Перстень с рубином

      Свернувшаяся кровь все никак не желала перевариваться. Жану казалось, что он чувствует, как желудок судорожно сжимается вокруг осевших камнями на дно холодных сгустков… Неврастения какая-то. Жан с трудом встал с постели, и побрел на кухню, за теплой водой. Казалось, что «новые» кости, регенерировавшие из раздробленных, пока не хотели держать вес тела, да и мышцы отказывались нести. Одно из самых ужасных воскрешений в его жизни. Если не самое ужасное. Точнее, серия воскрешений. Учитывая, сколько раз он умирал и восставал только по пути в морг, в этом треклятом мешке, да и потом, лежа на холодном прозекторском столе… Никто даже не позаботился хотя бы более или менее кости выправить! Так и лежал, пока не пришел Кривич, не дал своей крови, и, завернув в брезент, не запихал на заднее сидение своего «Москвича». Окончательно Жан очнулся уже в подвале, там, в темноте и холоде, более или менее пришел в себя, оттуда Аннушка с Кривичем под утро затащили его в квартиру…       Жан застыл на темной кухне, у мойки, со стаканом теплой воды из-под крана в руках, и завороженно смотрел на пламя газовой колонки.       Если я это выдержал, то почему так боюсь сгореть?.. Это ведь гораздо быстрее, а главное, окончательно… — Жанчик, чего стоишь…       Жан от неожиданности выронил из рук стакан и отпрянул, упираясь спиной в холодильник.       Дед поймал стакан, поставил на закрытую крышкой плиту. Покачал головой, бросил в лужу тряпку с раковины. Жана трясло, и он никак не мог усилием совладать с дрожью.       Видела бы его Ольга сейчас… Укусит или нет?! Паника нарастала чем дальше, тем больше. — Чего так трясешься-то, деда чтоль испужался? Аль напакостил чего? Когда успел?! — нахмурился Кривич. Жан не отвечал, боялся, что подведет голос, да что там, язык присох к нёбу, и в самом деле рта не мог раскрыть. — Жанчик, ты чего? — уже озабоченно спросил Кривич. Тут его осенило страшное подозрение: Аннушку загрыз?! Святослав Вернидубович бросился к ней. Но нет, Аннушка валялась у себя в комнате, дед Слава сунулся, обнаружил, что та жива и здорова, только вся зареванная, лежит, носом сопит. — Чего нюни распустила, малая? Аль опять какой кобель пристал? Или Жанчик тебе чем насолил?        То, что Жан-Клод без проблем мог довести Аннушку до истерики, не тронув и пальцем, просто наговорив гадостей, уже многократно было доказано. — Полаялись с братцем? Из-за чего? — продолжил допрос дед, садясь к ней на кровать. — Мы не ругались, — больным голосом отозвалась Аннушка, и снова ткнулась в подушку. — А чего ревешь тогда?       Пока дед допрашивал Аннушку, Жан успел придти в себя, стряхнул морок и медленно, стараясь не шуметь, пробирался к себе. Тихо прикрыл дверь, с облегчением рухнул в постель. Экзекуция откладывается… — Жанчик… Шаркающие шаги в коридоре, дверь со скрипом открывается…       Почему она вечно скрипит?! Жан подавил первый импульс накрыться одеялом с головой. — Да? — Он уже лучше владел собой и заставил себя сесть на постели. — Я тебе кровушки принес, ты куда убежал-то. Пей вот, тебе сейчас много надо, эвон как тебя поломало… Жан прикусил губу. В чем подвох?! Он жадно смотрел на флакон вполне себе жидкой крови. — Пей, пока теплая-то, бутылек я под струей воды погрел, как ты учил, пей… А я вот тебе еще что принес! Грелку, — дед проверил пробку, завернул резиновое изделие в жанов свитер и сунул в ноги, — а то чего-то ты холодный совсем… Дед чпокнул крышечкой, открывая бутылку, и Жан не выдержал, схватил у него заветный сосуд, присосался… — Вот, пей, пей… Поиздержался ты… оголодал… в чужих людях-то… пей… Да не спеши, аккуратнее! Не захлебывайся! Не давись ты, торопыга, гляди, вон по бороде течет!       Жан оторвался от бутылки, глотнул воздуха, пальцем собрал с подбородка потек и каплю, облизал, скосил глаза на деда, сидевшего, сложив руки, с умиленным выражением, и допил бутылку до дна. Вытряхнул последние капли. Снова облизался. Сыто выдохнул. — К чему это всё, дед? — помолчав, спросил Жан, деликатно отрыгнув в сторонку. — Так ведь, Жанчик… Охотиться тебе пока невмочь, а оголодал-то вон как! Еще б тебе не оголодать, деду-то вон вместо тебя чисто холодец вернули…       Жан подавил рвотный спазм. — …думал, уж придется тебя в погребе, как картошку, выдерживать, ан нет, набрал ты уже силу-то, Жанчик… — …что, хочешь сказать, пора? — севшим голосом спросил Жан. — Что пора? — Ну чего ты там обычно… — выдохнул Жан, и невольно отстранился, — с обращенными делаешь… Как ты там… Съедаешь.       Это еще неизвестно, что хуже, попасть под самосвал или когда Кривич кусает. Дед Слава глядел на Жана с недоумением. — Голову там тебе помяли грузовиком этим, что ле?! — возопил дед Слава, когда до него дошло, — вот ты что Анютке наплел! А я, всё, старый, в толк взять не могу, што творится-то! Сам придумал, сам поверил, сам испугался! Ты что же это, охальник, за напраслину на деда возвел?! — Да не кривляйся ты, дед… — Жан почувствовал наваливающуюся слабость. — Я всё думал, почему ты ждешь так долго? В двенадцатом решил — из-за Ольги. Вдруг она еще сможет шум поднять. Теперь — из-за Генриха? Ну так ведь всегда же можно на Хранителей свалить. Вон они что на этот раз придумали. Ну скажешь москвичам: переборщили Бредихины. Плохо рассчитали. И всё. Пожурят твоего Виталика, ай-яй-яй, скажут, товарищ. Как это говорится? Перегибы на местах. Премии лишат квартальной, так ты ему компенсируешь. Ювелирными изделиями, — гнусно ухмыльнулся Жан, полез в карман пижамы и вытащил перстень, бросил Кривичу. — Вот ты дрянь какая мелочная, — укоризненно сказал дед Слава, но перстень поймал, — все из-за колечка обижаешься! — Из-за колечка? — понизил голос Жан, скалясь. — А не из-за того, что ты невинного человека загубить готов был, лишь бы свою волю утвердить?! — Это кого я загубить хотел?! — изумился Кривич. — Полину! — не выдержал и зарычал Жан. И немедля испугался, что вот сейчас-то дед точно порвёт… Эх, нервы ни к черту.       Кривич всплеснул руками, горестно покачал головой. — Я, Жанчик?! Совсем ты меня… не понимаешь! — Ты! Ты Лихо наслал! Ты ее на колья броситься заставил! Анька тебе карты спутала! Обратила ее! А я ольговых позвал! Но и тут ты вывернулся! Хранители помогли, как обычно! Ну так что теперь?! Будем опять «в семью» играть?! Знаю я твои игры! Не могу больше! Сил больше нет притворяться! Жри давай! Что, невкусный стал?! Прокуренный весь, ты не любишь, я знаю, чифирем пропитанный?! Так ты ж освежил! На холодец отправил! Давай уже! Ты же этого… ты же для этого… обращенных выращиваешь?! — Жанчик… — с горечью сказал Кривич, — так ты и не понял ничего… Чужой ты все-таки. Не понимаешь. Не чувствуешь! Аннушка вот родная, она чует, понимает, а ты нет. Я же вас… и тебя тоже, охальника, блудодея, за родных почитаю! За детушек своих кровных! Каких-никаких, а своих! — Ладно врать-то, кто так с детьми своими обращается?! — взвыл Жан. — Кто же своих детей на притраву цепным псам держит?! Кто же детям своим вечно лютой смертью грозит?! — Так это ж от худших бед, чтоб из послушания не выходили, потому как… мне ж лучше знать-то, Жанчик, я-то здесь уже не одну жизнь прожил, а вы кто?! Жан в молчаливом недоумении смотрел на Кривича. — Вроде ж и ты понимать начал, — вздохнул дед Слава, глянул исподлобья почти что жалобно, — вон, как мы с тобой повоевали-то вместе, я же видел, ты ведь жизнь-то свою готов положить был… А потом опять! Всё на сторону смотришь, ускользнуть норовишь! — Дед, но… — опешил Жан. — Что ж, вечно под пятой твоей сидеть?! Да, я воевал, потому что как иначе, во мне и впрямь смоленской крови больше, чем любой другой, как же я могу не защищать, не воевать, к тому же, с немцами, которые и Францию мою родную уже не в первый раз, да и… А чего мне себя жалеть?! Для чего мне жить?! Ольга и та… меня не то что с грязью смешивает, а хуже, чем с грязью… да и, в общем, она права… я действительно дрянь разложившаяся… давно уже. — Жанчик! — воскликнул дед. — Да что ж ты такое говоришь?! Чем тебе плохо-то, когда все вместе?! Чем же плохо жить-то всем едино?! Разве ж я нам плохого желаю?! А то в чужих людях-то лучше! И на себя не наговаривай! Мало ли что там твоя Ольга-стрыга наблажила! Она-то только кровь сосать горазда! Все из-за нее, — с досадой воскликнул дед Слава, — отвратила она тебя от семьи, увела! Так до сих пор всё никак не вернешься… Брось ты артачиться, — дед протянул руку, положил Жану на плечо, слегка притянул к себе, — брось артачиться-то. Больнее ж выйдет. Возвращайся ты по-хорошему. Вон, Аннушка у нас, что за чудо-девка! Еще кого в семью возьмем, хошь и Полину твою? Ежели, конечно, теперь ольговы отпустят, змеицы! А это уж ты сам виноват, отдал им кровиночку… — Еще больнее? — поднял потемневшие глаза Жан, сидевший, опершись предплечьями о колени. — Самосвал был, что следующее? А если не вернусь — костер, да? Даже не сожрешь? Я тебе даже для этого не нужен? — Нужен ты мне, Жанчик, нужен, что ты такое говоришь, — дед пересел к нему на кровать, приобнял за плечи, — только мне ты и нужен… Просто так нужен, не хочу я тебя сожрать, вот те крест… — Ты язычник, дед… — Разрази меня Сварог! — Ох, горазд ты клясться… Полину не трогай. Может, хоть ей более счастливая судьба выпадет, — вздохнул Жан, обмякая. — Вот уж счастье, в змеином этом клубке с одними бабами боками тереться… — пробормотал Кривич, приобнимая Жана за плечи, — Вот ты бедовый… Придумал страх себе… Дедушка тебя, дескать, сожрать хочет… это надо ж… Ты ложись, ложись, слаб еще, — дед Слава надавил ему на плечи, и Жан действительно почувствовал такую слабость, что сопротивляться не было ни сил, ни желания, глаза смыкались, как пьяный стал, видимо, что-то в той крови было все-таки не то, да просто дед, наверное, своей подмешал… или Аниной…       Жан зевнул, дед Слава поправил ему подушку, накрыл одеялом, подпихнул под ноги грелку, и еще долго сидел, бормоча что-то успокоительное, гладя Жана по голове и плечам, даже когда тот уже заснул. — Ну вот и хорошо. Ну вот и ладненько, — дед Слава поднялся, хлопнув себя по коленям, оглянулся на спящего Жана. — Ох, нерусь бестолковая… Ничо, ничо. И до тебя дойдет. Вместе-то всем сообща, оно и лучше. Дед свою жизнь прожил, и твою проживет. Тут уж не сомневайся...