Формула согласия

      Кабинет Аргуса Филча никогда не видел таких идеальных, умных и смертельно серьёзных посетителей. Запах здесь стоял соответствующий: смесь старой пыли, воска для полов, металлического масла для замков и ещё чего-то неуловимого — возможно, многовековой обиды завхоза на всех учеников сразу. Пэнси Паркинсон и Гермиона Грейнджер превратили это помещение в штаб-квартиру своей операции.       Стол, за которым Филч обычно заполнял свои бесконечные журналы наказаний, был завален не книгами из школьной библиотеки. Здесь лежали манускрипты, выписанные по официальному запросу из Отдела Тайн — с разрешающими печатями, подписями и магическими пломбами, которые Гермиона потратила три дня, чтобы обойти. Здесь были пергаменты с личными заметками обеих девушек, испещрённые схемами, формулами и пометками на полях. Здесь стояли склянки с образцами ингредиентов, аккуратно подписанные каллиграфическим почерком Пэнси и более убористым, торопливым — Гермионы.       На полке, среди банок с чем-то подозрительно органическим и стопок пожелтевших бумаг, замигивался забытый Филчем детектор лжи в виде карликового гоблина. Его механический глаз, сделанный из мутного хрусталя, следил за девушками с неподдельным подозрением. Но, не улавливая явной лжи, он только вздыхал — сипло, с присвистом — и продолжал мигать зелёным. Пэнси и Гермиона его не замечали. Их мир сузился до формул, диаграмм и тикающих часов.       — Три недели, — сказала как-то Пэнси, не поднимая головы от чертежа. — Я до сих пор не понимаю, как мы это пережили.       — Мы не пережили, — ответила Гермиона, не отвлекаясь от расчётов. — Мы выжили. Есть разница.

***

      Филч согласился пустить их в свой кабинет только после того, как Пэнси пригрозила пожаловаться Дамблдору на состояние школьных котлов. Котлы, разумеется, чистили каждый день, но завхоз об этом не знал — он не спускался в подземелья без крайней необходимости, а необходимость эта случалась раз в полгода. Гермиона, в свою очередь, пообещала помочь ему разобрать архив старых наказаний — гору пергаментов, пылившихся в подсобке с тех пор, как Филч стал завхозом, то есть с середины прошлого века. Тактика кнута и пряника сработала.       Теперь это место стало их убежищем. Мрачным — единственное окно выходило в глухую стену замка. Пыльным — они чихали первые два дня, пока не наложили очищающие чары. Но надёжным. Никто сюда не заходил. Никто им не мешал. Даже Филч, получив своё, появлялся редко и только затем, чтобы забрать очередную стопку старых пергаментов.       — Знаешь, — сказала однажды Пэнси, оглядываясь по сторонам, — если бы кто-нибудь сказал мне три недели назад, что я буду сидеть в кабинете Филча с Грейнджер и делать зелье, я бы подумала, что он сошёл с ума.       — А сейчас? — спросила Гермиона.       — Сейчас я думаю, что сошла с ума я, — усмехнулась Пэнси. — И мне это нравится.

***

      Гермиона до сих пор не могла поверить, что Снейп сделал это нарочно.       Три недели назад, когда профессор зелий огласил свой судьбоносный список, ей показалось, что время остановилось. Она сидела на своём обычном месте — между Гарри и Роном, с идеально написанным конспектом перед собой — и ждала, когда Снейп назовёт её пару.       Пэнси Паркинсон и Гермиона Грейнджер.       Она помнила, как сердце ухнуло в пятки. Как кровь отхлынула от лица. Как Пэнси, сидевшая через два ряда, на том месте, где обычно сидят слизеринцы второго звонка, медленно повернула голову. Их взгляды встретились через весь класс.       В этом взгляде не было ненависти.       Не было радости.       Было холодное, трезвое, почти деловое: Ну и что теперь с этим делать?       Гарри и Драко перед их партой тихо гоготали. Гермиона чувствовала, как Рон трясётся от беззвучного смеха, как Гарри давится воздухом, пытаясь не заржать в голос. До тех пор, пока обе девушки — и Гермиона, и Пэнси — синхронно взяли учебники, не огрели своих напарников ими по голове.       Звон был такой, что Снейп поднял бровь. Но ничего не сказал.       Это был первый и пока единственный раз, когда они действовали как единое целое. Без слов. Без подготовки. Просто одновременно поняли: этот придурок заслужил.       Позже, когда урок закончился, Пэнси подошла к ней. Небрежно, как будто делала одолжение.       — Библиотека. Завтра. Восемь вечера. Не опаздывай, Грейнджер, у меня нет времени ждать.       И ушла, не дожидаясь ответа.       Гермиона тогда подумала: Какая же она…. Мысль не закончилась. Она застряла где-то между высокомерная и интересная.

***

      Сейчас, сидя в кабинете Филча, заваленном манускриптами и схемами, Гермиона знала ответ на тот давний вопрос. Они работали вместе уже три недели — двадцать один день, если быть точной, — и она всё ещё не привыкла к тому, как легко течёт их разговор.       Ни споров. Ни попыток перебить. Ни привычного ты неправа, потому что ты гриффиндорка/слизеринка.       Только вопросы. Ответы. Гипотезы. Контраргументы, которые были не оскорблениями, а уточнениями.       Это было… непривычно.       Это было хорошо.       — Твоя гипотеза о блокировке сквиббулуса на уровне гиппокампа подтверждается, — сказала Гермиона, водя кончиком пера по сложнейшей схеме мозга, которую она начертила сама. — Но антидот не должен просто подавлять. Он должен создавать иллюзию чистого листа для той части памяти, которую сыворотка пытается вытянуть. Эффект плацебо, но на магическом уровне.       — Именно, — кивнула Пэнси.       Её взгляд был острым, сосредоточенным — таким, каким Гермиона никогда не видела у слизеринцев за партой. Обычно Пэнси сидела на зельеварении с отсутствующим видом, иногда переписывая что-то у Драко, иногда просто глядя в пространство. Гермиона думала, что ей неинтересно. Что она здесь случайно.       Как же она ошибалась.       — Основой может быть отвар мудреца для ясности ума, — продолжала Пэнси, указывая на другой чертёж — молекулярную структуру зелья. — Но для создания иллюзорного барьера нужен жемчуг. Истолчённый, дикий, не менее ста лет. Он должен нести память о глубине и тайне, но быть лишённым конкретики. Идеальный щит.       — Жемчуг конфликтует с мандрагорой, необходимой для глубины проникновения, — моментально отреагировала Гермиона.       Её брови сдвинулись в привычной гримасе мыслительного напряжения. Она не замечала, как выглядит со стороны — Пэнси как-то сказала, что в этот момент она похожа на разъярённого бобра.       — Мандрагора требует земляной, животной силы, — продолжала Гермиона. — Жемчуг — водный, отстранённый. Они будут гасить друг друга в тигле. Мы получим не зелье, а болотную жижу с неприятным запахом.       — Знаю. Поэтому предлагаю заменить мандрагору корой сновидческой ивы.       Пэнси достала небольшой образец — серую кору, испещрённую причудливыми спиралевидными узорами. Теперь Гермиона знала: такие узоры появляются только на деревьях, растущих в местах силы.       — Смотри, — Пэнси поднесла образец к лампе. — Кора сновидческой ивы менее агрессивна, обладает успокаивающими и замещающими свойствами. Может создавать ложные воспоминания-пустышки. И, — она повернула кору так, чтобы Гермиона увидела волокна, — её структура идеально связывается с жемчужной пылью на магическом резонансе. Мы не блокируем доступ. Мы предлагаем сыворотке красивую, пустую комнату вместо сейфа.       Гермиона взяла лупу — старую, медную, которую Филч использовал для рассмотрения подписей на жалобах — и изучила образец. Волокна действительно переливались, впитывая свет лампы и отражая его обратно серебристым сиянием. Идеальное сцепление.       Потом она подняла на Пэнси взгляд, полный неподдельного восхищения. Это был тот самый вид, который она обычно бросала на особенно толковый параграф в «Теоретических основах трансфигурации».       — Это блестяще, Паркинсон. Абсолютно блестяще. Ты невероятно хорошо разбираешься в алхимической совместимости. Где ты читала о сновидческой иве?       Пэнси слегка покраснела.       Гермиона заметила это — как розовый румянец проступил на бледных щеках, как Пэнси отвела взгляд к стопке своих потрёпанных тетрадей в кожаном переплёте. Её привычная маска высокомерия — та самая, которую Гермиона ненавидела шесть лет, — растаяла. Обнажив умную, увлечённую девушку.       Девушку, которая, возможно, была так же одинока в своей любви к знаниям, как и она сама.       — В трактате «Флора Забвения» двенадцатого века, — сказала Пэнси чуть тише. — У нас в библиотеке родового поместья есть копия. Отец считает такие книги бесполезным хламом, предпочитает генеалогические фолианты. А я... — она запнулась, будто не была уверена, стоит ли продолжать. — Мне нравилось там прятаться.       Гермиона вдруг вспомнила себя в библиотеке «Дырявого котла» — девятилетнюю, с перепачканным чернилами лицом, читающую «Историю магии» в десятый раз. Тоже пряталась. Тоже от отца, который не понимал.       — Понимаю, — сказала она тихо. — Я тоже пряталась.       Пэнси подняла на неё глаза. Впервые — без защиты.

***

      Пэнси ненавидела признавать это, но Грейнджер была чертовски умна.       Не просто зубрилка, как они все думали. Не просто заучка, которая пересказывает учебники слово в слово и сыпет цитатами к месту и не к месту.       Гермиона умела соединять теорию с практикой мгновенно. Видеть изъяны в рассуждениях — свои и чужие — и заполнять их с такой скоростью, будто у неё в голове жил отдельный, идеально отлаженный механизм. Она не просто знала факты. Она знала, как ими пользоваться.       Жемчуг конфликтует с мандрагорой, — сказала Гермиона, и Пэнси не пришлось объяснять, почему.       Она просто знала. Как знала, сколько страниц в трактате «Флора Забвения» (двести семнадцать, не считая приложений). Как знала, что пыльцу лунного звоночка нужно активировать каплей росы, собранной в полнолуние (и никак иначе — иначе кристаллическая решётка разрушится). Как знала, что отвар мудреца для ясности ума теряет свои свойства при нагреве выше ста десяти градусов (потому что алкалоиды, отвечающие за ясность, денатурируются).       Пэнси поймала себя на мысли, что впервые в жизни она не пытается казаться умнее, чем есть.       С Грейнджер это было бесполезно. Та видела правду мгновенно — не в учебниках, а в людях. И, что самое странное, это было приятно.       Не нужно было притворяться. Не нужно было надевать маску высокомерной слизеринской принцессы, которая смотрит на всех свысока. Не нужно было делать вид, что ей всё равно.       Можно было просто быть.       — Спасибо, Грейнджер, — сказала Пэнси, и её голос стал чуть тише, почти доверительным.       Она бросила выразительный взгляд в сторону, где обычно сидели их соседи по парте на зельеварении. Туда, где сейчас, наверное, Драко спорил с Поттером, Забини пытался не убить Уизли, а Полумна рассказывала Джинни о каком-нибудь очередном вымершем животном, которое на самом деле не вымерло.       — Твои познания в нейромагии выходят далеко за рамки учебной программы, — продолжала Пэнси. — Жаль, что некоторые предпочитают оценивать людей по фамилиям, а не по содержимому их черепной коробки. Или по цвету мантий.       Повисла пауза.       Тяжёлая. Но не враждебная.       Пэнси не смотрела на Гермиону. Она разглядывала свои пальцы, лежащие на схеме. Ногти идеальные, как всегда, — мать учила, что руки выдают происхождение. Но сейчас эти идеальные ногти казались ей такими же ненастоящими, как та маска, которую она носила шесть лет.       Гермиона знала. Пэнси видела это по её глазам.       — Люди меняются, — сказала Гермиона, не поднимая глаз от чертежа. — Не быстро. Не все. Но… меняются.       — Я не извиняюсь, — отрезала Пэнси.       В её голос вернулась привычная колкость — но в ней не было прежней ядовитости. Только усталая честность.       — Я не прошу прощения за то, кем я была.       — Я и не прошу, — Гермиона подняла взгляд. В нём не было осуждения. — Я просто констатирую факт. Мы здесь. Работаем вместе. Это уже говорит о большем, чем любые извинения.       Пэнси кивнула.       И отвела глаза.       Но внутри, где-то под рёбрами — там, где обычно болит, если слишком долго сдерживать слова, — стало чуть теплее.

***

      Они работали дальше.       Их диалог напоминал изысканный дуэт, в котором каждый знал свою партию наизусть. Вопрос — ответ. Гипотеза — подтверждение. Проблема — элегантное решение. Ни лишних слов. Ни пауз для обдумывания — они и так думали одновременно, просто на разных скоростях.       Гермиона, привыкшая быть самой умной в комнате и порой нетерпеливая с менее быстрыми умами, обнаружила, что Пэнси может не только поспорить с ней, но и предложить такие углы рассмотрения, о которых она сама не задумывалась.       Пэнси мыслила не линейно, как Гермиона.

Факт → вывод → действие.

      У Пэнси была другая оптика. Она находила связи между, казалось бы, несвязуемыми элементами. Жемчуг и кора ивы. Пыльца лунного звоночка и роса полнолуния. Сквиббулус и гиппокамп.       Она не просто знала ингредиенты. Она чувствовала их. Как музыкант чувствует ноты, даже если не видит партитуры.       — Попробуем добавить щепотку пыльцы лунного звоночка для стабилизации фазовых переходов? — предложила Пэнси.       Она уже растирала в ступке мерцающий голубоватый порошок — движения были точными, экономными, ни одного лишнего жеста. Гермиона засмотрелась на её руки. Длинные пальцы, идеальные ногти — и абсолютный контроль над каждым миллиметром движения.       — Только если предварительно активируем её каплей росы, собранной в полнолуние, — тут же дополнила Гермиона, протягивая маленький флакон.       Стекло было холодным на ощупь. Внутри мерцала жидкость — серебристая, почти живая.       — Иначе кристаллическая решётка жемчуга может…       — …пойти винтом, да, я вижу, — закончила Пэнси. — Хорошо.       Пэнси взяла флакон и с уважением посмотрела на него. Роса внутри мерцала холодным серебряным светом — Гермиона догадалась собрать её ещё две недели назад, когда небо было ясным, а луна — полной.       — Ты уже собрала? — спросила Пэнси, не скрывая удивления.       — Я собираю её каждое полнолуние, — пожала плечами Гермиона, как будто это было самым обычным делом в мире. — На всякий случай. Никогда не знаешь, когда понадобится.       Пэнси хмыкнула.       — Ты пугаешь меня, Грейнджер.       — Это комплимент?       — Возможно.

***

      Ближе к полуночи свечи догорали.       Одна уже погасла, оставив после себя струйку воска и запах горелого фитиля. Вторая мерцала, бросая на стены дрожащие тени. Третья, единственная оставшаяся, горела ровно, но её фитиль был уже короток.       Первая пробная склянка с опалесцирующей жидкостью лавандового оттенка была аккуратно закупорена. Пэнси затянула пробку специальным заклинанием — чтобы не выдохлось, чтобы не испортилось. Склянка стояла на столе, отражая свет единственной свечи.       В комнате воцарилась тишина.       Не та пугающая тишина, которая бывает перед ссорой. И не та неловкая, когда не о чем говорить. А та, усталая, тёплая, наполненная удовлетворением.       Пэнси откинулась на спинку стула. Её плечи, обычно напряжённые — как у человека, который всегда готов к удару, — расслабились. Она смотрела на колбу, где их идеи обрели физическую форму.       — Знаешь, — сказала она, не отрывая взгляда от зелья, — если бы не Снейп и его дурацкий список, мы бы никогда…       — Никогда не узнали, как здорово работать вместе, — закончила за неё Гермиона.       Тёплая, чуть усталая улыбка появилась на её лице. Она сняла очки — привычным движением, двумя пальцами за дужки — и протёрла переносицу. На переносице остались красные следы от оправы.       Без очков её лицо казалось моложе.       Уязвимее.       Пэнси заметила это и почему-то отвела взгляд. Смотреть на Грейнджер без её привычной брони было странно. Непривычно. И почему-то стыдно — как будто она подсматривала за чем-то, что не предназначалось для чужих глаз.       Гермиона снова надела очки — и стена вернулась. Но не совсем. Трещина осталась.       — Нам нужно название, — сказала Гермиона, возвращаясь в режим исследователя. Голос стал чётче, деловитее. — Для отчёта. Для Снейпа. Для истории проекта.       Пэнси задумалась.       Она провела пальцем по горлышку колбы, наблюдая, как лавандовая жидкость медленно стекает по стеклу, оставляя мерцающий след. На ощупь стекло было холодным — даже сквозь тепло её пальцев.       — Antidotum Speculi, — произнесла она тихо.       Почти шёпотом.       — Противоядие-зеркало. Оно не блокирует сыворотку. Оно отражает её действие, создаёт иллюзию. Как зеркало.       Гермиона повторила название.       Медленно. Пробуя его на вкус. Прокручивая в голове. Сверяя с латинскими корнями и алхимической традицией. Antidotum — противоядие. Speculi — зеркало.       — Antidotum Speculi, — сказала она во второй раз, и в её глазах загорелся тот самый огонь, который Пэнси уже научилась распознавать.       Момент открытия.       — Звучит… правильно. Более того — это идеально. Ты не перестаёшь меня удивлять, Паркинсон.       Пэнси усмехнулась. Но в усмешке не было привычной колкости. Только удовлетворение.       — Я знаю, Грейнджер. Я знаю.       — Да, — тихо сказала Пэнси. — Это… приятное открытие. Неожиданное.       — Для меня тоже, — призналась Гермиона.       Она смотрела на Пэнси. И в её голове крутилась одна мысль, которую она пока не решалась произнести вслух.       Мы могли бы быть подругами. Если бы не идиотские факультетские предрассудки. Если бы не шесть лет глупой вражды. Если бы я тогда, на втором курсе, не назвала её пустышкой в дорогой обёртке. Если бы она не ответила грязнокровка в третьем. Если бы…       Пэнси, словно прочитав её мысли, сказала:       — Завтра начнём тестирование на мысленных симулякрах. В семь утра? Библиотека, запретный отдел. Я договорюсь.       — Я буду, — кивнула Гермиона. — С пыльцой лунного звоночка и свежей порцией росы. Antidotum Speculi ждёт своего часа.       — Ты всегда такая предусмотрительная?       — Всегда, — без тени кокетства ответила Гермиона. — Это помогает не умирать.       Пэнси усмехнулась.       На этот раз — совсем без колкости. Почти тепло.

***

      Они начали собирать вещи.       Гермиона аккуратно укладывала манускрипты в свою расшитую сумку — ту самую, которую ей подарили родители на совершеннолетие, с бесконечным расширяющимся карманом и защитой от воды. Пэнси, в свою очередь, протирала ступку и пестик. Без этого она не могла уйти — это было что-то вроде ритуала.       — Ты всегда так трепетно относишься к инструментам? — спросила Гермиона, наблюдая за ней.       — Моя бабушка говорила, что ступка помнит всё, что в ней растирали, — ответила Пэнси, не поднимая глаз. — Если оставить её грязной, следующее зелье впитает остатки предыдущего. Даже если ты не видишь их глазом.       — Твоя бабушка была права, — сказала Гермиона. — Магическая память инструментов — доказанный факт. Статья в «Алхимическом вестнике», тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год.       Пэнси подняла на неё взгляд.       — Ты и это помнишь?       — Я помню всё, что читала, — без ложной скромности ответила Гермиона. — Иногда это проклятие. Но чаще — полезно.       Кабинет Филча погружался в тишину. Часы на стене — старые, с маятником — тикали громко и размеренно. Где-то в трубах выл ветер. Филч, наверное, уже спал в своей каморке.       Пэнси задержалась у двери. Обернулась.       Гермиона уже стояла в коридоре, придерживая дверь. Свет из кабинета падал на её лицо, делая его золотистым — тёплым, почти домашним.       — Грейнджер, — сказала Пэнси. Голос прозвучал непривычно мягко.       — М?       — Antidotum Speculi. — Она повторила название, будто пробуя его на вкус в последний раз перед тем, как оно станет официальным. — Хорошее имя. Ты согласна?       — Лучшее, — ответила Гермиона без тени лести. — Ты… неплохая, Паркинсон. В смысле, в выборе названий.       Пэнси усмехнулась — коротко, почти невидимо.       Но Гермиона заметила.       — Ты тоже, Грейнджер. Ты тоже.       Дверь закрылась.       Тихий щелчок замка.       В кабинете Филча снова воцарилась привычная полутьма. Детектор лжи в виде карликового гоблина успокоился и перестал мигать. Ложью здесь и не пахло.

***

      Их союз, рождённый из необходимости, превратился в крепкое интеллектуальное партнёрство.       В воздухе кабинета Филча, пахнущего воском, пылью и старыми обидами, витало нечто новое. Взаимное уважение, выкованное в горниле сложнейшей магии. И оно было таким же хрупким и ценным, как истолчённый столетний жемчуг в их зелье.       Antidotum Speculi.       Противоядие-зеркало.       Название, которое они выбрали вместе, стало не просто маркером на склянке. Оно стало символом. Отражением того, что происходило между ними: две девушки, которые всю жизнь смотрели друг на друга через стену предрассудков, наконец увидели в этой стене не преграду, а зеркало. И вместо того чтобы разбить его, они решили заглянуть внутрь.       Возможно, это было началом чего-то, очень похожего на дружбу. А возможно — чем-то совершенно уникальным, для чего у них ещё не было названия.

***

      Гермиона шла по тёмному коридору.       За окнами замка было черно — ни луны, ни звёзд. Только её отражение в холодном стекле, размытое, бледное. Она смотрела на него и видела не себя — а ту девушку, которой была три недели назад. Настороженную. Готовую к удару. Уверенную, что любой слизеринец — враг.       Глупая.       Она усмехнулась своим мыслям.       В голове всё ещё звучал голос Пэнси: «Antidotum Speculi».       Она улыбнулась сама себе. Странно было думать, что ещё месяц назад они не могли смотреть друг на друга без раздражения. А теперь…       А теперь у нас есть название, — подумала Гермиона, сворачивая к лестнице, ведущей в башню Гриффиндора. — И, кажется, не только у зелья.       Портрет Полной Дамы встретил её сонным взглядом.       — Пароль? — спросила она, позёвывая.       — Феникс, — ответила Гермиона. — И не спрашивай.

***

      Пэнси спускалась в подземелья.       Ступени были влажными — где-то наверху, наверное, прошёл дождь, и вода сочилась сквозь старые камни. Воздух становился холоднее, темнее, тяжелее. Здесь пахло сыростью, древней магией и чем-то сладковатым — возможно, остатками зелий, которые варились в этих стенах веками.       Она думала о том же, о чём и Гермиона.       О том, как странно чувствовать себя не одинокой в своей любви к знаниям. О том, как приятно, когда тебя не оценивают по фамилии. О том, как тихо, но верно рушатся стены, которые она сама же и строила шесть лет.       Antidotum Speculi, — повторила она про себя, входя в гостиную Слизерина.       Подземелья были почти пусты — только первокурсники возились в углу с какими-то картами, да Кребб с Гойлом играли в взрывные карты. Драко сидел в кресле у камина, мрачный и сосредоточенный — наверное, спорил с Поттером мысленно.       Пэнси не стала к нему подходить.       Она прошла в свою комнату, села на кровать, сняла мантию. На тумбочке лежал её дневник — потрёпанный, в кожаном переплёте, с замочком, который открывался только её палочкой.       Она открыла его. На чистой странице написала:       Antidotum Speculi. Сегодня мы назвали его. Сегодня я впервые за шесть лет не чувствовала себя чужой.       Она закрыла дневник, спрятала под подушку. Выключила свет.       В темноте, прежде чем сон унёс её, она подумала:       Противоядие-зеркало. Может быть, это название не только для зелья.

***

      Война не закончилась.       Факультетские предрассудки никуда не делись. Драко по-прежнему ненавидел Поттера, Рон по-прежнему взрывал котлы, а Снейп по-прежнему снимал баллы за малейшую провинность.       Но между двумя девушками, разделёнными цветом мантий и историей вражды, возникло нечто новое.       Хрупкое.       Зыбкое.       Но настоящее.       Как истолчённый столетний жемчуг, который они смешали с корой сновидческой ивы. Как пыльца лунного звоночка, активированная росой полнолуния. Как Antidotum Speculi — зелье, которое не блокирует правду, а учит её отражать.       Возможно, это и есть магия.       Не в котлах и зельях.       Не в формулах и диаграммах.       А в том, чтобы увидеть в зеркале не врага, а союзника.

***

      Склянка с Antidotum Speculi стояла на столе, остывая.       В темноте она светилась — слабо, почти незаметно, лавандовым и серебристым. Как две девушки, которые три недели назад не могли смотреть друг на друга без ненависти, а теперь делились ингредиентами и мыслями.       Детектор лжи в виде карликового гоблина молчал.       Он больше не мигал.       Лжи здесь действительно не было.