Река, что обточила камень

— А в чём же, господин Чжун Ли? — вопрошает юноша, не желая поднимать глаза. — Что Вам может быть нужно кроме награды и чистой совести?       Аякс не решается увидеть во взгляде Первого советника насмешку над его словами и медленно отступает. Пожалуй, он всё же бледен, хоть и желает показаться господину Чжун Ли гораздо менее напуганным и расстроенным, чем на самом деле.       Этот мужчина отказался помогать ему. Этот мужчина угрожает императору свержением и казнью. Он не заслуживает знать то, чем юноша яростно хотел поделиться с ним все проведённые в одиночестве дни и ночи. Он найдёт им применение, и, если глупый император не будет вздёрнут прямиком перед дворцом, значит, народ ещё трусливее, чем юноша думал. Единственное, чем он способен удержать людей — жестокость, а она воспрещает ему бояться хоть чего-нибудь. Нет, он не имеет права оказаться слишком слабым для бремени, которое несёт. Что скажет матушка? Что она подумает? Он никогда в жизни не посмеет раскрыть ей страшную правду. Он слишком глуп, слишком неопытен для роли, которую она с таким трудом ему подарила, но до самой смерти не признается ей в этом. — Ли Юэ, император, — отзывает Первый советник, и юноша из-под ресниц видит, как золотые глаза блуждают, следя за каждым его скрытым в полумраке движением. — Я поклялся защищать Ли Юэ и защищу его. Я присягал на верность жителям, император.       Аякс кивает. Право, его совершенно не интересуют жители и честность перед ними Первого советника. Народ Ли Юэ — стая голодных собак, желающих распотрошить своего императора. Он не может, да и не хочет считать заслугой чью-либо верность этой толпе. Они его ненавидят, что ж, и он им отвечает. — Однако также я обещал защищаться Вас, император, — неожиданно продолжает Чжун Ли. — А потому позвольте мне настаивать, чтобы Вы забыли о войне и занялись наконец своим народом. Ни один правитель, сколь сильна бы ни была его армия, не сможет справиться с внешними бедами, покуда не разберётся с внутренними. — Скажите это кому угодно, но только не мне, господин Чжун Ли, — хмурясь, отзывается юноша. — Мне нужна мора. Снежная может предоставить средства, если только я смогу продержать армию хотя бы и самый малый срок. Более того, вступить в сражение для меня уже вопрос чести. — Вопрос чести для Вас не предать народ, император, — возражает Первый советник, как и всегда, непреклонный. — Вы отобрали законное место у Гео Архонта, подлостью убив его. Будьте любезны тогда не делать вид, будто нет у Вас никакого долга перед страдающими по Вашей вине жителями региона. Никто из них не выбирал Вас своим правителем. Один лишь Вы избрали эту роль, и одному лишь Вам нести ответственность, император. Если Вы не желаете понимать мои советы, что ж, Вам придётся найти нового советника, потому что я не умолкну.       Аякс поднимает глаза, встречаясь взглядом с непреклонным и острым, точно камень, расплавленным блестящим золотом напротив. Он удивлён, хотя и успел свыкнуться с мыслью о том, что господин Чжун Ли никогда не ослабит своего сопротивления войне. Быть может, его слова и имеют смысл, как и любое высказывание Первого советника, однако юноша не желает их слушать. Он не может.       Он выбрал? Он, Аякс? Да он знать не знал, что матушка милостиво устранит старого Моракса! Он думал, что погибнет где-нибудь в бою, яростно подгоняя солдат и бросаясь в битву! На кой ему трон, дворец, вся эта ерунда? Отчего он должен ощущать себя обязанным? — Смело, — вместо всего того, что желает сказать на самом деле, говорит император, вкладывая в речь столько гнева, сколько способен. — Вы смелы, господин Чжун Ли, раз заявляете подобное. И что же, отчего мне не найти нового советника? Вы не желаете помогать мне. Вы говорите только, что я дурак, и ничего более. Я уже знаю всё это, господин Чжун Ли. Да, я дурак, но я воин, а не трус. Я бросил вызов и никогда не откажусь от него. — Или же слишком слабы, чтобы отказаться, — всё столь же спокойно, но непреклонно говорит Чжун Ли.       Он ничего более не добавляет, но Аякс вспыхивает так, словно был подожжён. Он готов мириться с чем угодно, но только не с подробным оскорблением! Он слаб? Как бы не так! Он способен в одиночку справиться со столькими тварями из Бездны, сколько и не снилось никогда этому трусу, покинувшему армию! — Не смейте даже думать подобное, — едва ли не шипит юноша, делая несколько судорожных шагов в сторону Первого советника. — Не Вам судить о моей силе и смелости! Не Вам, ясно? Не Вам решать, что я буду делать, а что — нет. Лучше уж молчите, господин Чжун Ли, а не то я перестану быть столь слеп и пойму намёки матушки о Вашем устранении. Вы не для того здесь находитесь, чтобы оскорблять меня! По крайней мере, не я сбежал из армии, как только мне показались слишком сложными и суровыми условия. — Однако Вы дурно приспособлены к мирной жизни, — замечает Чжун Ли, похоже, ничуть не задетый. — И видно, не самым внимательным образом прислушивались к донесениям Фатуи обо мне, раз говорите подобное. Не всё в этом мире измеряется телесной мощью, император. Хвала Селестии, во многом люди умные побеждают над сильными. — Хвала Селестии? — повторяет Аякс, приподнимая брови. — Отчего же это хорошо? — Есть множество способов добиться желаемого, не применяя насилие. Именно это и есть мудрость, император. Покуда Вы будете бороться со всеми, покуда Вы будете убивать невинных и чинить насилие ради того, чтобы упиваться чужой болью, Вы лишь глубже и глубже будете топить себя. Вы можете лишить жизни сколько угодно человек, но это не сделает Вас менее слабым и не избавит от страхов. Вы поступаете словно дитя. Осмельтесь хотя бы признать в том, что на троне Ли Юэ следовало бы сидеть не Вам, а Крио Архонту. — Вон, — негромко выплёвывает юноша, сжимая зубы. — Вон, господин Чжун Ли, а не то утром я прикажу Вас повесить. — Император… — начинает мужчина, но Аякс не обращает внимания на скользнувшую в его глазах неуверенность. — Вон! — восклицает юноша так громко, что ему кажется, будто он и сам глохнет. — Вон, сказано Вам!       Император стоит, застыв, словно изваяние, и бездумно сжимая в руке пустой подсвечник, некогда для одной лишь красоты поставленный на низкий столик. Вероятно, если бы Первый советник с поклоном не покинул комнату, юноша не смог бы одолеть желание ударить его этой красивой вещицей.       Ярость бурлит в крови молодого человека, заменяя собой, кажется, весь кислород в комнате, и не находит выхода. Он слаб и труслив? Он дитя? Да что этот дурак себе позволяет! Как он смеет говорить с императором в подобном тоне! Как смеет подозревать в его смелости и готовности драться всегда что-то, кроме храбрости истинного мужчины?       Аякс, по крайней мере, был рожден в семье Архонта. Он знает о том, как следует властвовать, гораздо лучше господина Чжун Ли, каким бы мудрым Первый советник ни считался! Нет, юноша так просто не позволит ему управлять собой. Довольно тех многих раз, что он поддавался господину Чжун Ли и сам не замечал, как оказывался в его власти. Хватит. Отныне он будет непреклонен. Он уже узрел безразличие Миллелитов и на себе испытал ненависть народа. Худшее позади. Юноша уверен, что сможет и далее существовать в одновременно сковывающем и раздирающем его на куски одиночестве, никогда ни на кого более не полагаясь и не лелея в сердце надежду, что Первый советник встанет на его сторону и всё поймёт. Нет, господин Чжун Ли уже никогда его не поймёт, юноша уверен.

***

      Аякс коротает время, сидя перед столиком и бездумно перебирая бумаги, надеясь, что их шелест успокоит его разум. Он не желает что-нибудь сломать в порыве гнева, потому что знает, что Первый советник поймёт, отчего он это сделал. Более никто и никогда не должен узреть то, что юноша случайно позволил разглядеть в своём сердце господину Чжун Ли — истину.       Неужели же он правда убивал всю свою жизнь лишь потому, что боялся? Нет, ерунда. Он убивал потому, что знал, что значит быть покалеченным. Бóльшую часть времени он уничтожал исчадия Бездны, что вовсе не может считаться убийством или грехом. Когда же он нападает на людей, то делает это лишь с заранее определенной целью. Причём же здесь страх?       Впрочем, он всегда живет где-то глубоко внутри, терзая юношу в минуты слабости и порою отбирая спокойный сон. Ну и что ж? Разве не всех людей мучают кошмары? Разве не есть высшая смелость научиться жить со страхом, с пустотой и тьмой в бешено бьющемся сердце?       Первый советник совершенно неправ, решает молодой человек. Однако отчего же он тогда столь долго доказывает себе, что это так? Отчего просто не отбросит мысли о господине Чжун Ли?       Оттого, что господин Чжун Ли был его последней надеждой на светлое будущее. Один лишь он мог справиться с происходящим в Гавани и помочь юноше одолеть Сумеру. Теперь же Аякс ощущает, как сжимается его сердце, обливаясь кровью каждый раз, когда он вспоминает, сколь сильно ожидал возвращения Первого советника. Он не мог заставить себя забыть то странное, мимолётное прикосновение сухих губ, навек запечатлённое на руке императора. Он знал, что господин Чжун Ли ему поможет.       Теперь же нет надежды. Нет более и мечты. К чему все его планы, если у него нет основной из части — помощи Первого советника? Без моры, поддержки жителей и верности солдат он обречён на вечный позор проигравшего, но отступить не смеет. Какое его матушке дело до того, что он оказался слишком плох? Она желает показать величие Снежной и своего старшего сына и имеет на то полное право.       Что он ей скажет? Увидит ли ещё когда-нибудь? Право, этого не может быть. Отныне он навек заточен в темницу одиночества и пожирающей сознание Бездны. Нет, более ничего хорошего не произойдёт.       Аякс задумчиво потирает щёку и задыхается, ощущая на коже непривычную влагу. Он поражён. Что это? Неужели мрачное спокойствие, заполнившее его сердце, выливается наружу?       Юноша медленно прикладывает к глазам ладони. Как странно, что он не ощущает ни горечи, ни гнева. Одна лишь пустота заполняет его целиком, словно он разбит навеки. Аякс даже не знал, что до сих пор сохранил способность лить слёзы из-за подобных пустяков. Право, да что же с ним? Уж не об этой ли слабости говорил ему Чжун Ли? Вдруг он увидел все закоулки души юноши, вдруг он сказал правду?       Нет, нет, нет! Аякс не слаб и не труслив! Он всегда был поразительно смел, с тех самых пор, как только начал себя помнить. Бездна же избавила его от ложной, не присущей животной части человека нужды лгать себе о собственной доброте. Он лишь не притворяется, как все другие, будто чьи-либо жизни, кроме близких ему, имеют для него значение. Так почему же, почему Чжун Ли полагает, будто это не так? Почему он вообще смеет…       Да потому что он прав. Что осталось ему, неблагодарному сыну, покинутому просителю, лишённому власти императору, кроме страха и боли? Его уже не ожидает ничего, кроме одной темноты. Никто и никогда, кроме его далёких-далёких братиков и сестрички, не полюбит его, не пожелает помочь и поддержать. Никто более не протянет ему руку, раз Чжун Ли, ещё не так давно наградивший его поцелуем, не желает учавствовать в планах императора.       Юноша задумчиво крутит в руке серебряное блюдо, на котором ещё вечером лежали несколько закатников, и любуется его блеском перед свечой. Он не в силах остановить медленные, горячие слёзы, стекающие по его бледным щекам и капающие куда-то на одежды на груди.       Всё это не имеет значения. По крайней мере, сейчас, окружённый одной лишь пустотой, он не ощущает боли. Он не ощущает вовсе ничего, и это, с одной стороны, даже прекрасно. Нет более нужды волноваться, разобьёт он дурацкое блюдо одним сильным ударом о пол или победит свою глупую тягу крушить всё на своём пути, когда находится в печали.       Ладно, пускай Чжун Ли утерян для него, но ведь он ещё не мёртв. Он не упустил возможности удержать за собой трон Ли Юэ и уважение Царицы. Покуда он дышит, он должен бороться. Глупо было опускать руки в ту секунду, как Первый советник яростно возразил против атаки на Сумеру и не убедил его, что любые ошибки юноши можно исправить, не нарушая его с матушкой планов.       Что ж, он добьётся желаемого и без Чжун Ли. В конце концов, Тоня, его очаровательная маленькая Тоня, единственная пока умеющая хорошо писать, всегда поддержит его. Жаль только, что она далеко, невероятно далеко от него и редко пишет письма.

***

      Аякс уже теряет счёт времени, которое проводит, неподвижно сидя на холодном полу и удерживая окаменевшими пальцами серебряное блюдо. Он только знает, что потеряет покой и бесчувственность, по слишком большой удаче дарованные ему судьбой. Император ощущает одну лишь усталость и ничего более, однако постель нисколько не манит его. Уж лучше сидеть без сна, чем вновь отдаваться под власть кошмаров, которые точно будут мучить его этой ночью. Они всегда преследуют его после тяжёлого дня, тем более, после такой ужасной ночи.       Однако юноше уже следовало бы привыкнуть к тому, что ни одно его желание не исполняется в этом проклятом регионе. Он слышит негромкий стук в дверь, но не торопиться давать разрешение войти. Аякс утирает слёзы, уже начавшие засыхать на его щеках, и пытается избавиться от влаги на слипающихся ресницах. — Да! — кричит юноша, не имея сил сказать нечто, содержащее больше слогов.       Его служанки всё же не настолько глупы, чтобы не понять, что он имеет в виду. Они уже долгое время служат ему и привыкли хотя бы пытаться узнать желания императора, даже когда он немногословен.       Аякс поднимает голову и лёгким быстрым движением откидывает блюдо на столик, готовый встретиться взглядом с напуганной служанкой. Однако он вовсе не ожидает увидеть господина Чжун Ли, медленно, но уверенно ступающего в комнату.       Полумрак играет с тёмными, уже распущенными волосами, а блеск свеч отражается в волевых золотых глазах, прячась где-то на самом их дне. Юноша открывает рот, но ничего не может вымолвить. Он лишь смотрит на Первого советника широко распахнутыми глазами и кусает губу, надеясь, что небольшая боль поможет ему совладать с собой. — Разве не сказал я Вам убираться? — спрашивает император резко, в ту же секунду жалея, что решил заговорить, но уже не смея остановиться. — Так что Вы здесь делаете вновь? Или, быть может, желаете всё же быть повешенным?       Юноша смотрит на Чжун Ли открыто, словно вызывая его на бой, но про себя проклинает собственную глупость. Кто заставлял его говорить столь много? Право, и отчего у него упал голос?       Первый советник несколько мгновений стоит в раздумье, похожий скорее на прекрасную статую, чем на живого человека, и лишь затем подходит к императору. Аякс замечает в его взгляде нечто печальное, но даёт себе слово никогда не думать об этом. Нет, он не желает более ни секунды тратить на размышления о господине Чжун Ли. — Я должен передать Вам письмо, император, — говорит Первый советник, протягивая юноше конверт.       Юноша уже хочет спросить его, о чём говорит господин Чжун Ли, когда неожиданное воспоминание пронзает его разум. Верно, письмо. Он ведь ожидал посыльного, когда Первый советник неожиданно вернулся во дворец.       Аякс поднимает руку, не желая делать более ни одного движения, и нетерпеливо манит Чжун Ли пальцами к себе. Он всё ещё зол и желает уведомить Первого советника об этом, но более не доверяет своему голосу. Довольно того, что он уже успел сказать, пусть речь теперь и кажется ему чрезмерно мягкой. А впрочем, разве же господин Чжун Ли прислушается к его словам, повтори он их хоть бы и тысячу раз? Нет, он всегда был и будет уверен, что один лишь прав.       Первый советник позволяет юноше забрать конверт, но не спешит удалиться. Наоборот, он остаётся стоять всё таким же склонённым, словно был вырезан из камня и установлен здесь уже множество веков назад. — Что Вам угодно? — сердито спрашивает юноша, быстрым нервным движением разрывая конверт и вытряхивая из него на стол бумагу. — Говорите и убирайтесь в Бездну наконец!       Аякс ведёт плечами и головой, откидывая со лба несколько рыжих прядей, прежде чем поднести исписанную бумагу к свече и попытаться прочитать хоть слово. Право, кто позволил солдатам лично составлять свои послания? Юноша ещё не видел ни одного из них, кто мог бы писать красиво или хотя бы разборчиво. — Уже поздно, — начинает Чжун Ли, склоняясь ещё ниже и наконец выпрямляясь. — Позволите ли Вы поговорить с Вами завтра? — Когда угодно, — отзывается Аякс быстро, надеясь, что после разрешения Первый советник исчезнет. — Если я решу, что Вам следует дожить до утра, конечно.       Юноша невесело улыбается, занятый уже иными мыслями. Ему нужно больше людей, если он хочет удержать Фатуи на границе с Разломом, или же обходной путь. Миллелитов посылать туда нельзя, они уже не один раз терпели поражение именно в этом месте, а потому… — Мне следует извиниться, император, — нарушает беспорядочные метания мыслей юноши Чжун Ли. — Я не желал задеть Вас, тем более столь глубоко. Однако я виноват, раз сделал это. Я не прошу Вас простить меня, но не могу не извиниться.       Аякс едва ли слушает Первого советника. Он лишь кивает, ожидая, когда же господин Чжун Ли наконец умолкнет и уйдёт. Он не имеет сил думать о том, что говорит ему Первый советник. Нет, не сейчас, не в ту минуту, когда он едва обрёл спокойствие. Он не хочет принуждать себя вновь ощущать ту боль, что недавно терзала его сердце, более того, если именно это от него ожидает господин Чжун Ли. — Я услышал Вас, — бормочет юноша, откидывая письмо на стол, словно ненужный клочок бумаги. — Теперь Вы можете идти с чистой совестью. Ступайте, господин Чжун Ли.       Аякс запинается и прочищает горло. Лишь сейчас он наконец понимает, что желает пить. Жаль, что он ни за что не встанет с места, покуда Чжун Ли находится рядом с ним.       Первый советник низко кланяется, выражая согласие. Если бы юноша пожелал взглянуть ему в глаза, он бы узрел в них искреннее раскаяние, но он не хочет. Он не может видеть не только лицо, но даже и остальное тело господина Чжун Ли. Ему невыносима одна мысль, что Первый советник поймает его взгляд и, точно змея, вновь заставит поверить в свою мудрость и благосклонность. Что он вновь убедит юношу, что желает поддержать его и никогда не предложит ему ничего, кроме помощи.       Теперь, когда господин Чжун Ли наконец отворачивается, Аякс осмеливается поднять глаза. Он смотрит на тёмные волосы, стекающие по спине, на блеск ещё не снятых колец на повисшей руке, смотрит на всю фигуру Первого советника. Отчего же все, и этот каменный человек, олицетворяющий всё славное, что только может быть в Ли Юэ, столь сильно ненавидят его? Разве же стал бы он мучить невиновных, если бы не встретился с изначальной враждой, поселившейся в сердцах людей ещё до того, как он успел ступить на первый камень Гавани? Нет, в Снежной он никогда не нападал на тех, кто не желал того. Почему же Ли Юэ никогда не мог стать для него если и не второй Родиной, то хотя бы сносным регионом?       Юноша облизывает губы и принуждает себя заговорить сквозь сухость в горле. — Постойте, господин Чжун Ли, постойте, — говорит он, коря себя за то, что слёзы выступают ему на глаза от жжения, и легонько покашливая. — Фатуи всё равно пока не хватает. Я отложу начало действий на одну неделю. Пока Вы вольны делать что угодно и даже давать мне советы, чтобы можно было набрать хоть немного моры. Но учтите, это будет Вашей последней возможностью удержать за собой место.       Первый советник оборачивается так быстро, что даже юноша удивляется. Он выглядит удивлённым, хоть его лицо и слишком мало, как полагает юноша, приспособлено для подобных эмоций. — Вы позволите мне? — переспрашивает Чжун Ли, впрочем, столь же холодно, как если бы и получил отказ. — Да, — уверяет император, устало роняя голову на подставленную руку. — Если прежде Вы объясните мне, за что именно Вы меня столь невзлюбили.