Формула согласия

      Кабинет для самостоятельной работы более походил на эпицентр эксперимента гномов-диверсантов, нежели на помещение для учёбы. Воздух, густой и непрозрачный, вибрировал от остаточной магии и пах апокалиптическим коктейлем: едкая сера, пронзительный ментол и подгоревшая карамель. На дубовых стенах красовались веерообразные подпалины, а пол был украшен психоделическими пятнами, которые меняли цвет в зависимости от угла зрения. В самом центре этого хаоса, разделённые столом, заваленным обугленными фрагментами гримуаров и склянками с подозрительными осадками, стояли два семикурсника, пылая взаимной ненавистью ярче пламени в их взорвавшемся котле.       — Я ЖЕ ГОВОРИЛ, ЗАБИНИ, НЕ НАДО БЫЛО ДОБАВЛЯТЬ ПЕРЦА ДРАКОНА ДО ПОЛНОГО РАСТВОРЕНИЯ КРИСТАЛЛОВ МЕНТОЛА! — рявкнул Рон Уизли. Его уши, как и кончики волос, были покрыты розовой сажей. Он отплёвывался, пытаясь избавиться от привкуса, напоминавшего одновременно жвачку и пепел. — В рецепте чёрным по белому: ДОЖДАТЬСЯ ПОЛНОЙ КРИСТАЛЛИЗАЦИИ!       — А ТЫ СКАЗАЛ ДЛЯ ВЗРЫВА ЭМОЦИЙ, УИЗЛИ! Я ИНОСКАЗАНИЙ ТВОЕГО УРОВНЯ НЕ ПОНИМАЮ! — парировал Блейз Забини, изящным, но нервным движением пытаясь зачаровать едкий дым в серию идеальных колец, как делал это на скучных светских раутах. Из его палочки вырывались лишь жалкие, рыхлые хлопья. — В твоём словаре, видимо, нет слова сдержанность! Только вломиться с ноги»э и на авось!       Голоса гремели под сводами комнаты, отражаясь от каменных стен и возвращаясь к ним же — усиленные, искажённые, злые. За окном уже давно стемнело, в замке отзвучал ужин, и даже привидения, казалось, обходили этот кабинет стороной, не желая становиться свидетелями этого разбора полётов. На потолке, где обычно мерцали зачарованные звёзды, сейчас пульсировало грязно-оранжевое облако — результат их совместного творчества. Котёл, чугунный, видавший виды ещё во времена Флинта, зловеще дымился, издавая время от времени звуки, похожие на предсмертное бульканье.

***

      Рон сжал кулаки так, что костяшки побелели. Гнев застилал глаза красной пеленой, и он с трудом сдерживался, чтобы не запустить в этого напыщенного слизеринца чем-нибудь тяжёлым — например, остатками их злополучного зелья.       И чего меня угораздило? — пронеслось в его голове. — Из всех слизеринцев, из всех возможных напарников… Именно он. Забини. Этот ходячий манекен в идеально отглаженных мантиях, который смотрит на меня так, будто я пятно на его безупречной репутации.       Кровь стучала в висках, и вместе с этим стуком в груди разрасталась тяжёлая, знакомая горечь. Комплекс. Тот самый, который просыпался каждый раз, когда кто-то из состоятельных чистокровных смотрел на него сверху вниз. Уизли. Рыжий. Бедный. Много детей, денег нет. Он думал, что привык за шесть лет. Но Забини умудрялся каждый раз попадать в самую точку — не грубой бранью, как Малфой, а именно этой ледяной, высокомерной вежливостью, которая говорила: Ты недостаточно хорош. Ты никогда не будешь достаточно хорош.       — А в твоём нет слова импровизация! — выплюнул Рон, делая шаг вперёд, будто на дуэли. — Всё по учебнику, как заведённый механизм! Даже помешиваешь против часовой стрелки ровно семнадцать раз, будто боишься, что кастрюля тебя укусит! Может, тебе фартук надеть и тапочки? Чтобы ничего не нарушить?       Ну зачем я это сказал? — мелькнула запоздалая мысль. — Зачем опускаюсь до его уровня?       Но мысль утонула в адреналине.       — Лучше механизм, чем ходячая катастрофа, которая доводит даже простейшее Зелье мирного сна до состояния гремучего студня с третьей попытки! — Блейз тоже повысил голос — или, по крайней мере, его ровный, бархатистый тембр приобрёл металлические нотки. — Ты не варишь, ты устраиваешь набег на кухню гоблинов! Ты не знаешь, что такое прецизионность!       — ЗАТО Я ЗНАЮ, ЧТО ТАКОЕ РЕЗУЛЬТАТ! — заорал Рон, чувствуя, как лицо наливается краской, а уши начинают гореть — не от сажи, а от стыда пополам с яростью. — МОЙ МЕТОД РАБОТАЕТ ХОРОШО!       — ВОСЕМЬ ИЗ ДЕСЯТИ РАЗ У ТЕБЯ ВСЁ ВЗРЫВАЕТСЯ, УИЗЛИ!       — ЗАТО ДВА РАЗА ИЗ ДЕСЯТИ — ЭТО ШЕДЕВР!       — ШЕДЕВРЫ СОЗДАЮТСЯ ПЛАНОМЕРНО, А НЕ СЛУЧАЙНО!

***

      Блейз чувствовал, как где-то в глубине, под слоями выученной вежливости и аристократического безразличия, закипает что-то липкое, горячее, незнакомое. Он не привык кричать. Он не привык терять контроль. Его мир — чёрно-белые клавиши рояля, выверенные до миллиметра пассы палочкой, прохладная полуулыбка, скрывающая истинные мысли. В этом мире не было места рыжим, веснушчатым гриффиндорцам, которые врывались в него, как стая гиппогрифов, ломая мебель и оставляя после себя хаос.       Идиот, — подумал Блейз, с отвращением стряхивая пепел с мантии. — Какой же он идиот. Но…       Но в глубине, там, где он редко себе признавался, жило холодное, расчётливое любопытство. Зельеварение было его стихией — не эмоциональной, а интеллектуальной. Он умел считать, прогнозировать, контролировать. Его зелья всегда были идеальны по консистенции, цвету, запаху. И всегда — стабильны на ровно сорок семь процентов от теоретического максимума. Это была его планка. Высокая, безупречная, но неизменная.       А Уизли… Уизли дважды за сегодняшнюю попытку выжал из этой дымящейся бурды восемьдесят девять процентов.       Блейз мысленно проверил расчёты. Восемьдесят девять. На долю секунды — но это были те самые доли, которые отделяли хорошее зелье от великого. От того, о котором пишут в «Ежедневном пророке». От того, на которое Снейп поднимает глаза от пергамента и смотрит не с привычным презрением, а с… чем-то похожим на уважение.       Как он это делает? — крутилось в голове. — Я не могу повторить его результат своей методикой. Моя даёт максимум сорок семь. Значит, я никогда не смогу сделать лучше, чем этот… этот варвар?       Мысль была оскорбительной. И пугающей.       Они замолчали, тяжело дыша, уставившись друг на друга через баррикаду из книг и разбитого стекла. Их совместный проект по «Зелью Резонансного Ускорения» (Рон в своей голове упорно называл его «Зельем Вспыхивающего Энтузиазма», и Блейз делал вид, что не замечает) был не просто на грани провала — он уже давно рухнул в пропасть, и они лишь наблюдали, как его обломки дымятся у них под ногами.

***

      Рон отвернулся первым. Не потому, что сдался — потому что понял: ещё секунда, и он либо ударит Забини, либо разревётся от бессилия. Оба варианта были одинаково позорны.       Почему меня это так задевает? — спросил он себя, в сотый раз, без надежды найти ответ. — Малфой говорит гадости с первого курса — и я на него просто злюсь. А с Забини… он даже ничего такого не сказал. Просто посмотрел. И всё. А я чувствую себя… ничтожеством.       Он вспомнил, как Забини на прошлой неделе в Большом зале поправил мантию — просто поправил, машинально, привычным жестом. А Рон, сидящий за гриффиндорским столом, вдруг поймал себя на том, что смотрит на его руки. Длинные пальцы, идеальные ногти, без единой заусеницы. И с тоской посмотрел на свои — вечно в чернилах, с обкусанными краями, с мозолями от метлы. Чистокровный аристократ, мать его, — подумал он тогда с горечью. И запретил себе думать об этом дальше.       — Знаешь что? — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно, хотя внутри всё дрожало. — Вари один. Своим безупречным, стерильным способом. А я пойду скажу Снейпу, что мы провалились. Может, он сжалится и даст мне отработку по чистке ночных горшков до конца века вместо этого цирка. Хоть польза будет.       Он резко развернулся, намеренно громко топая, и направился к двери. Каждый шаг отзывался в нём жгучим унижением.       Проиграть Забини… Малфою было бы обидно, но предсказуемо. Но Забини — этот высокомерный, молчаливый тип, который смотрит на него, как на насекомое… Нет. Это слишком.       Рука уже легла на медную, нагретую от долгих споров ручку.       Шаг. Ещё шаг. И я уйду.       И он останется один со своим идеальным, мёртвым зельем.       И мне будет всё равно.

***

      — Подожди.       Слово вырвалось помимо воли. Блейз услышал свой голос — сдавленный, будто ему физически больно произносить эти звуки, — и чуть не поморщился.       Зачем? — тут же спросил он себя. — Зачем ты его остановил? Он уйдёт, ты сдашь работу один, получишь Удовлетворительно вместо Превосходно и будешь винить во всём этого рыжего придурка. Логично. Рационально. Безопасно.       Но ты не получишь восемьдесят девять процентов.       Ты никогда не получишь восемьдесят девять процентов.       Блейз ненавидел это чувство. Чувство собственной недостаточности. Оно было ему незнакомо — он привык быть лучшим, или, по крайней мере, одним из лучших. А сейчас стоял в закопчённой комнате, в саже и едком дыму, и смотрел в спину человеку, который сделал то, чего не мог сделать он.       Он не знал, как назвать это чувство. Зависть? Восхищение? Ненависть к себе за то и другое?       — Подожди, — повторил он, тише.       Рон обернулся. В его глазах плескалось ожидание последней, финальной колкости. Блейз мог бы сказать что-то про его семью. Или про одежду. Или про то, что его вообще не должно быть в Хогвартсе, потому что такие, как Уизли, не становятся великими волшебниками.       Но он не сказал.       Вместо этого он взял со стола клочок пергамента, на котором за минуту до этого бессознательно набросал свои расчёты. Сорок семь процентов. Цифра, выведенная чётким, каллиграфическим почерком. Он подвинул листок к краю стола, повернув так, чтобы Рон мог видеть.       — Пересчитай сам, если не веришь, — сказал Блейз, не глядя на него. — Моя методика даёт стабильные сорок семь процентов от теоретического максимума. Ниже — брак, выше — флуктуации, которые я не могу контролировать.       Рон подошёл ближе. Посмотрел на цифры. Поднял глаза на Блейза — недоумённо, настороженно.       — И?       — И твой последний… манёвр, — Блейз подбирал слова, будто они были покрыты слизью, — с вливанием змеиного жала не по стенке котла, как идиот, а отдельными каплями с высоты в полтора фута… — Он сделал паузу, заставив Рона замереть. — Это дало нестабильный, однако исключительно мощный всплеск энергии. Восемьдесят девять процентов. Чудовищно рискованно, вопиюще безграмотно с точки зрения классической методики и могло стоить нам обоим бровей. Но. Я пересчитал коэффициенты. Восемьдесят девять.       — Я… — начал Рон.       — Дай закончить, — отрезал Блейз. Ему было трудно говорить. Не потому, что он волновался — он не волновался никогда. А потому, что признавать чужое превосходство для него было актом физического насилия над собственной гордостью. — Это крайне примитивный, но эффективный подход. Почти… варварское изящество.       Я сказал это. Я действительно это сказал.       Блейз почувствовал, как к щекам приливает лёгкий жар, и понадеялся, что в полумраке сажи это незаметно.

***

      Рон не верил своим ушам.       Похвала? От Забини? Ему?       Он перечитал цифры на пергаменте. Сорок семь. Восемьдесят девять. Цифры не врали. Он знал, что его метод сработал — он чувствовал это кожей, по тому, как зелье загудело, засветилось, задышало на секунду. Но он не знал, что это можно измерить. Что это имеет численное выражение.       — Ты… серьёзно? — спросил он, чувствуя, как внутри поднимается что-то тёплое, совсем не похожее на злость. — Ты хочешь сказать… что я сделал что-то правильно?       — Я хочу сказать, — Блейз наконец поднял на него взгляд, и в его тёмных глазах не было дружелюбия, но была холодная, расчётливая оценка, — что мы оба знаем: позор от провала этого проекта будет для нас обоих невыносимым. Я не намерен его терпеть. И, по-видимому, в одиночку я не могу добиться того же результата, что ты выдаёшь в своих… спонтанных инсультах.       — Инсультах?! — возмутился Рон, но без прежней ярости.       — Ты слышал. Так вот. Может, есть смысл не слушать друг друга, а… использовать. Мою точность. Твою… — Блейз выдохнул, как перед прыжком в холодную воду, — …креативную безбашенность. Синхронизировать. Как разные фазы одного заклинания.       — Синхронизировать, — повторил Рон медленно, пробуя слово на вкус. Оно было странным. Чужим. Но не неприятным.       — Если ты когда-нибудь, при любых обстоятельствах, проболтаешься кому-нибудь, что я назвал твои действия «изящными», — Блейз поднял палочку и направил её Рону в грудь, и в этом жесте не было угрозы — только обещание, — я отравлю не только твой пудинг, Уизли, но и всё, к чему ты прикоснёшься в следующие полгода. Я найду способ. Я богат, изобретателен и очень мстителен.       Рон сглотнул. И вдруг — неожиданно для себя — усмехнулся.       — Договорились, — сказал он. — Никому ни слова. Твоя тайна умрёт вместе со мной. Или вместе с моим пудингом.       Блейз опустил палочку. Уголок его рта дрогнул — впервые за весь вечер, за всю их совместную работу, за всё время их шаткого сосуществования. Это не было улыбкой. Но это было близко.

***

      Их следующая попытка началась не с криков и обвинений. Она началась с напряжённого, неуверенного, но делового обсуждения.       — Хорошо, — сказал Блейз, беря в руки чистый пергамент и перо. Его голос снова стал ровным, почти спокойным — но в нём появилась новая нота. Внимание. Не к процессу — к собеседнику. — Объясни. С нуля. Как ты это делаешь. Без мне кажется. Без наверное. Только факты.       Рон почесал затылок. За шесть лет учёбы его никто никогда не просил объяснить, как он делает зелья. Гермиона говорила: Рон, ты делаешь это неправильно. Снейп говорил: Уизли, это отвратительно. Даже профессор Слизнорт, добрый и снисходительный, только улыбался и говорил: Ну, по крайней мере, у тебя есть энтузиазм, мальчик мой.       А Блейз Забини, которого Рон считал главным снобом школы, сказал: Объясни. Только факты.       — Ну, — начал он неуверенно, — я не смотрю на часы, когда что-то добавляю. Я смотрю на зелье. На то, как оно пахнет, как меняет цвет, как бурлит. Я жду момента, когда оно просит следующий ингредиент.       — Просит? — переспросил Блейз, и в его голосе не было насмешки — только любопытство. — В каком смысле?       — Ну… — Рон замялся, подбирая слова. — Вот ты, например, добавляешь перец дракона, когда стрелка термометра показывает ровно сто двадцать градусов, да? Я жду, пока зелье начнёт пахнуть не серой, а… жжёной карамелью. Это значит, что оно готово. Оно нагрелось ровно настолько, насколько нужно, даже если термометр показывает сто пятнадцать.       — Ты варишь зелья по запаху? — Блейз отложил перо и посмотрел на Рона с выражением, которое трудно было прочитать. Что-то среднее между ужасом и восхищением.       — А… да? — Рон чувствовал себя дураком. — Это разве не все так делают?       — Нет, Уизли. Не все. Только люди с абсолютным нюхом на ингредиенты. Это редчайший дар. Примерно один на тысячу. Может быть, реже.       Рон открыл рот. Закрыл.       — Ты издеваешься?       — Я никогда не издеваюсь над полезными навыками, — сухо ответил Блейз. — Только над бесполезными людьми. Ты пока в синей зоне. Продолжай.       И Рон продолжил. Говорил о том, как чувствует момент кристаллизации по вибрации котла, о том, как различает оттенки пара — не цвет, а плотность, вязкость. О том, что он никогда не задумывался об этом как о даре — для него это было просто… способом не взорвать очередной котёл.       Блейз слушал, не перебивая. Иногда задавал вопросы — точные, холодные, инженерные: Каков коэффициент погрешности? Как меняется реакция при изменении влажности? Ты пробовал экстраполировать этот метод на зелья четвёртого уровня сложности?       Рон не знал, что такое экстраполировать. Но он отвечал так, как чувствовал.       А потом Блейз включился сам. Его голос стал быстрым, почти возбуждённым — насколько вообще был способен возбуждаться этот ледяной аристократ.       — Вот здесь, Уизли, смотри, — он чертил схему, накладывая свои расчёты поверх интуитивных догадок Рона. — Если твой метод срабатывает в пределах температурного коридора от ста пятнадцати до ста двадцати пяти градусов, мы можем ввести стабилизатор не на пике, а на входе в коридор. Это снизит риск взрыва на семьдесят процентов, сохранив восемьдесят процентов эффективности.       — А если ввести стабилизатор не одним вливанием, а пульсирующим? — предложил Рон, вспомнив, как Фред и Джордж делали свои экспериментальные сладости. — Как пульс? Тук-тук-тук?       Блейз замер. Потом медленно повернул к нему голову.       — Пульсирующее вливание, — повторил он. — Ты предлагаешь модулировать подачу стабилизатора по биению котла?       — Ну… да? — Рон не был уверен, что правильно понял свои же слова. — Типа, синхронизировать?       — Синхронизировать, — Блейз посмотрел на него долгим взглядом. В тёмных глазах горел холодный, расчётливый огонёк. — Уизли, ты только что предложил концепцию, над которой профессорский состав ломает голову уже лет десять. Если мы это сделаем… это будет прорыв.       — Прорыв? — эхом отозвался Рон. — Я просто хочу получить Выше ожидаемого и не убиться.       Блейз хмыкнул. В этом звуке впервые не было чистой насмешки.

***

      Когда наступил решающий момент — влить стабилизатор в бурлящую, искрящуюся розово-золотую смесь — они действовали не по отдельности, а как части одного механизма.       — Три, — сказал Блейз, и его голос был спокоен, как у дирижёра перед первой нотой. — Два. Один.       Рон, сосредоточенно сжав губы, начал вливать реактив — мелкими, точными каплями, прислушиваясь к запаху, к вибрации, к тому самому внутреннему голосу, который никогда его не подводил. Капля. Пауза. Капля. Пауза. Зелье гудело, пульсировало, дышало в такт его руке.       Блейз стоял напротив, его палочка описывала сложную защитную траекторию, создавая вокруг котла силовое поле. Он не смотрел на Рона — он смотрел на зелье, на его оттенки, на поведение пара, и вносил микроскопические корректировки, гася побочные вибрации. Его лицо было сосредоточенным, почти отсутствующим — но каждый мускул был напряжён, как струна.       — Ещё, — сказал Блейз сквозь зубы. — Продолжай. Увеличь частоту.       Рон ускорился. Капли падали чаще, зелье засветилось ярче, и на секунду ему показалось, что котёл сейчас взорвётся. Но рядом был Блейз. И его поле держало хаос в узде.       И тогда — раздался не взрыв.       Раздался мягкий, бархатистый хлопок.       Над котлом взметнулся ровный, ослепительно яркий столб чистого золотого пламени, который держался несколько секунд — как органная нота, как замершее дыхание, — а затем медленно угас, рассыпавшись тёплыми искрами, пахнущими мёдом и гвоздикой.       Идеально.       Даже Снейп не придрался бы.

***

      В наступившей тишине, нарушаемой лишь тихим потрескиванием остывающего котла, они одновременно выдохнули напряжение, копившееся часами.       — Недурно, — произнёс Блейз. Он убрал палочку и с минуту смотрел на остывающее зелье — золотистое, прозрачное, идеальное. Потом перевёл взгляд на Рона. В его глазах не было тепла — но была оценка. Новая. Пересмотренная.       — Да уж, — хмыкнул Рон, чувствуя странное, непривычное тепло в груди. Это было не ликование от победы над противником. Это было глухое, прочное удовлетворение от хорошо сделанной — сделанной вместе — работы. От того, что их бешеные энергии не уничтожили, а дополнили друг друга.       Мы сделали это, — подумал он. — Мы, блин, сделали это.       Он посмотрел на свои руки — в чернилах, с обкусанными ногтями, с сажей под ногтями. Потом — на руки Блейза, лежащие на столе. Длинные пальцы, идеальные ногти, никакой грязи. И вдруг ему стало смешно.       — Знаешь, Забини, — сказал он, — а ты не такой придурок, как я думал.       — Взаимно, Уизли, — ответил Блейз, и уголки его губ дрогнули в чём-то, что можно было с натяжкой назвать улыбкой. — Но не расслабляйся. Это только одна успешная попытка. Нам ещё предстоит воспроизвести результат.       — Воспроизвести? — Рон скривился. — Ты говоришь, как Гермиона.       — Это комплимент.       — Нет, это оскорбление. Ей.       Вражда не растаяла за один миг. Между ними по-прежнему лежала пропасть из предубеждений, разного воспитания и взаимных колкостей. Но в тот вечер, среди гари и блеска золотых искр, между неукротимым огнём и непоколебимым льдом возникла первая трещина.       Сквозь неё пробилось не тепло, нет — но хрупкое, зыбкое перемирие. Основанное не на симпатии, а на невольном, неохотном уважении к умению другого делать то, чего не можешь ты.       Это был шаг. Небольшой, осторожный, но шаг.       Не от врагов к друзьям. Но от врагов — к возможным союзникам.

***

Семь дней спустя

      Перемирие оказалось не миром, а скорее временным прекращением огня с чётко очерченными нейтральными зонами. Таковой зоной стал их общий проект. В кабинете для самостоятельной работы они больше не орали. Они вежливо, почти холодно обменивались репликами.       — Уизли, температура на два градуса ниже оптимальной.       — Поправляю. Забини, этот оттенок пены — он должен быть лавандовым или уже сиреневым?       — Сиреневым. Продолжай помешивать. Не так быстро.       Это было странно. Непривычно.

***

      Рон ловил себя на том, что вместо того, чтобы взрываться от замечаний Блейза, он мысленно сверял их с рецептом и, к своему раздражению, чаще всего находил их верными. И хуже того — он начал замечать то, о чём раньше даже не думал. Как Блейз двигается вокруг котла — бесшумно, экономно, ни одного лишнего жеста. Как его пальцы, прежде казавшиеся Рону женственно-изящными, на самом деле были сильными и точными. Как он умел молчать — не напряжённо, а сосредоточенно, как будто в этой тишине он слышал то, что другие пропускали.       Странный он, — думал Рон, помешивая зелье и косясь на напарника. — Не как Малфой. Малфой — это шум, поза, желание унизить. А Забини… он просто… есть. Как стена. Как камень. Ты не можешь его сдвинуть, ты не можешь его игнорировать, ты можешь только либо обойти, либо — как сейчас — стоять рядом.       Блейз же, в свою очередь, перестал сразу отвергать интуитивные догадки Рона. Он сначала молча их обдумывал, прежде чем дать сухой ответ: Теоретически необоснованно, но на практике в условиях нестабильности субстанции может сработать. Рискнём. И это рискнём, произнесённое его бесстрастным голосом, звучало так, будто он предлагал не эксперимент с зельем, а подписание мирного договора между враждующими государствами.

***

      Однажды вечером, через неделю после их первого успеха, они допоздна засиделись над окончательной версией эссе по теории зельеварения. Профессор Слизнорт требовал глубокого анализа первоисточников, а не просто пересказа учебника. Рон, кряхтя, пытался вспомнить точную цитату из «Тайн артемизиевой настойки» — редчайшего трактата, который он видел только раз в библиотеке Хогвартса, и то с разрешения мадам Пинс.       — Чёрт, — проворчал он, с силой потирая переносицу. — У Фреда с Джорджем точно был экземпляр, но они его, кажется, использовали для розыгрыша с самовоспроизводящимся слизнем… Или скормили их сове. Я не помню.       Он откинулся на спинку стула, чувствуя, как подступает отчаяние.       Почему я такой тупой? — подумал он с горечью. — Гермиона цитирует всё в своих работах, как стихи. А я даже книгу найти не могу.       Блейз, не поднимая головы от своего безупречного конспекта, молча потянулся к своей изящной кожаной сумке. Что-то там зашуршало, звякнуло — наверное, склянки с образцами, которые Блейз всегда носил с собой на всякий случай. Рон уже привык к этим звукам, не обращал на них внимания.       Потом на стол легла книга.       Тёмно-синий переплёт, кожа, инкрустация золотом. На обложке — вытесненный герб: вздыбленный лев и перекрещенные палочки. Рон узнал этот герб. Такую книгу он видел только в лавке Флориш и Блоттс за витриной. «Собрание редких трактатов по зельеварению XVI–XVIII веков. Тираж: сто экземпляров. Цена: не указана».       Блейз ткнул книгу в сторону Рона, не глядя, продолжая что-то выводить на пергаменте.       — Страница сто семнадцать, — сказал он равнодушно. — Абзац третий. Цитата начинается словами: Сей настой требует терпения, ибо истина рождается не из спешки, но из ожидания. Подойдёт.       Рон замер. Его рука застыла на полпути к книге.       — Это… — начал он, сглатывая. — Это же фамильный экземпляр?       — Ты умеешь читать, Уизли, — ответил Блейз, по-прежнему не поднимая глаз. — Я впечатлён.       — Я серьёзно, — Рон не взял книгу. — Такие вещи не дают кому попало. Что, если я её испачкаю? Или порву? Или…       — Или ты возьмёшь её, найдёшь цитату, и мы наконец закончим эту пытку до полуночи, — Блейз поднял голову, и в его глазах было плохо скрываемое нетерпение. — Уизли, мне плевать на книгу. Мне важно, чтобы работа была сдана вовремя. И ты нужен мне для этого. Живой, с руками и с цитатой. Выбирай.       Рон взял книгу.       Он держал её с осторожностью, с какой обращаются с взрывным устройством. Пальцы — чумазые, с вечно обкусанными ногтями — выглядели дико на фоне белоснежной кожи переплёта. Он боялся дышать на неё. Боялся переворачивать страницы слишком резко.       Он нашёл цитату. Вписал в эссе. Перечитал трижды, чтобы убедиться, что не сделал ошибки. И вернул книгу.       — Спасибо, — сказал он. Тихо. Серьёзно.       Блейз кивнул, убирая книгу обратно в сумку, как будто ничего не произошло. Но что-то изменилось. Воздух между ними стал чуть менее плотным. Чуть менее враждебным.       Он доверил мне фамильную книгу, — думал Рон, глядя, как Блейз застёгивает пряжку на сумке. — Он мог бы просто сказать мне страницу и номер абзаца. Но он дал мне саму книгу. Чтобы я убедился. Чтобы я не сомневался.       Почему?       Ответа не было.

***

      Блейз не смотрел на Уизли, но чувствовал его взгляд. Тяжёлый, недоумённый, почти трогательный. Как у пса, которому бросили кость, и он не понимает, не ловушка ли это.       Идиот, — подумал Блейз без обычной злости. — Он правда не понимает. Он правда считает, что любой жест доброты — это подвох. Потому что вся его жизнь была подвохом.       Блейз знал, откуда это. Он достаточно слышал о семье Уизли: орден Феникса, бедность, насмешки Малфоя и его приспешников. Блейз никогда не участвовал в травле — это было ниже его достоинства. Но он и не мешал. И сейчас, впервые, он почувствовал что-то вроде… стыда? Нет, не стыда. Сожаления? Возможно.       Я дал ему книгу не из доброты, — сказал он себе честно. — Я дал ему книгу, потому что он нужен мне для работы. Без него мой коэффициент падает. Это чистая выгода. Рациональное решение.       Но тогда почему я выбрал именно фамильный экземпляр? Почему не сказал просто на странице сто семнадцать, зачем вытаскивал книгу из сумки, демонстрируя доверие?       Ответа тоже не было.

***

      За несколько дней до сдачи проекта Блейз выглядел особенно мрачным и напряжённым. Он делал мелкие, нехарактерные ошибки в расчётах — то путал ингредиенты в формулах, то забывал поставить дату на пергаменте. Это выводило из себя даже его самого. Рон заметил.       — Всё в порядке, Забини? — спросил он однажды вечером, откладывая пузырёк с сушёными жуками. — Ты сегодня похож на того, кто только что увидел свой портрет в газете с подписью Главный неудачник недели.       Блейз вздрогнул и резко посмотрел на него, как будто ожидал насмешки. Но во взгляде Рона он увидел лишь грубоватое, но искреннее любопытство. Никакого злорадства. Никакой попытки ударить по больному.       — Ничего существенного, — отрезал Блейз, но его пальцы нервно постукивали по столу. — Просто… астрономия. Идиотский предмет.       — А, — Рон понимающе кивнул. — Не могу не согласиться. Сидеть ночами, пялиться в телескоп, чтобы нарисовать пятнышко Юпитера… Чем это лучше Сириуса Ориона?       Блейз поморщился.       — Сириуса Блэка, Уизли. Сириус — звезда, Орион — созвездие. И это не одно и то же.       — Да мне без разницы, — отмахнулся Рон. — Все эти звёзды одинаково далеко. Какая разница, как их зовут?       — С таким подходом ты никогда не получишь Превосходно по астрономии, — заметил Блейз, и в его голосе не было ехидства — только усталая констатация.       — Я и не получаю, — пожал плечами Рон. — У меня твёрдое Выше ожидаемого, и меня это устраивает. Так в чём проблема? Не сдал работу?       Блейз помолчал. Секунду он боролся с собой — выдавливать слова или промолчать, сохранить лицо, не показывать слабость перед Уизли. Но Уизли уже видел его в саже и с опалёнными бровями. Хуже уже некуда.       — Карта звёздного неба, — сказал он наконец. — Трёхмерная, с движением планет. Проект. Срок сдачи — послезавтра.       — И? — Рон не понимал, почему это проблема для Блейза. Астрономия всегда казалась ему предметом для зубрил: запомнил название, нарисовал точку — и всё.       — И проблема в спутниках, — Блейз провёл рукой по лицу — жест, который Рон никогда у него не видел. Это было проявление эмоций. Настоящих, незащищённых. — Юпитер. Их слишком много. Магические связи между каждым спутником и планетой требуют постоянной тонкой подстройки. Я не успеваю их все синхронизировать вручную, а заклинание автонастройки портит геометрию орбит. Результат — хаос, а не модель.       Рон задумался. Он почти ничего не понял из этого объяснения — магические связи, геометрия орбит — это было не его. Но он понял главное: Блейз, который всегда всё контролировал, который был идеальным, безупречным, непогрешимым, — Блейз столкнулся с задачей, где его метод не работал.       — И ты пытаешься сделать это один? — спросил Рон.       — А кто мне поможет? — усмехнулся Блейз. — Панси? Она умеет только завидовать и сплетничать. Драко? Он слишком занят своей враждой с Поттером. Теори — он мог бы, но его сейчас нет в школе. Остальные… — он махнул рукой. — Бесполезно.       — А я? — спросил Рон.       Тишина.       Блейз посмотрел на него так, будто Рон только что предложил совместно сходить в душ. С недоумением, подозрением и — не мог не признать — с затаённой надеждой.       — Ты? — переспросил Блейз. — Уизли, ты и астрономия — это как… как огонь и вода.       — Ну, — Рон пожал плечами, — мы же с тобой огонь и вода. А зелье сварили. Может, и с картой получится?       Блейз молчал. Внутри у него шла борьба. Довериться Уизли — значило признать, что он, Блейз Забини, не справляется один. Это было против всех его принципов, против воспитания, против инстинкта самосохранения.       Но Уизли уже знал о нём слишком много. И не использовал это против него.       — Хорошо, — сказал Блейз. — Приходи сегодня в астрономическую башню. В полночь.

***

      Рон пришёл. С опаской, с недоверием — но пришёл. Накинул поверх пижамы мантию, пробрался мимо спящего Фаджса (который храпел так, что тряслись стены) и поднялся по винтовой лестнице наверх.       Блейз уже был там. Он сидел на подоконнике, в длинной тёмной мантии, и смотрел на звёзды. Без телескопа — просто так, вглядываясь в чёрное небо, усыпанное миллионами точек. В лунном свете его лицо казалось выточенным из мрамора — бледным, острым, прекрасным.       — Ты пришёл, — сказал Блейз, не оборачиваясь.       — Ага, — Рон подошёл к столу, на котором была развёрнута карта. Она светилась — магическая, сложная, невероятно красивая. Трёхмерные модели планет медленно вращались вокруг Солнца, спутники описывали свои замысловатые траектории. Но Рон сразу увидел проблему: у Юпитера спутники двигались рывками, останавливались, сталкивались, отскакивали друг от друга. Беспорядок.       — Они не слушаются, — сказал Блейз, наконец поворачиваясь. В его глазах была усталость. Не физическая — магическая. Он слишком долго пытался подчинить себе эту стихию, и она сопротивлялась. — Я перебирал связи сотни раз. Они либо слишком жёсткие — и тогда спутники врезаются в Юпитер, либо слишком слабые — и они улетают в космос.       — А ты не пробовал не контролировать их вообще? — спросил Рон.       Блейз замер.       — Что?       — Ну, — Рон подошёл к карте, вглядываясь в хаотичное мельтешение спутников. — Вот смотри. У тебя каждый спутник привязан к Юпитеру жёсткой магической нитью. Ты тянешь — он летит к тебе. Ты ослабляешь — он летит от тебя. Но в реальности спутники не привязаны к планете верёвкой. Их держит гравитация. Невидимая сила, которая притягивает, но не приказывает.       — И что ты предлагаешь? — Блейз подошёл ближе. Его голос был ровным, но внутри закипало знакомое чувство — смесь раздражения и любопытства. Уизли опять говорит о чём-то, чего не понимает. И опять, возможно, прав.       — А что если задать спутникам не маршруты, а… территорию? — Рон говорил медленно, выискивая слова, потому что не привык рассуждать о таких вещах. — Типа, вот здесь — зона вокруг Юпитера. Спутник может летать где хочет внутри этой зоны. Но если он приближается к границе — получает магический пинок внутрь. И они сами начнут крутиться, сами выберут орбиты, не сталкиваясь друг с другом.       Блейз не дышал. Он смотрел на карту, на спутники, на Рона — и в его голове щёлкали шестерёнки.       Коридор притяжения, — думал он. — Отскакивающие заклинания на границах. Никакой жёсткой привязки. Динамическая система.       — Это… — он запнулся. — Это чрезвычайно практичный подход, Уизли. Примитивный, топорный, с точки зрения инженерии — варварский. Но он работает. Если я создам для каждого спутника поле притяжения, а не нить… я могу рассчитать радиус, силу отскока, коэффициент демпфирования…       — Чего? — переспросил Рон.       — Неважно, — отмахнулся Блейз. — Ты дал идею. Остальное я сделаю сам.       — Ну, — Рон пожал плечами, — если что — я здесь.       Блейз посмотрел на него долгим взглядом. В темноте башни, при свете звёзд и мерцающей карты, Рон Уизли выглядел иначе. Не как вечный соперник, не как раздражающий фактор. Как… равный.       — Спасибо, — сказал Блейз. И это слово не застряло у него в горле. — Я справлюсь.

***

Три дня спустя.

Кабинет для самостоятельной работы.

      — Ты видел? — Блейз вошёл в кабинет с выражением лица, которое Рон никогда раньше не видел. Что-то среднее между удовлетворением и удивлением. — Мою работу по астрономии. Профессор Синистра поставила Превосходно и сказала, что это одна из лучших моделей за последние пять лет.       — Ага, — Рон кивнул, не поднимая головы от их общего зелья. — Поздравляю.       — Она спросила, кто мне помог, — продолжал Блейз, садясь напротив. — Я сказал, что консультировался с коллегой.       Рон поднял голову.       — Коллегой?       — Студентом старших курсов, проявившим недюжинные способности в области прикладной магии, — Блейз произнёс это так, будто цитировал учебник. — Она не стала уточнять. Но я подумал… — Он замолчал, подбирая слова. — Тот метод с отскакивающими заклинаниями. Если его доработать, добавив модуляцию силы отскока в зависимости от массы спутника… это могло бы лечь в основу статьи для «Продвинутого прикладного чаротворства».       Рон отставил ложку.       — Статьи? Для журнала? — Он чувствовал, как краснеет. — Ты серьёзно?       — Совместной статьи, — уточнил Блейз. — Если, конечно, тебя не смущает аффилиация с факультетом Слизерин.       — Я… э… — Рон сглотнул. — Мне нужно подумать.       — Конечно, — кивнул Блейз, как будто предлагал не революционную для их отношений идею, а просто чашку чая. — Дай знать.

***

      Рон вышел из кабинета в состоянии лёгкого потрясения. Коридоры Хогвартса были пусты — уже отзвучал ужин, и студенты разошлись по гостиным. Луна светила в высокие окна, отбрасывая на каменный пол бледные, холодные прямоугольники.       Совместная статья, — думал Рон. — С Блейзом Забини.       Его мозг отказывался это обрабатывать. Ещё месяц назад они не могли смотреть друг на друга без раздражения. Ещё неделю назад Блейз назвал бы идею Рона варварским изяществом и усмехнулся бы в усы. А теперь он предлагал совместную публикацию.       Чёрт, — подумал Рон, чувствуя, как губы сами собой растягиваются в улыбку. — Чёрт, это… это круто.       Они всё ещё не были друзьями. Они даже не были приятелями. Слишком много предубеждений, слишком много обид, слишком разное воспитание. Но они стали союзниками. Странными, неловкими, постоянно друг друга подкалывающими — но союзниками. И эта связь, выкованная в огне взрыва и отточенная в тишине совместной работы, казалась куда прочнее, чем многая его школьная дружба.       Рон ловил себя на мысли, что теперь, видя, как кто-то из Слизерина отпускает колкость в адрес рыжего ублюдка Уизли, он ищет глазами Блейза. И иногда, очень редко, ловит на себе его взгляд — не поддерживающий, но оценивающий, как будто Блейз тоже проводил внутренний расчёт: Стоит ли вмешиваться? Каковы риски?.       Они не говорили об этом. Они вообще почти не говорили о том, что не касалось учёбы. Но что-то изменилось. На карте их школьной жизни появилась новая, очень странная линия фронта, которую никто, кроме них двоих, не понимал.       Война не закончилась. Но времена холодного перемирия, кажется, вступали в свои права.