Один чёрный, другой рыжий, два прекрасных принца

Пока недогадливый Русален вместо того, чтобы заказать у отца волшебный транспорт вроде ковра-самолёта, скакал до Объединённого Южногерманского королевства с пересадками то на брыкливом мустанге, то на хромом слоне, то на блохастом осле (хорошо, хоть не говорящем!), то на ломовой лошади из-под какого-то сгинувшего в зыбучих песках упитанного рыцаря, — минул год. Русалену только и оставалось надеяться, что алые губы Белоснежа, предназначенные для поцелуя истинной любви, не поросли мхом, и что это заспанное сокровище не умыкнул другой ушлый кандидат. Русален так страшился опоздать к раздаче законных прав на прелести Белоснежа, что даже отметил очередной день рождения в седле, добив свою многострадальную простату холмами, ямами, да ухабами! Хуже, чем Русалену тогда пришлось только его лошади, потому что пьяные завывания бывшего русала на суше звучали совсем не так, как под водой. Организм ещё не приноровился к пению без участия жабер, отчего Русален безобразно фальшивил, срывал голос, слышал это, матерился по-птичьи, как знакомая чайка научила, вливал в себя забродивший на солнце сидр, и сквозь раскатистую отрыжку пробовал попасть в ноты снова. Так и не превратившись в запойного алкоголика из-за скуки в дороге, а лишь слегка подпортив выносливую благодаря молодости её обладателя печень, Русален добрался таки до горного ущелья, где, по слухам, был на совесть укрыт от падальщиков и любопытствующих прохожих некий «спящий красавец». Обдирая бока в дремучей чаще и черпая прохудившимися сапогами болотную жижу, Русален горбился от невыносимости мысли, что людская молва вполне могла направить его по ложному следу. Но представшее перед Русаленом зрелище оказалось поразительнее любых слов. На устланной цикламенами поляне, напротив входа в шахту был установлен постамент из розового мрамора, а на нём, в хрустальном гробу, покоился Белоснеж. — Издалека смахивает на аквариум, — не слишком уважительно подумал Русален. — В таких французский повар принца Эрика держал макрель до того, как её зажарить. Несмотря на урчание в животе, Русалену зверски хотелось сотворить нечто подобное с Белоснежем, поэтому он спешился, привязал лошадь к сосне, отсыпал верному скакуну овса и отчего-то на цыпочках подкрался поближе к гробу. От увиденного внутри слюна за минуту закапала одежду и обувь Русалена настолько, что степень его восхищения стала очевидной каждому земляному червю на этой поляне. Как будто Русален был оборотнем, голодал неделями и не так уж и яро тренировался в постельных утехах на мельниках, трактирщиках, пахарях, моряках, разбойниках, портных, овцеводах, корзинщиках, палачах, столярах, печниках, строителях, пивоварах, трубочистах, лекарях, пастухах и совершенных незнакомцах, о ремесле которых не осведомился. К сожалению, хрусталь оберегал объятого сном принца от вторжений в его личное пространство со всех сторон. Только, вероятно, чтобы Белоснеж не задохнулся, в прозрачных стенках гроба были просверлены круглые отверстия, величиной с майского жука. «Ох, уж эти наземные виды! Им без воздуха — никак!» — подумал Русален и тут же принялся отскабливать саблей смолу в стыках хрустальных плит. В отсутствие молота иного выхода не было, поскольку в вентиляционные бреши, в какую ни сунь, не пролез бы даже готовый к атаке девятидюймовый боец Русалена, не то что его руки, так и зудевшие от недосягаемости Белоснежа! Вне всяких сомнений, заполучить эту экзотическую рыбку стоило какими угодно средствами. Нежный овал лица Белоснежа с трогательно пухлыми щеками мог бы ввести в заблуждение, если бы не своевольно изогнутые угольно-чёрные брови, такие же ресницы и ухмылка, застывшая на явно подкрашенных ежевичным соком губах. Многообещающе чувственных. «И совсем не блядских, как у работников столичных домов терпимости после орального ублажения посетителя!» — отметил Русален, дёрнув себя за яйца, чтобы отвлечься. К коже обездвиженного принца, которая словно не имела пор, только что вынырнула из парного молока и была тщательно выбрита (настолько она ослепляла своей фарфоровой безупречностью), нечеловечески шло женское бальное платье из атласа. С насыщенно-васильковым лифом, затянутым в талии, пышной юбкой в пол лимонного цвета и васильково-рубиновыми рукавами-фонариками. Недлинные волосы Белоснежа были убраны бархатным бантом цвета разгневанного осьминога, а ступни, обутые в золочёные туфли, покоились на пёстрой шёлковой подушечке. После ликвидации крышки гроба под юбкой на Белоснеже оказались коротковатые чулки с заштопанными прорехами — нехитрое украшение, но Русален питал слабость к ногам, особенно мужским, тем более таким замечательно мускулистым, поэтому тут же воспылал безудержным желанием погладить спящего красавца по правому колену. Потом, конечно же, ещё по левому, для симметрии. И непременно заглянуть в кружевные панталоны с просвечивающими сквозь них упругими завитками кудрей и манящим своей королевской формой органом, похожим на угря-альбиноса! Шумно дыша, Русален собрался было приподнять заспавшегося принца над хрустальным ложем, чтобы перенести продолжение знакомства на тёплую, мягкую землю и отведать, каков Белоснеж на вкус. Как вдруг его взору открылись кустарного вида татуировки: на фалангах пальцев правой руки Белоснежа неизвестный мастер вывел настоятельную рекомендацию «отъебись», а на фалангах левой — «нахуй». Наколки были кривоватыми, полувыцветшими, и контуры их размылись, отчего внешний вид изящных кистей принца слабо соответствовал высокородному происхождению наследника благоденствующего европейского государства. С такими художествами и принца вряд ли впустили бы на бал! — А каким им быть-то? В лесу же делали! — воскликнул Русален, чуть поразмыслив над экстраординарным имиджем Белоснежа. — Добро хоть «не буди» на веках не набито! По моему разумению, «отъебись нахуй» — это, если угодно, даже эротично. В конце-концов, может, у него на генеалогическом древе имеются пираты или падшие женщины. Некоторое время Русален потратил, чтобы просмеяться и попредставлять, как другие знатные соискатели дотаскивались до ущелья на цветочной поляне с целью совершить подвиг во имя спасения прекрасной девы, окутанной колдовским сном, однако, завидев эти татуировки, с брезгливыми визгами разбегались от хрустального гроба по своим замкам. Поскольку Белоснеж в роскошном платье, с бантом в волосах и лёгким, но макияжем отдыхал здесь уже второй год, любой, кто прослышал о спящей в хрустальном гробу и потому доступной красавице, имел все основания пуститься в странствие, чтобы добыть себе выгодную партию. Тем не менее, Белоснеж и ныне оставался нецелованным. Не оттого ли, что из-за устрашающих наколок с каждым вновь прибывшим случалось несварение желудка? По крайней мере, это являлось очевидным фактом для Русалена, который не был в состоянии вообразить иную причину. Ведь не влюбиться в Белоснежа было нереально! Правда, латунная табличка на постаменте гроба с гравировкой «Грязными ручонками не лапать! А то ушатаю киркой!» и подпись «Гном Ворчун» всё-таки застала Русалена врасплох. Он протёр глаза и пару раз прошёлся по ней взглядом, прежде чем уяснил для себя суть посыла. Ниже оказалось добавочное сообщение: «Лапочка-Белоснеж научил нас немного читать и писать. Он не такой, как прочие людишки! Нам не достало духу похоронить его, и потому мы будем неустанно сторожить этот гроб до скончания веков. Гном Простачок с друзьями». — А. Ой. Вот жеж срань каракатицы! Гномы такие чистоплюи! — подивился на немыслимую для подводного мира претензию Русален. Но он был честным парнем, даром, что мифологическим, так что руки, действительно запылившиеся в пути, отдраил. По локоть. А ещё заодно подмылся, почистил зубы, выкурил серу из ушей, состриг ногти, подравнял бакенбарды, надел свежее исподнее, неэлегантное, зато ни разу не ношенное. Потом почесал макушку серебряной вилкой, натаскал из ручья воды в рыцарском шлеме, который давно использовал в качестве походного котелка, нагрел её на костре, полностью разоблачил Белоснежа, ахнул от волнения у себя в чреслах, намылил ветошь, откупорил бутыль с миндальным маслом и галантно поухаживал за коматозным принцем. Мало ли, тот сумел бы оценить… — Я буду аккуратен, рыбка! — склонившись над насухо вытертым чистой рубахой голым Белоснежем, пообещал голый же Русален. От нахлынувших чувств в горле его запершило, и он не удержался — слизал ежевичный сок с губ спящего принца. — Знаю, в высшем обществе так не принято… Но какие могут быть церемонии на лоне природы? И потом: я нынче же потребовал бы твоей руки, чтобы жениться до соития. Ты — драгоценное доказательство того, что межвидовые браки обязаны быть разрешенными на международном уровне. Да вот что-то здесь не наблюдается твоих родителей, без них не посвататься. А ждать няни и воспитатели в Подводном царстве меня сроду не приучали. — Спросил бы перво-наперво меня, похотливый ты рыжий лобок! Или я тебе, кто? Бревно с хуем что ли? Последнее Белоснеж произнёс подозрительно ласковым тоном. Вероятно потому, что достойный именоваться бревном из-за своих размеров половой орган Русалена уткнулся Белоснежу в обычно самое сокровенное для мужчины место, впрочем не для любого, — срамную дырку между ног. Уткнулся, да и канул в ней, словно гружёная гвоздями телега в топях. Забился над стонущим Белоснежем резвым и неотвратимым челноком ткацкого станка. Вкусил вожделенную сладость досвадебного блуда с возлюбленным юношей. Который, кстати, ответил «да» на предложение Русалена оформить их союз официально, как только войско владыки океанов вернёт власть над Объединённым Южногерманским королевством отцу Белоснежа. В том, что его сырость, великий царь Тритон поможет будущему свату и зятю, Русален не сомневался ни на миг. Особенно при его отношении к злым колдуньям… — Значит не все зеленоглазые — твари! — мечтательно изрёк Белоснеж, приобняв Русалена ногами в белых сетчатых чулках с подтяжками, единственной детали гардероба, которую муж не стянул с него после торжественного бракосочетания, спустя три недели. — У мачехи были такие же. — Теперь у неё никаких нет, — пожал плечом Русален и, зевнув, посмотрел сквозь занавески в корабельное окно. Там, на празднично убранной палубе всё ещё танцевали люди, гномы, кальмары, крабы, русалы, еноты, жаворонки, олени и многие другие создания, съехавшиеся из разных уголков мира на свадьбу Русалена с Белоснежем. А над кораблём раскинулся символ их любви — неслыханно огромная радуга. В неё-то и превратил Тритон ведьму-мачеху, огрев её по лбу магическим трезубцем!