Река, что обточила камень

      Сколько бы времени ни прошло, Аякс не сможет забыть последнее касание Первого советника. На его ладони полыхает огненный цветок губ господина Чжун Ли, словно он желал предать императора пытке раскалённым железом, а не попрощаться.       Аякс не ведает, зачем сбежал. Ему казалось, что он задохнётся среди полной гомона толпы его поданных и слуг. Там, где горный воздух должен дарить особенную свободу, юноша не мог сделать и одного лишь его глотка.       Право, как это странно, как глупо, как нелепо — столь сильно удивляться подобному проявлению чувств! В чём же дело? Аякс хотел бы не знать. О, как он хотел бы! Однако сердце не обманешь. Оно всегда будет биться с присущей всему живому настойчивостью, приобретая особую силу тогда, когда более всего нарушает спокойствие.       Вероятно, он не ожидал, что господин Чжун Ли столь быстро сдастся и преклонится перед ним. Да, верно. Первый советник, известный не только во дворце, но и во всём регионе яростным нежеланием подчиняться императору, избавил юношу от множества мелких переживаний о репутации, продемонстрировав народу свою преданность нынешней правящей особе.       И всё же Аякс не испытывает опьяняющего чувства победы. Он не желает праздновать или смеяться. Он хочет лишь спрятаться от чуждых ему слуг и советников, а потому запирается в опочивальне сразу после того, как Чжун Ли отбывает в Цинцэ. Очевидно, госпожа Нин Гуан теперь волнуется, уж не задумал ли император новой кары для невинных жителей и не вступает ли он в тайный сговор с матерью посредством переписки. Что ж, тем лучше. Волнение пойдёт Воле Небес лишь на пользу.

***

      Император всё же милостиво позволяет Второй советнице явиться к нему на следующее утро. Он спал не столь дурно, как обычно, а потому не желает отклонять просьбу Воли Небес. Даже служанки, эти пугливые разносящие по всему дворцу шорох жизни, не раздражают его взор и слух. Аякс не желает оттолкнуть их руки, оплетающие тело императора, покуда девушке не облачат его в достойный императора наряд, чрезмерно сложный и неудобный для привыкшего к свободе юноши.       Впрочем, он мог бы выйти к народу хотя бы и обнажённым. Бездна научила его не гнаться за мелкими, ничтожными удобствами и довольствоваться тем, что он имеет. Матушка, вероятно, рассердилась бы, узнай она, что её сын не способен переждать переодевания. — Ну, госпожа Нин Гуан, я ожидаю чего-то поистине особенного, раз уж Вы осмелились потревожить меня так рано, — вместо приветствия бросает юноша, садясь на край постели.       Воля Небес кланяется и окидывает взглядом порхающим по покоям императора служанок, прежде чем счесть себя в праве отвечать. — Я пришла пожелать Вам доброго утра, император, — говорит Нин Гуан смиренно.       Аякс ненавидит почтение Воли Небес. Если господин Чжун Ли лишь проявляет своё достоинство, становясь едва ли не ещё более величественным в покорности, то Вторая советница никогда не будет тиха по собственной воле.       Когда смиряется Первый советник, юноша может с уверенностью сказать, что он делает это потому, что согласен с императором. Госпожа Нин Гуан же, скорее всего, согласной не станет никогда. Аякс ощущает её неприязнь и оттого лишь яростнее желает задеть её вновь. — И более ничего? — интересуется юноша, подпирая подбородок рукой и фыркая. — Право, я восхищён Вашим состраданием. Могли бы хоть дать мне начать завтрак. — Я бы так и поступила, будь у меня лишь одна цель, — вновь кланяясь, говорит Воля Небес. — Позвольте мне побеседовать с Вами.       Аякс раздражённо пожимает плечами. Многословность Второй советницы порой удивляет его. Неужели ей действительно не хватает того времени, что он позволяет ей говорить, а не молча стоять, чтобы высказать все свои мысли? Право, она становится всё назойливее и назойливее. Матушка была права, когда увещевала его строго указывать каждому поданному на место, которое он имеет право занимать. — Беседуйте, — предлагает юноша резко. — Я здесь. Я жду, когда же Вы начнёте. — Позвольте прислужницам уйти, император, прошу Вас, — всё тем же тоном откликается Нин Гуан. — В Ваших интересах, чтобы слуги соблюдали правила.       О, Архонты, отчего он отослал Чжун Ли? Первый советник хотя бы знал, когда следует напоминать императору о его интересах! Что ж, Воля Небес зато не обладает той сдержанной дерзостью, разрушающей репутацию Тартальи гораздо лучше любых его ошибок. — Ступайте, — приказывает юноша, лениво указывая служанкам на закрытые двери опочивальни. — Довольно вам подслушивать.       Девушки спешат исчезнуть, не желая нарушать спокойствия императора. Они, пожалуй, лучше всех во дворце знают, как тяжела бывает рука разъярённого Тартальи. — Говорите, госпожа Нин Гуан, — говорит юноша, дожидаясь, пока последняя служанка закроет тяжёлые двери, сдвинуть которые ей едва под силу. — Теперь если кто и разнесёт Ваши слова по Ли Юэ, то лишь Адепты. — Адепты? — удивлённо поднимая голову, спрашивает женщина.       Она смешит Аякса. Довольно лишь сказать нечто неожиданное, чтобы Воля Небес наконец показала ему глаза, обыкновенно скрытые от взора императора. — Говорят, в этом дворце множество ходов, пройти по которым могут лишь Адепты. Почему бы им не подслушивать? Впрочем, я не думаю, что Вы способны знать нечто секретное, госпожа Нин Гуан. Говорите.       Воля Небес, как понимает юноша, предпочитает пропустить его грубую шутку мимо ушей. За то время, что она служила при дворе, она уже привыкла почти ко всему, что делает император. — Нынче неспокойно море, император, — наконец молвит Воля Небес, задумчиво скрещивая украшенные золотыми коготками пальцы. — И те матросы, что остались в Ли Юэ, предрекают нашим кораблям беду. — Вновь корабли? — обрывает речь Нин Гуан юноша. — Если Вы хотите поговорить о них, можете уходить, госпожа Нин Гуан. Я ни слова слышать не желаю, покуда они действительно не окажутся потонувшими. — Говорить желаю не я, император, — мягко возражает Воля Небес. — А народ. Вам следует знать настроение своих подданных.       Юноша качает головой и едва удерживается от желания поднять глаза к массивному потолку покоев. Ему нет никакого дела ни до Нин Гуан, ни, более того, до народа Ли Юэ, и без того страдающего от его гнёта. — К народу я прислушаюсь ещё менее, чем к Вам, — говорит Аякс, надеясь, что его голос звучит достаточно строго, чтобы Воля Небес не спорила больше. — Помнится, я не давал никому обещаний ожидать одобрение жителей.       Император ничего не говорит о госпоже Нин Гуан. О, он мог бы ей напомнить, что и её мнение имеет вес в его глазах лишь до тех пор, пока не вернётся Первый советник. Она, верно, не столь глупа, чтобы не понимать своей роли. Нет, Воля Небес знает всё, что ей необходимо знать, юноша уверен. — И всё же будьте милостивы и выслушайте меня, — мягко, но непреклонно настаивает женщина. — Вас обвиняют в невежестве. Более того, Вас обвиняют также в пособничестве Снежной и стремлении загубить народ.       Аякс лишь презрительно улыбается. Он знает, сколь близки длинные и злые языки к истине и не понимает, для чего рассказывать ему об их жалких, неспособных изменить ничего голосах. Право, давно пора перестать считать его глухим или глупым только потому, что он предпочитает карать тех, кто к нему приближен, и отворачиваться от гневного шёпота простого люда. Нужно быть дураком, чтобы не разглядеть в императоре хитрости. Кроме того, за каждым движением юноши кроется неведомая сила, словно чей-то разум, разум чистый и не запятнанный жаждой насилия, диктует ему, что следует делать. Неужели же один Чжун Ли способен осознать, оценить глубину и силу власти Царицы в Ли Юэ? Неужели императора Тарталью так и будут обвинять в пособничестве Снежной, не в силах разглядеть, что это полное подчинение и преклонение? — Ну и кто же доложил Вам подобные глупости в такую раннюю пору? — интересуется юноша, складывая на коленях руки. — Постойте, я могу угадать и сам. Ваши нищие, что таскаются по Гавани в поисках пропитания, вероятно, прибегали сегодня. Право, госпожа Нин Гуан, Вы глупы, если верите этим порочным существам. — Я не знаю, кто сказал Вам, что они нищие, — отзывается Нин Гуан, и Аякс может заметить, как на секунду вспыхивает её взор. — Быть может, это так. Но они не порочны, уверяю Вас. Во всяком случае, они не могут быть порочны со мною.       Юноша пожимает плечами. Он не верит ни единому слову Воли Небес, но не желает более спорить. Какой толк в бессмысленных разговорах, если он знает, что сведения верны, а Воля Небес не отступится от своей веры? Нет, её, к сожалению, не обмануть. Право, где только матушка смогла найти двух столь упрямых людей? — Если Вы не верите, я могу обратиться к детям, — говорит Нин Гуан, очевидно, не в силах ощущать звенящую тишину. — Надеюсь, им Вы поверите? Или Вы полагаете, что дети так же порочны, как и другие мои агенты? — Я верю Вам и без того, — отвечает император, примирительно поднимая руку. — Но разве же разрешён в Ли Юэ труд детей? Не помню, чтобы я отменял наложенные ранее законы в этой области.       Воля Небес не выглядит оскорблённой. Юноша не знает, что тому виной. Быть может, она не прислушивается к словам своего императора или не желает показать ему, что задета. — Они не работают, император, — просто отвечает женщина, словно её слова должны были быть понятны и раньше, без объяснений. — Они лишь делятся сведениями с теми, кто может использовать по назначению, и получают за это вознаграждение.       Аякс смеётся. Он находит невероятно потешным умение достойнейших жителей Ли Юэ уходить от ответа и представлять дурные вещи в выгодном им свете. Отчего же не простить госпоже Нин Гуан некоторую вольность, раз она находчива? Пожалуй, слово — то же орудие среди народа, что меч или лук для воина, а Аякс всегда ценит умению распоряжаться своим оружием. — Как Вам угодно, госпожа Нин Гуан, — милостиво говорит юноша. — Покуда Вы не заставляете их работать, я позволяю Вам черпать сведения где угодно. Вы свободны. И лучше Вам вернуться ко мне с потонувшими кораблями, а не то я обвиню Вас в клевете.

***

      Воля Небес и вправду не возражает более ни в чём. Она проявляет порой пугающую юношу покорность, осмеливаясь лишь в редких случаях давать советы и предпочитая находиться в отведённой двум советникам комнате, разбирая бумаги.       Аякс же только рад избавиться от присутствия госпожи Нин Гуан. Он мало уважает женщин, а женщин властвующих ещё менее. Право, разве для битв, для борьбы за трон сотворены они природой? Юноша сомневается. Он уверен, что одни лишь Богини имеют право властвовать над ним.       Нин Гуан хитра и умна, следует отдать ей должное. Но кто она против господина Чжун Ли? Там, где она едва посмеет требовать для народа, Первый советник настоит получить выгоду и самому. Нет, они не могут быть сравнимы ни за что. Так отчего же юноше её слушать? Отчего он обязан подчиняться ей? Пускай она молчит да подписывает редкие вольности, которые он отпускает заскучавшему народу. Пускай наблюдает за тем, как он резвится у дворца и лишь качает головой, вновь исчезая в глубине комнаты. Так они оба не навредят друг другу и останутся довольны.       Именно поэтому Аякс удивлён, когда Воля Небес прерывает его бездумную стрельбу по птицам, возникая на поляне с поразительной скоростью и останавливая бегущего подать императору добычу молодого человека. — Идите, — говорит Нин Гуан так, будто она является властительницей, а не опешивший Чайльд, и гладит ребёнка по голове. — Позвольте мне поговорить с императором.       Император склоняет голову набок, но не останавливает убегающего с присущей всем его людям расторопностью слугу. Пожалуй, его даже забавляет перемена.       Воля Небес бледна, как бы хороша не была накрашена, и определённо запыхалась, пока спешила к нему. И право, что за блеск в её спокойных, обычно презрительных глазах? — Что случилось? — интересуется юноша, отбрасывая лук на траву и складывая на груди руки. — Нет, не говорите, я догадаюсь. Один из Ваших беспризорных оказался лгуном, и Вы немедля должны изменять все планы, поскольку верите всему, что говорят Вам Ваши дурацкие агенты. Я же… — Нам не до шуток, император, — с неожиданной строгостью прерывает его Нин Гуан. — Вы можете обвинить меня в клевете, если ещё помните угрозу. — О, вот как, — с усмешкой фыркает Аякс. — Я говорил Вам, что корабли вернутся. Не ожидал, правда, что они сделают это столь скоро после нашего… скажем, уговора. Как видите, Селестия карает Вас, как бы сильно я ни презирал её. — Вы правы. Однако вернулись не все, император, — сообщает Воля Небес, склоняя голову. — Насколько мне известно, народ в Гавани негодует.       Юноша пожимает плечами и отворачивается, любуясь крыльями пролетевшей мимо птицы. Он жалеет, что уже откинул лук. Даже если мясо пришлось бы ему не по вкусу, он бы послал Тоне и Тевкру несколько прекрасных перьев. Они бы точно были рады подарку, пускай каждый и по своей причине. — Вам может быть известно многое, не спорю, — отвечает император, не теряя благожелательного расположения духа и не ощущая, к чему клонит Вторая советница. — Но скажу Вам, что Ваши жители уж вовсе перестали думать о правомерности своих требований. Сколько кораблей? — Три, — говорит Нин Гуан странным, твёрдым голосом. — Три, император.       Юноша только теперь начинает чувствовать закравшийся в их беседу подвох, скрытый смысл речи Воли Небес и её волнения. И всё же он не желает показать, что понимает. Нет, уж лучше прикинуться глупым, чем самостоятельно отдаться упрёкам госпожи Нин Гуан. — Быть может, я дурен в точных науках, — задумчиво говорит юноша, складывая руки за спиной и принимаясь ходить по кругу, чтобы побороть волнение. — Однако три корабля составляют не больше пятой части всех отправленных. Чего же народ недоволен, что столько потонуло? Неужели непонятно, что потери будут всегда, хоть бы и по глупости капитанов? — Три вернулось, император, — становясь ещё более холодной, прерывает размышления молодого человека советница. — Как Вы уже заметили, это меньше пятой части тех, что были отправлены в Инадзуму. — Что ж, тогда удивляться и вправду нечему, — замечает Аякс ничего не выражающим тоном.       Теперь он уверен в причине народного недовольства. Да, если найдётся правильный человек, умеющий играть настроением толпы, жители способны обвинить собственного императора во всех известных их языкам грехах, стоит ему допустить небольшую ошибку. Что уж говорить о том преступлении, что он совершил?       Юноша уверен, что в Гавани, всегда полной зажиточных и недовольных купцов да подозрительных борцов за справедливость или даже скрывающихся от казней Адептов, не возникнет проблемы найти предводителя. Наоборот, их может оказаться слишком уж много для того, чтобы сдержать народный гнев несколькими малыми отрядами Миллелитов.       Однако император и не боится народа. Что ему до толпы? Покуда матушка довольна им, покуда она шлёт ему поддержку и содержит Фатуи, он всесилен. Но довольна ли она им? Не будет ли она разъярена, узнав о совершённой им глупости? Это уже пугает молодого императора. Одна лишь Царица способна раздавить его. И она не побоится сделать это, если посчитает необходимым. — Люди желают удовлетворения, — говорит Воля Небес, словно не замечая задумчивости правителя. — Подайте им… — Что ж, побеседуем, — бесцеремонно прерывает её речь юноша. — Раз они желают, я спущусь к ним. И худо будет тому, кто посмеет противостоять императору. Нет, госпожа Нин Гуан, если я буду проявлять к ним милость, они лишь ещё пуще будут надеяться разорвать меня на куски. Вседозволенность развращает людей. Так пускай же развращён буду я один, а не весь Ли Юэ. Следует отметить, что я делаю полезные вещи не только для себя, но и для Вас. Не Вы ли желаете видеть регион свободным от пороков? Что ж, Вы увидите. — Вы не ведаете, на что способна разъярённая толпа, — останавливает императора советница, не касаясь его, но наступая. — Право, император, примите несколько послов от народа и удовлетворите их требования. Выйти Вы ещё успеете. — Верно, разъярённая толпа людей, пожалуй, может нанести вред, — отвечает юноша, отступая от Воли Небес, словно боясь ощутить её прикосновение. — Но Ваш народ — народ трусов. Сколько бы их ни собралось, против меня они ничто не смогут сделать.       Он спешно направляется ко дворцу, забывая и о покинутой там советнице, и о деревянном луке, на котором он упражнялся в стрельбе. Всё это нисколько не значимо по сравнению с открывшей пасть Бездной, настигающей его в виде проклятий Царицы. Он должен заставить трусливых собак поджать хвост и обратиться в бегство, а не то матушка не поскупится на кару. Пускай уж он останется в её глазах глупым, но никак не неспособным одолеть отданный ему народ.

***

      Тарталья качается на лошади, не оборачивая головы к следующим за ним Фатуи. Он ненавидит вес украшения на голове, но терпит, хотя бы в этом покорный Ли Юэ. Он только въехал в город, но уже окружён народом, всегда знающим о желании императора спуститься к ним и никогда не открывающим путей, по которым узнаёт эти тайны.       Люди что-то кричат, но юноша не слышит их слов. Он способен разобрать один лишь гул, с презрительной усмешкой наблюдая за тем, как люди разбегаются, стоит ему только направить на них свою лошадь. Право, это даже скучно. Он ожидал отчётливых проклятий, ожидал нападений, но уж точно не едва различимого шквала голосов. Госпожа Нин Гуан и вправду чрезмерно мнительна. Что ж, на то она и женщина, а не мужчина, что не рождена быть воительницей.       Юноша всматривается в пышные одежды одной из женщин, не имеющих возможность пройти к своим домам мимо процессии, когда ощущает несильный удар в плечо. Он немедля оборачивается, обращая свой взор на колышущиеся волны толпы, но так и не находит ни одного, кто осмелился бы запустить сей камешек.       Взгляд императора вспыхивает. Он разражается обвинениями и окончательно отрекается от идеи побеседовать с народом, ранее ещё иногда возникавшей в его голове. Нет, он никогда не станет беседовать с теми, кто считает себя в праве осуждать его. Да кто они такие, эти жалкие твари, именующие себя людьми, раз смеют нападать на него? Они ли принадлежат к династии Архонтов?       Юноша замахивается водным клинком скорее для того, чтобы припугнуть толпу, чем желая её покалечить. Каждый из стоящих даже ближе всех способен понять, что император не дотянется до него со своей высоты. Однако народ не успокаивается. Наоборот, он начинает роптать громче, и юноша уже желает обернуться и презрительно фыркнуть кому-нибудь, что уже устаёт от подобного гама, как замечает, насколько отстали от него Миллелиты. Они оторваны бушующими людьми от своего императора и совершенно не знают, что делать.       Тарталья отворачивается, слыша, как звякают украшения на его короне, и кривит губы. Что это за солдаты, раз от одного вида людей они готовы бежать? Право, ему даже стыдно, что он боролся с ними, когда захватывал Ли Юэ. — Ну, кто ещё осмелится напасть? — интересуется юноша, ощущая своё превосходство. — Кто ещё будет возражать своему императору?       Народ умолкает. Тарталья наблюдает за тем, как люди переглядываются, и тормозит лошадь, милостиво дожидаясь ответа. Однако он слышит не то, что ожидал бы от собак да трусов. — Долой! — кричит сначала несмело, всего несколько нестройных голосов, а затем и всё море.       Бесполезно юноша пытается остановить обезумевшую от града ударов камнями лошадь. Бесполезно он надеется, усмирив её, спокойно слезть. Стрела, точность которой в другой момент он бы похвалил, вонзается ей в ногу, и одна лишь ловкость помогает юноше не расшибиться о мостовую.       Он не столько оглушён ударом, сколько усилившимся давлением со всех сторон, и несколько мгновений, способных стоить ему жизни, стоит на коленях, среди бушующего народа, не ощущая ни боли от камней, ни от нескольких штыков. Они не ранят его и не наносят ущерба.       Но он задыхается. Яростно пытается отдышаться юноша, но бесполезно. Страх, неведомый ему уже давно, сжимает грудь и вынуждает Аякса вскочить на ноги, широким движением водного копья снеся несколько рук. Толпа медленно отступает, но юноша всё равно продолжает бороться с воздухом, блуждая взглядом по перепуганным лицам горожан. — Ну? — вопрошает он. — Посмеет кто ещё напасть? Посмеет ли кто ещё возразить императору?       Тарталья ждёт. Лишь время способно его успокоить. Лишь оно способно заставить его забыть, что ни одна живая душа и не подумала прийти ему на помощь.