Звуки тления

      В четырнадцать он все еще мечтает быть летчиком.       Небо очень красивое, как и облака. К ним хочется стремиться — к этому совершенству. Хочется, как и небо, быть любящим и справедливым, таким, каким рай описывает христианская религия. В четырнадцать для него эта справедливость — неотъемлемая часть, фундамент, на котором зиждется стремление к развитию, стремление бить лица теперь хулиганам, и эта его часть — лучшее, что в нем когда-либо было, — побуждает стараться быть добрым, понимающим. В четырнадцать, когда на твоих руках — близкий человек, а другой, предатель, стоит рядом и смотрит на холодеющее тело, — в четырнадцать очень сложно, оказывается, быть по-настоящему справедливым.       В этом возрасте Кейске приносит в жизнь что-то страшно новое, такое, что кончики пальцев колет. Никто ничего Чифую не объясняет, конечно, и потом он вдруг оказывается наедине с собой в пределах собственной черепной коробки, и только он один должен решать, как жить, как сохранять идеалы человека, с которым знаком такие долгие, но два года, как вписывать полеты и достижение неба в стремление быть справедливым, стремление отдавать дань тем лучшим частям в людях, за которые Кейске решил умереть.       В восемнадцать люди вокруг Чифую разбиваются на детали настолько несвязные, что относится к ним хорошо, или плохо, или хотя бы справедливо становится практически невозможным. Врач к этому времени говорит, что Чифую никогда не сможет стать пилотом из-за травмы глаза, а подростки вокруг него, — о чем ни врач, ни взрослые, конечно, не скажут, — не находят ни смыслов, ни даже будущего.       Чифую не мог ничего им противопоставить. Он отдал свою мечту за человека так безрассудно, так искренне, что сейчас чувствовать хоть что-то по этому поводу — просто. Просто не получалось.       Может, поэтому в какой-то момент жизнь он и узнает, что у Шуджи в квартире бардак. Такой же бардак, может, и в голове Чифую.       Может, он сознательно вычеркивает из головы тот страшный момент жизни, когда избегать реальности оказывается слишком заманчивой идеей, чтобы после не обнаружить себя прижатым к стене. Шуджи, вообще-то, дрочил отвратительно, а еще была осень, его годовщина, и Чифую промерз до костей. Год выдался холодным.       Искры в глазах разбивались о темноту подъезда, но стонов не было. С Шуджи никогда не было стонов, потому что он делал, что хотел, а Чифую был уверен, что это лучшая альтернатива утерянной твердости в жизни и будущем. Все было лучше, чем пытаться делать вид причастности, сожаления и присутствия, и Шуджи никогда не проговаривал это вслух, но вместо него всегда говорило тление.       Реакция — распад, разложение. Реакция медленная и мучительная настолько, что ею можно было бы объяснить самые страшные в мире вещи: концлагеря, войны, родительское насилие и даже предательство детей, — так ломающе это чувствовалось.       Конец сигареты — как животворящая искра, приводящая в действия все нервные окончания разом. Пепел сыплется, сыплется на джинсы и пол, как звезды с озлобившегося неба, и ты оживляешься, оголяешься, как провод. Концы тебя тоже начинают тлеть.       Чифую восемнадцать, и он правда пытается осмыслить этот мир, состыковать разбитых, разбомбленных на части людей, как потоками капитало-внимания пытались собрать разбомбленные города Японии. Чифую думал, как так вышло, что на месте этих городов отстроили отчужденные и отчуждающие людей мегаполисы, из которых, почти не видя выхода, эти люди бегут. Просто кто-то — развеянным по ветру пеплом.       Это было почти красиво. Красивый побег.       У Чифую болит поясница, а локоть стерт плохой простыней, когда он негнущимися пальцами вытягивает из рук Шуджи сигарету, затягиваясь.       — Понравилось?       У Шуджи некрасивая улыбка, лоб и руки. Мышцы от отвратительного образа жизни высохли, и сам он весь был — призрак собственного глупого прошлого, призрак того себя, кто еще значил что-то в мире, перестроенного в частицы и разрозненные чертежи. Было что-то в его пустоте такое, что говорило: смотри, я здесь, я все еще напротив, смотрю на тебя осуждающе, ведь ты — с врагом. Это были моменты, когда искры перед глазами все еще можно было вызвать одной тяжкой.       — Ты стал покупать дороже.       — Забочусь, — он подкидывает зажигалку. — Чтобы ты не курил всякое говно.       И Чифую так, так противно, и он знает, что Шуджи тоже это чувствует, потому что у него на заваленном вещами комоде фотокарточка в простой рамке, а на ней человек, который так безвестно сдох, что у Чифую никогда не получиться радоваться какой-то там мести.       Он уже вырос. Он никогда не сможет подлететь к небу и переправить людей через океан.       Он не уверен, что все еще способен что-то по этому поводу чувствовать.       — Я есть хочу.       Где-то вдалеке воет полицейская сирена. Чифую моргает.       Шуджи пожимает плечами, затягиваясь.       — Посмотри на кухне. Может, я что-то покупал.       На улице загорается электричество. Его свет искусственный, страшный, и манипулировать им настолько легко, что исчезает всякая твердость — контуры, границы пространства, то, что связывает людей. Все в свете фонарей и вывесок, и воспоминания высвечиваются до белых пятен, как твое лицо: его ты тоже больше не помнить.       Неба, почему-то, становиться почти не видно. Целей и стремления тоже — нет, их осколками иллюминируют жизнь, а Чифую так, так устал от искусственного света, что обожженные сигаретами пальцы давно не кажутся такой уж плохой идеей.       Перед мамой, правда, все еще стыдно.