Девочка с глазами из самого синего льда

      Зоя по прозвищу Пересмешница умирала точно так же, как и жила: быстро, почти не больно. С улыбкой на совсем недавно повзрослевшем лице.

***

      Когда-то давно, когда Зоя была совсем маленькой, папа рассказывал ей на ночь чудесные истории про ангелов-хранителей.       Первые воспоминания детства были довольно смутными и расплывчатыми, но бесконечно теплыми, ведь там были родители. Зоя хотела бы навсегда запомнить их такими: веселыми и смеющимися — но, к ее глубокому сожалению, так не получалось. Как бы она ни старалась при прокручивании счастливых моментов в голове стереть все плохое ластиком, это было невозможно, и, вспоминая ту маленькую девочку с криво заплетенными тонкими косичками, повзрослевшая Зоя неизменно знала, что будет дальше.       Папа, изрядно спившийся рок-музыкант, по пьяни выпал с балкона, едва Зое исполнилось пять. Он был веселым и добрым, и в детской памяти навеки отложилось то, что он всегда ходил в рваных джинсах и красивой кожаной куртке с шипами, а еще постоянно улыбался: дочка никогда не видела его без беззаботной улыбки, и, глядя на папу, безумно старалась подражать ему в этом. Зоя думает, что, наверное, он просто был ангелом, который улетел обратно на небеса.       Первое время мама держалась, честно держалась ради дочери, но чем дальше, тем чаще Зоя находила под кухонным столом пустые бутылки от водки и еще какого-то дешевого пойла, назвать которое вином даже не поворачивался язык.       Да, Зоя еще только совсем недавно пошла в школу, но уже научилась самостоятельности: девочка сама готовила нехитрые завтраки и обеды, сама убирала и уже научилась заплетать себе косички перед зеркалом. Приходя домой после уроков, семилетняя Зоя приносила из комнаты плед и бережно укрывала им мать, неизменно спящую на застеленном дешевым линолеумом кухонном полу старенькой хрущевки.       Папа никогда не верил в бога, да и вообще, наверное, ни во что на свете, кроме музыки, но сказки про людских защитников, которые наблюдают за всем происходящим на земле, были настоящей традицией. Когда их стало некому ей рассказывать, Зоя придумывала новые истории сама, подолгу глядя на звезды с печально известного балкона их верхнего этажа. Засыпая, она просила ангелов о помощи и верила, что когда-нибудь те обязательно придут.       Мама не работала и была абсолютно трезвой только однажды в месяц: когда ходила на почту за пенсией по потере кормильца. Зое не очень-то много перепадало с этих денег: мать все активнее глушила боль потери алкоголем, хотя в холодильнике время от времени появлялась самая дешевая ливерная колбаса, а в замызганном железном ведре — картошка. Этого было мало, и девочка приловчилась сдавать мамины пустые бутылки, в коих никогда не было недостатка, в пункт приема стеклотары. Не то чтобы такое занятие приносило много денег, но на скромную жизнь хватало.       Наслушавшись от пацанов со двора жутких историй про детский дом, Зоя старательно дурила органы опеки, шла на любые ухищрения, чтобы только ее не забрали, хотя никто особо-то и не собирался: таких же детей, как она сама, все еще с лихвой хватало не только на окраинах Москвы, но и по всей стране. Даже жалоб из школы не поступало, ведь девочка старательно делала вид, что всё хорошо или по крайней мере не хуже, чем у всех.       В четвертом классе мама запила еще сильнее. Это происходило не сразу: сначала бутылок и пустых пачек от сигарет на кухне становилось все больше, потом этот мусор постепенно начал появляться и в коридоре, а затем не только в обоих комнатах, но и по всей квартире, и девочка не понимала, как живой человек может столько выпить и выкурить всего за сутки. Десятилетняя Зоя училась в вечернюю смену, и практически каждый холодный зимний вечер по дороге из школы находила в одном из сугробов пьяную маму и с завидным постоянством волокла ее домой на своей спине.       Соседки часто обсуждали бедовую семью на почте, на улице и в очередях магазинов, даже несколько раз пытались воззвать к маминой совести и материнскому долгу — безрезультатно — но помочь делом не очень стремились. Изредка могли угостить девочку конфетой или яблоком с базара, но на этом их участие заканчивалось. Может, оно и к лучшему: по крайней мере, Зоя никогда не чувствовала себя чем-то им обязанной.       В том же году появился отчим: один из маминых собутыльников, которого она зачем-то притащила домой, и Зоя снова ничего не понимала. Мама ведь была красивой, очень красивой, пока не запила так страшно, и дочка всю жизнь была уверена, что у мамы никого нет только лишь потому, что она не может забыть папу: собственно, эту боль она и топит в выпивке. На черта матери сдался этот алкоголик, Зоя ответить не могла, а называть его «батей», как на следующий же день потребовало это пьяное тело, девочка наотрез отказалась.       Она могла бы, наверное, чтобы ее никто не трогал, но светлые и теплые воспоминания о настоящем папе не позволяли даже язык повернуть. Пускай он был не лучшим отцом — по крайней мере, так судачили неравнодушные соседки — но все-таки он был, катал дочку на спине, заплетал ей косички, иногда по неосторожности кололся шипами на рукавах кожаной куртки и — улыбался. Улыбался так заразительно, что за ним невозможно было не повторять, и Зоя помнит это слишком хорошо.       Сначала было спокойно: хоть мама и пила, но за все одиннадцать лет Зою и пальцем не трогала, да и вообще о существовании дочери вспоминала достаточно редко; ей так было легче, наверное, ведь дочка оказалась полной копией отца. А отчим, как выяснилось впоследствии, чуть что бросался с кулаками, как будто Зоя была обязана его слушаться, хотя это подобие мужчины в доме не имело совершенно никакого права даже рот раскрывать в ее сторону.       Весной, в пятом классе, она впервые сбежала из дома. Девочку никто не искал, и это было неудивительно: на кухне еще оставалась водка, и перед побегом Зоя заметила непочатую бутылку: значит, ее отсутвие вряд ли вообще заметят. Места, по которым пришлись удары маминого кавалера, еще болели, но это было ничего: она ведь раньше дралась с мальчишками во дворе, и уже успела привыкнуть. Конечно, этот ужасный человек, до сих пор тщетно заставлявший называть его «батей», был значительно сильнее, но и она ведь маленькая и достаточно ловкая, чтобы уворачиваться от пьяного неуклюжего мужика. В тот вечер вера Зои в папиных ангелов-хранителей пошатнулась: уже не первый раз, но гораздо ощутимее, чем прежде.       Идти было некуда, а потому девочка всю ночь просидела на качелях в соседнем дворе. Майская ночь была теплой, и для полной удачи оставалось только надеяться, что сегодня никто не будет проходить мимо: Зоя прекрасно понимала, что будь она хоть тысячу раз взрослее сверстников, на деле ей все те же одиннадцать. С рассветом она тихонько проскользнула в родную двушку с обветшавшим старым ремонтом, чтобы наспех переодеться и захватить сумку со школьными тетрадями. Первый раз делать это было очень страшно: а ну как отчим проснется и совсем прибьет?       Но никто не просыпался, и со временем Зоя даже привыкла по утрам заваривать себе горячий кофе, настолько крепкий и горький, что при каждом глотке она невольно морщилась, пока спустя пару месяцев окончательно не приучилась его пить. Она знала, что можно не торопиться: мама и отчим спят крепко, и после выпитого алкоголя их даже танком не разбудишь. Был самый разгар лета, и девочка, не скованная никакими обязанностями в виде уроков, была полностью предоставлена самой себе.       Неожиданно ей понадобились деньги: отчим смекнул, куда деваются из дома пустые бутылки, и начал таскать их в пункт приема самостоятельно. Конечно, никто бы не взял на работу одиннадцатилетнюю девочку: ей не позволили даже раскидывать по почтовым ящикам рекламные листовки — но около метро Зоя совершенно случайно натыкается на старушку, продающую простенькие букетики из ромашек и васильков, и что-то внутри подсказывает, что это ее шанс.       Весь шестой класс Зоя исправно ходит в школу и прогуливает лишь изредка, когда дома появляются неотложные дела: отчим обычно засыпает уже под утро и спит всю первую половину дня, и если не пропустить занятия, то бывает никак не успеть: это переодеться и причесаться она может за пару минут и даже не опоздать, а что делать с домашними заданиями? Чаще всего Зоя, конечно же, скатывает домашку на подоконнике в школьном туалете, но это не всегда ей удается.       После уроков она спешит в Медведково и возле метро сменяет свою пенсионерку с букетами, отправляя ту на законный отдых до самого вечера. Зоя неожиданно для себя открывает, что ей нравятся цветы: раньше она просто не могла этого понять, ведь видела их так близко всего несколько раз. Девочка улыбается и продает хризантемы и гладиолусы, подснежники и ландыши, лилии и васильки.       Бывают весенние, летние и даже осенние дни, когда Зоя не торгует у метро, а ездит с доброй бабушкой за город и собирает вместе с ней полевые цветы и целебные травы; старушка рассказывает девочке об их свойствах, а после, уже дома, поит ее вкусным чаем с чабрецом. Они вместе выращивают цветы на продажу, и все — безумно красивые, но больше всего Зое нравятся пионы.       Свою старушку Зоя от чистого сердца называет бабушкой и в глубине души очень хочет поселиться у нее насовсем, но каждый вечер, задерживаясь допоздна, твердит себе: нельзя. Она ведь не бездомная попрошайка, а одинокая пенсионерка и так слишком добра к ней, и глупо даже мечтать о чем-то большем.       Зое уже двенадцать, и она не теряет надежды поговорить с мамой, но это затруднительно: вечно пьяный, как и она сама, отчим, постоянно ошивается где-то рядом. Стены квартиры насквозь пропахли алкоголем, табачным дымом, по́том и какой-то гнилью. Зоя бы даже не удивилась, найдя в кровати дохлых мышей или еще каких-нибудь вредителей: тараканы вон бегают по кухне, не стесняясь, и даже уже не пытаются прятаться от людей.       После очередной неудачной попытки разговора с вечно пьяной матерью, Зоя шепотом читает над женщиной только ей одной известную молитву — да и придумала ее Зоя тоже сама — и бережно, со всей любовью, которой ей так не хватило в детстве, укрывает маму стареньким, побитым молью пледом. Прибирать в квартире уже не имеет смысла, и Зоя лишь собирает свои немногочисленные вещи: пару маек, белье и тоненький свитерок. Она расплетает косички мышиного цвета, аккуратно складывает в рюкзак все школьные учебники и тетради в надежде, что никто из учителей или одноклассников ни о чем не узнает, и собирается покинуть этот дом навсегда.       В последний момент девочка вдруг вспоминает о самом важном, что просто не может здесь оставить: далеко, в глубинах старого платяного шкафа, висит папина кожаная куртка с шипами на рукавах. Она приятной тяжестью ложится на плечи, и девочке кажется, будто она утонула в такой огромной для нее вещи, но в целом оказывается очень удобно: папа был худощавым, и его куртка сейчас идеальна для того, чтобы почувствовать себя в тепле и, насколько это возможно, уюте.       В последний раз Зоя бросает прощальный взгляд на то место, которое когда-то было ее домом. За столько лет здесь изменилось слишком многое, но она не перестает видеть в этом клоповнике и пристанище алкашей прежнюю квартиру, как в далеком-далеком детстве: ей даже кажется, что вот-вот в коридор выйдет вечно улыбающийся папа. Зоя одергивает себя: не выйдет, больше никогда, а ждать и надеяться на чудо бессмысленно: она ведь своими глазами видела, как папа погиб, и с того страшного дня прошло уже больше семи лет.       Произнеся про себя очередную выдуманную ей молитву, Зоя переступает порог своего дома — бывшего дома — и, копируя папину улыбку, делает первый, но уверенный шаг во взрослую жизнь.       Взрослая жизнь в двенадцать лет оказывается совсем не такой радужной, но Зоя привыкла к трудностям. Гордость и совесть не позволяют ей напроситься к одинокой бабушке, и она ночует где попало: в подъездах, под мостами, в заброшенных домах — словом, везде, где только можно поспать. Зое хватает ума не идти в залы ожидания на вокзалах, где она сразу же привлечет внимание милиции; людей в форме ей вообще лучше избегать. Этот апрель до бесконечности теплый и солнечный, и несколько раз Зоя даже остается на всю ночь на лавочке в парке, но вскоре отбрасывает эту идею: местные бомжи оказываются не самыми приятными соседями.       Этот учебный год Зоя заканчивает кое-как, с прогулами и двойками, но никто не удивляется: переходный возраст, трудное детство, пьющая семья. Среди ее одноклассников такое не редкость, и это явление слишком масштабно для того, чтобы нескольким учителям обычной средней школы с ним бороться: гораздо удобнее и привычнее просто закрывать глаза. Здесь всегда так жили.       Ее район и правда был далеко не самым лучшим, а выпускники их школы обычно шли одним из двух популярных здесь путей: кого-то приветливо встречала зона, кто-то поджидал алкоголизм или использованные шприцы на грязных лестничных пролетах. Судьба Зои, как и многих других, была определена еще задолго до ее рождения, заложена глубоко в генетическом коде, и ей не нужно было дорастать до старших классов, чтобы это понять. Шатаясь днями напролет где попало в потрепанной папиной куртке, девочка твердо решила бороться с этой самой судьбой до последнего.       Тем же летом Зоя попала в плохую, как она это уже потом поняла, компанию старшеклассников из соседней школы, ничем не отличавшейся от ее собственной: разве что новые знакомые были не широко известной гопотой из спального района, а патлатыми неформалами. Эту категорию людей она еще с детства возводила в ранг святых: хотя бы потому, что точно таким же был и ее папа, который по определению всегда оставался абсолютом, нерушимым идеалом. Если бы только он не пил, Зоя росла бы самым счастливым ребенком на свете: так она считала.       Именно поэтому всегда честно отказывалась от алкоголя, хотя поначалу ей не предлагали ничего крепче пива. Зое было всего двенадцать, но она старалась казаться выше и старше, как могла: носила ботинки на высокой подошве и короткие юбки с Черкизовского рынка, красила губы едкой красной помадой, неизменно оставлявшей яркий след на сигаретном фильтре, и густо подводила глаза черным. Материлась громче всех и с готовностью разукрасила бы лицо каждому, кто назвал бы ее мелкой. А что до ангелов — их попросту не существует, и в этом она уже убедилась сама.       Зоя курила с тех же двенадцати лет, так, словно делала это всю жизнь. Соблазн пуститься во все тяжкие был слишком высок, но она всё еще исправно каждый день торговала незамысловатыми букетами вместе со своей пенсионеркой и любовно ухаживала за растущими в ее саду пионами. Бабушка смотрела на нее и лишь качала головой, но не пыталась ни поучать, ни воспитывать, и Зоя была ей за это благодарна: она не любила нравоучений.       После шумного Нового года, в который она не сделала даже глотка купленного в честь праздника шампанского, прошел и ее тринадцатый день рождения. В компаниях Зоя отказывалась не только от алкоголя: она стала замечать, что многие из друзей — по крайней мере, она считала этих ребят друзьями — порой нюхают белый порошок и курят отнюдь не сигареты, кажущиеся ей теперь совсем безобидными.       В этом году Зоя снова учится во вторую смену, и всю последнюю четверть своего седьмого класса старается задерживаться в школе подольше, потому что ей попросту некуда идти. Она улыбается учителям хорошо отработанной за годы учебы улыбкой и ни капли не дрогнувшим голосом из раза в раз врет, что у нее все хорошо — или, по крайней мере, не хуже, чем у всех.       Чем ближе лето, тем сильнее Зоя понимает, что ей не очень хочется каждый раз возвращаться в то подобие притона, где она живет уже больше полугода. Вообще-то, в старом заброшенном гараже чьего-то отца проходят только тусовки, но Зоя каждый раз остается там ночевать, разве что вещи, уходя к бабушке или на занятия, всегда забирает с собой — на всякий случай. Никто не возражает, ведь под утро, когда она просыпается и покидает свое пристанище, веселье по-прежнему не заканчивается, и в гараже еще стабильно остается несколько человек.       Компания никогда не остается той же: новые люди приходят, кто-то, наоборот, уходит, и неизменным остается только костяк из нескольких человек. В пьяном угаре старшеклассники и уже работающие выпускники даже не помнят, как Зоя появилась среди них около года назад: «Ну прибилась девчонка — пусть будет, не мешает ведь», — и она всеми силами пытается заслужить уважение, быть нужной и ценной.       Зоя добровольно берет на себя обязанности по уборке гаража, проставляет на всех пиво и, хоть все еще не пьет алкоголь, но порой соглашается покурить что-нибудь помимо сигарет. Она очень удивляется, когда однажды, подкрашивая губы ярко-алым, ловит на себе заинтересованный взгляд какого-то парня, заглянувшего сегодня на огонек среди многих других. Зоя едва заметно улыбается ему уголком рта, чувствуя, что ее уже не считают ребенком.       К началу сентября, когда она подсознательно принимает неизбежность судьбы, начинает забывать о своей цели не пойти по родительскому пути и понемногу погружается в мир более тяжелых веществ, в тусовке появляются новые лица. Сначала Зоя не обращает на них внимания: скорее всего, она видит этих ребят не только первый, но и последний раз в жизни.       Каково же оказывается ее удивление, когда эти студенты приходят в гараж снова и снова, почти каждый вечер. Зоя относится к ним настороженно: кто знает, чего ожидать от странных знакомых знакомых знакомых, — и старается держаться поближе к своим друзьям. Она пробует предложенную ей таблетку — какой-то неизвестный препарат — и слышит, что для нужного эффекта ее необходимо запить хоть каким-нибудь алкоголем. Что-то внутри начинает неистово сопротивляться, она ведь поклялась себе, что никогда в жизни, — но рука одного из знакомых уже так привычно и по-хозяйски ползет вверх по ее бедру, а он сам говорит про близость и про доверие: слова не задерживаются в сознании ни на секунду, но кажутся очень убедительными, и Зоя делает свой первый глоток. Ангелов — не существует.       Ей плохо: так, как еще не было никогда в жизни. В тринадцать лет Зоя считала себя опытной во всех жизненных вопросах — наверное, это чувство было с ней всю жизнь — и всегда знала, что делать, но этот раз был исключением. Она ничего не соображает, перед глазами все плывет, а ставшие уже почти привычными небольшое искажение реальности и легкое головокружение растут в геометрической прогрессии.       Зоя думает, что теперь умрет — совсем по-настоящему, что это конец, ведь она едва может контролировать свои движения, не то что подняться с холодного бетонного пола, на котором она сидела, прислонившись к стене. Кажется, она отключается, потом снова приходит в себя, и это повторяется несчетное количество раз. Затуманенным взглядом Зоя осматривает помещение в надежде найти знакомые лица, но ни черта не видит в окутанной сигаретным — и не только — дымом полутьме гаража. Она пытается позвать хоть кого-нибудь, но из горла выходит лишь тихий невнятный хрип, который Зоя скорее чувствует, чем слышит.       Ей кажется, что душа отрывается от тела: как иначе объяснить, что она отправляется в полет и стремительно покидает это место?       Лишь почувствовав твердую почву под ногами и вдохнув прохладный сентябрьский воздух, Зоя понимает, что не умерла. Она не может удержать вертикальное положение даже на минуту и обреченно падает наземь, но в последний момент ее подхватывают незнакомые руки. Эти же руки держат ее спутанные волосы, пока Зою несколько раз выворачивает на промокший от ночного дождя асфальт. Становится легче.       Почему-то из носа идет кровь, и Зоя утирает ее тыльной стороной ладони. Рядом никого нет, и, должно быть, это и правда какой-то ангел-хранитель спустился на землю ради нее, ведь как иначе объяснить то, что она до сих пор жива? Возвращаться внутрь не хочется, и Зоя подползает к стене гаража и обессиленно опускается на редкую отмирающую траву. В этом году холодная осень.       Она даже не задерживает внимание на человеке, присаживающемся рядом: зачем? Все меняется, когда Зоя совершенно случайно замечает край татуировки, выглядывающий из-под кожаного рукава, и из замутненной памяти всплывают похожие картинки: кажется, ее личный ангел оказался вполне реальным человеком. Зоя выдавливает из себя кривую улыбку.       Он протягивает ей стакан, но, уловив испуг и недоверие, миролюбиво объясняет:       — Не бойся, это вода. Станет легче, — и, всунув стакан в тонкие дрожащие руки, спрашивает: — Как тебя зовут?       Вопрос сто́ит того, чтобы поперхнуться: мало кто стремился узнать у Зои ее имя. Она была только рада такому раскладу: если бы ее звали как-нибудь красиво, тогда другое дело, но Зоя — это ведь ужасно звучит. Было бы неплохо придумать новое имя, но на данный момент она не в состоянии даже для такого нехитрого мыслительного процесса, а потому тихо отвечает правду:       — Зоя, — и почему-то опускает взгляд.       — Я еще не встречал никого с таким именем, — едва заметно улыбается парень. — Дима, — он представляется сам и в честь знакомства протягивает руку, которую Зоя неуверенно пожимает. — Сколько тебе лет?       — Шестнадцать, — на этой маленькой лжи она даже не запинается, потому что слишком часто ей задают подобный вопрос.       — А если не врать?       Зоя хочет сказать, что не врет, но в горле застревает комок, а сил что-то доказывать уже совсем не осталось, и, отвернувшись, она отвечает:       — Тринадцать.       Парень хмурится.       — Давай отведу тебя домой? Где твои родители?       Хоть Зоя и живет в гараже уже больше года, но вдруг с удивлением и горечью понимает:       — У меня нет дома, — и смотрит на Диму широко распахнутыми голубыми глазами, совсем по-детски.       Дима вздыхает и предлагает собрать ее вещи, но это и не нужно: большой грязно-фиолетовый рюкзак всегда запакован для того, чтобы отправиться в путь. Через несколько минут парень возвращается с этим самым рюкзаком и заметно опухшими костяшками пальцев, но на вполне логичный вопрос Зои отвечает спокойно, будто все это — самое обычное дело.       — Уладил пару вопросов. Идем, — закинув на плечи нетяжелый багаж — в восьмом классе Зоя даже не получала в библиотеке учебники — Дима берет ее за руку, и, как ни странно, Зоя и правда идет за ним, хотя совсем недавно еле ползала, и она уже почти готова поверить и в ангелов, и даже в бога, и вообще во все на свете, потому что так попросту не бывает.       Они бредут по ночной улице, одинокие и промокшие под дождем. Циферблат простеньких наручных часов на мужской руке показывает две тысячи десятый год, двадцать четвертое сентября, двадцать три пятьдесят девять. Впереди — бесконечная дорога, и Зоя, еще не до конца пришедшая в себя, оборачивается назад, но начала этой дороги уже не видит.