратительные мысли, ещё более дурные от того, что они оказываются выставлены напоказ именно господином Чжун Ли, куском янтаря, не имеющим недостатков. — Этот торговый путь… — начинает Аякс, морщась и смотря на Волю Небес поверх плеча советника. — Он не даёт мне покоя. Беспорядки в его области должны быть не только устранены, но и предотвращены. Идите и ощущайте близость с народом, господин Чжун Ли. — Вы считаете деревню Цинцэ областью торгового пути? — спрашивает советник строго, но покорно, словно желает лишь быть уверенным в приказе, а не спорить.       Нин Гуан поспешно опускает глаза, но юноша успевает заметить в них искру насмешки. Она что же, считает себя вправе смеяться, раз прячется за спиной человека более смелого и стойкого?       Аякс уже желает уколоть её, оскорбить, но лишь сжимает ладони под длинными рукавами да делает шаг вперёд, резко поднимаясь с места. Первый советник отступает, выражая немой вопрос, но так и не удостаивается ответа. — Она находится близко, — говорит юноша, расправляя складки ненавистных чужих ему одежд.       Чжун Ли медленно кивает, ничего не добавляя, и складывает руки за спиной. Император видит, как вздрагивает кончик его губ, но не может негодовать прямо, не уверенный до конца в том, как истолковать подобный жест. — Что Вам угодно сказать? — вопрошает юноша, пожалуй, слишком резко, и фыркает. — Мне? — Первый советник не выражает удивления, нет, но позволяет императору понять по едва уловимому намёку тона, что не ожидал подобного вопроса. — Я не могу ничего сказать, покуда не узнаю Ваших намерений, император. Если Вам угодно, чтобы я оставался в неведении, что ж, осмелюсь напомнить Вам, что я советник, а не посол. — Жителям Вы пригодитесь более, чем мне, — бросает Аякс, надеясь задеть Чжун Ли. — Госпожа Нин Гуан вполне справится с обязанностями советницы. — Вы не прислушиваетесь к её словам, император, — мягко напоминает советник. — В гавани положение гораздо опаснее, чем в деревне. Не лучше ли отправить в Цинцэ кого-нибудь иного? — Это приказ, господин Чжун Ли, — сухо отрезает юноша.       Он боится, не в первый раз боится, что эти золотые глаза проникли в самое его сердце и узрели там раскрытие всех тайн, так бережно хранимых императором.       Первый советник не спорит. Он поступает хуже, гораздо хуже, но Аяксу уже некуда отступать. Не перед госпожой Нин Гуан. — Вам угодно подчинить Цинцэ или отослать меня, император? — интересуется Чжун Ли с присущим одному ему спокойствием, превращающим любую дерзость в обыкновенный вопрос. — Я не могу следовать Вашему приказу, не получив точных инструкций.       Юноша попросту не может ни возразить, ни согласиться.