Любовь по расписанию

      Солнце ласково грело, ветер ласково гладил кожу, море ласково урчало у ног…       Если кто-то думал, будто полковнику нравилось разрушать эту хрупкую красоту вместо того, чтоб ею наслаждаться, то этот кто-то сильно ошибался. Просто Майлз давно уяснил одну неприятную, но, увы, непреложную истину: за всё приходится платить свою цену. А идеалистов вроде той же Грейс Огустин, неглупых, вроде, но порой до одурения наивных, он не понимал. Он, может, тоже хотел бы окружить себя ореолом святости и втапливать за сохранение аборигенных форм жизни, да приходилось поступать иначе. И не кривя душой, не прибегая к спасительному лицемерию, самостоятельно платить по счетам.       Если кто-то думал, будто Майлзу Куоритчу приятно было держать нож у горла ребёнка и косвенно становиться виновным в смерти глупого мальчишки, то тут этот кто-то был прав ещё меньше. Просто одним приходилось протаптывать путь, по которому, проклиная первопроходцев, проследуют другие. На проторённых дорожках чисто, и легко убедить себя в том, что ты ни в чём не виноват, что это всё они: злые и бессовестные военные, которым лишь бы пострелять и разнести всё к чёртовой матери. Но при этом все — абсолютно все! — без зазрения совести пользуются расчищенными дорогами.       Майлз не пытался искать себе оправданий — это признак духовной слабости, но такие уж мысли крутились в его голове. Даже несмотря на то, что после второй своей ночи с Паз он чувствовал невероятную лёгкость в душе и необыкновенную ясность ума.       Может, так и рождается позорная зависимость от женщины? Майлз как ни старался, не мог пробудить в себе прежнюю, давно вошедшую в привычку боязнь стать тряпкой и подкаблучником. Три раза слившись с женщиной разумом, Майлз понял, что та не имеет на его счёт никаких левых мыслей и далеко идущих планов. Она совершенно искренна перед ним, она просто… любит. Поэтому, наверное, полковнику сейчас так легко было принять всё то, от чего он сломя голову бежал так много лет. Как идиот потратив на одиночество свои самые лучшие годы. И её годы, кстати, тоже…       Перед Паз было совестно, однако уже не было смысла зацикливаться на былом. Теперь нужно было исправлять ошибки. Странно это или, напротив, закономерно, только Майлз самому себе сейчас казался намного сильнее, чем прежде. Как бы ни было, а с фактами, как ни крути, не поспоришь.       Его женщина понимала его, была целиком и полностью на его стороне, но их общей проблемой оставался сын. Майлз мог понять его, Майлз сочувствовал тому, сколь несладко теперь приходилось мальчишке, оказавшемуся меж двух огней, но не знал, как помочь ему.       И потому, в том числе, что не в состоянии был простить предателя Салли.       Морпех. Стрелял. По своим. Немыслимо!       Сколько славных ребят полегло тогда, пятнадцать лет назад, и далеко не всем был дан шанс вернуться. Нет, полковник ни в коем случае не снимал с себя ответственность за проигранные битвы: он оказался никудышным командиром, слишком часто был поспешен, неосторожен и действовал сгоряча. Но глубоко осознанное предательство бывшего капрала раз за разом заставляло его внутренне вскипать, а мёртвые бойцы так и вопили, прося отмщения. Нельзя так было, нельзя! Ни при каких обстоятельствах, никогда морпех не должен оборачивать оружие против морпеха. Против своего вида, против Родины.       — Так, отдыхаем полчаса и шуруем дальше, — скомандовал полковник, когда минут пять назад они опустились на песчаный берег одного из островов — сущий рай, почти сказочный.       Ему ничего не оставалось, как, балансируя между просьбой сына и долгом службы, вяло разыскивать следы Салли на архипелаге Меткайина.       Уэйнфлит как всегда дебиловато сверкнул глазами из-под пижонских тёмных очков. Сокорро подчинилась молча, но время от времени исподволь поглядывала в сторону полковника, да так, что тому становилось жарко.       Облёт назначенного на сегодня участка они вели порознь, но заранее договаривались, где встретиться. Пару раз за день Майлз и Лайл плутали среди обширных водных просторов и похожих друг на друга тропических островков, и лишь Паз умудрялась не теряться. Пилот, задери её танатор. Отличный пилот, и именно поэтому полковник видит её сейчас перед собой, а не вспоминает с тоской и болью, как десятки погибших мужчин и женщин…       Очередная таинственно-прекрасная улыбка Паз заставила его взбодриться, но в то же время задуматься кое о чём ещё.       Слежка. Майлз так и не понял, в чём она заключалась, но чуйка старого боевого офицера подсказывала ничего не говорить вслух. Однако ж надо было как-то вызнать у Лайла правду. И одна мыслишка тут же пришла в голову. Подойдя к бойцу, полковник Куоритч не без иронии взглянул на него, растянувшегося на горячем чистом песочке, точно кот на системе отопления. Щелчком пальца командир сбил солнечные очки с широкой переносицы, заставив её забавно сморщится от яркого света. Лайл открыл было рот, чтобы что-то ответить на подобную бесцеремонность, но полковник тут же сделал ему жест помалкивать. И взял в руки косу. До капрал, кажется, тут же дошёл смысл этого жеста, но взгляд его всё равно оставался недоумённым: он понял, что командир требует от него, но до конца всё же не догонял.       «Я за вас в огонь и в воду, полковник, но это… как-то не катит», — так и вещали его ошалелые кошачьи глаза.       «Да ладно тебе, скромняжка, представь, что я — это он». — Майлз приподнял брови и бросил красноречивый взгляд на одного из икранов, который что-то деловито искал в песке у берега.       Лайл в ответ на это постучал пальцами по колену, давая полковнику понять, что тот больше похож на лютоконя. Но, не дожидаясь удара «копытом» в челюсть, всё же схватился за свой тсахейлу. Он давно уже сгорал от желания всё рассказать, да не представлялось случая. Вот только что представился.       Майлз Куоритч чего только не ожидал от этой связи (вплоть до очередного выпадения из реальности), но ощутил лишь… доверие и надёжность — бескрайние и непоколебимые. Лайл то раздражал своими идиотскими манерами, то заставлял от души посмеяться, но неизменным было одно — преданность верного друга, с которым не страшны никакие передряги, который всегда готов идти за тобой хоть на попойку, хоть в пекло, а если надо, без колебаний и лишних вопросов подставлять своё крепкое солдатское плечо.       Расчувствовавшись, полковник едва сумел подавить в себе жгучее желание крепко, по-братски обнять его и от души постучать по хребтине, да были дела поважнее. Лайл, тоже страдая от переизбытка эмоций, дебиловато оскалился, но тут же стал серьёзней, а в разум полковника полились чёткие, как на докладе, образы.       Собственно, сцен было всего лишь две: как после вылета в горы Аллилуйя «на хвост» Майлзу и Паз садится самолёт для рекомов (явно не тот, что отдали в распоряжение Сокорро), как Лайл пробирается к вольерам с икранами, седлает своего и направляется следом, как видит высадку странного, незнакомого рекомбинантного десанта в районе умеренных электромагнитных бурь, как следит за ними с воздуха, а потом и шагает по пятам, без труда обставляя как младенцев. И как, в конце концов, подслушивает между ними разговоры: о слежке за полковником по приказу Ардмор, о том, что генерал более не может доверять ему и о каком-то «жучке», который спрятан где-то на теле или на одежде Майлза и записывает всё, что происходит с ним и вокруг него.       Полковник, обескураженный тем, что узнал, даже не сразу вспомнил о том, что связь уже можно и разорвать. Он выпрямился, будто превратившись в одну напряжённую мышцу, в единый натянутый нерв, скрежетнул зубами и так страшно скривился, что даже Лайл при виде его невольно отпрянул, отцепив, наконец, свой нейронный отросток от командирского. Паз, всё это время внимательно наблюдавшая за немой сценой между мужчинами, тоже замерла в ожидании, но Майлз уже не обращал внимания ни на неё, ни на капрала. Он стал торопливо, но методично ощупывать себя в поисках записывающего устройства.

***

      Пауку с утра нездоровилось. Это было досадно, однако временами случалось, когда в маске забивались фильтры и в них начинали размножаться бактерии. Или если он ночевал на сквозняке, или… Да он никогда и не вдавался в подробности, предоставляя это взрослым. А у него были дела поважнее. Всегда находилась куча важных дел. Имелись они и сейчас. Они с Кири потихоньку обустраивали для него жильё в заброшенном мобильном блоке, и если Паук отвечал за меблировку, то бишь за плетение гамака и расстановку по углам старых металлических ящиков, то девушка, кружась, насколько позволяла теснота вагончика, и напевая, наводила в жилище чистоту и уют. Она сооружала необычные — а если честно, то немного безумные — панно из кусков коры и опавших листьев, подвешивала к потолку цветные хитиновые пластинки с надкрыльев давно умерших насекомых и из ракушек, предусмотрительно привезённых с моря. А Паук, то и дело отвлекаясь от собственной работы, тайно любовался ею, так и не в силах забыть недавний поцелуй.       После него Кири ничем больше не выказала особого отношения к «своему Обезьяну», стала прежней — немного не от мира сего, мечтательной, но острой на язык.       Впрочем, Паук и не хотел «чего-то большего» — их чувства хоть и были взаимными, но по-прежнему оставались обречёнными. Такими и останутся навсегда, а значит, ни к чему понапрасну заводить себя и друг друга. Лучше поскорее забыть об этой запретной любви. То есть, не то чтоб совсем забыть, нет, — этот свет в душе хотелось оставить в памяти до конца своих дней как нечто самое чудесное в жизни. Но не стоило делать это обоюдным несчастьем.       Что думала об этом Кири, спросить он также не решался, вместо этого заведя разговор о другом, что мучило не меньше.       — Кири, что мне делать? — Он не привык у кого-то спрашивать о таких вещах, но теперь случай был отнюдь не из разряда ребячьих шалостей. Тут было всё настолько серьёзно, что мужская гордость отошла на второй план, да и не считал Майлз-младший Кири «всего лишь девчонкой». Она была другом, самым настоящим.       — Ты хотел сказать, что нам делать? — синекожая девушка после всех своих трудов присела на один из ящиков и пристально уставилась на парня, развалившегося в гамаке. И возражать ей не захотелось. Мужское эго толкало защитить хрупкую юную женщину от всего на свете, а уж от тяжести своих проблем — тем более, но понимал Паук также и то, что это было бы по отношению к ней несправедливым. Она — товарищ, полноценней которого вряд ли удастся найти.       Он вздохнул и начал рассказывать обо всём, что мучило его в последнее время, а Кири слушала. Паук боялся, что когда закончит говорить, то увидит на лице подруги бескрайнюю скорбь и растерянность, но Кири лишь стала немного задумчивей. С одной стороны, он рад был тому, что проблемы вселенского масштаба не ранили её глубоко, но с другой, стало ясно, что никто ему в его беде не поможет, не подскажет, как победить в войне, где нет своих и чужих.       Однако всё оказалось не столь однозначно.       — Давай спросим у Эйвы, — предложила она таким простым и беззаботным тоном, как будто предлагала выпросить у старших лишний полёт на икране или что-нибудь в этом духе. — Пойдём к Дереву Голосов. Я недавно нашла тут неподалёку совсем маленькое. Наверное, никто о нём и не знает пока.       Паук не слишком верил в то, что Эйва поможет его беде, но спорить с удивительной девушкой не стал.       Оказалось, что Деревце росло недалеко от базы учёных, но в таком потаённом месте, что одна лишь Кири с её особенностями могла отыскать его. Маленькое растение в высоту было по плечо Пауку, но вокруг флегматично «плавали» в воздухе похожие на медуз Атокерина, а ветви чудесной Ивы светились тонкими космами нейрорных нитей.       Кири, увидав Деревце, улыбнулась ему, как дорогому другу, и с восхищением — почти в экзальтации — опустилась перед ним на колени. Тсахейлу сам потянулся к ветвям, и Паук приготовился ждать, любуясь всем этим волшебством.       Да пришлось подскочить и перепугаться до полусмерти.       Девушку вдруг будто током ударило, прошило всю насквозь, потому что она, лишь мгновение назад блаженно-расслабленная, вдруг затряслась, забилась в каких-то страшных конвульсиях.       Паук, в первый миг растерявшийся, всё же сумел взять себя в руки и оттащить Кири подальше от дерева. Однако тело девушки по-прежнему сотрясалось, в уголках плотно сжатых губ появилась пенистая слюна, и парень растерялся ещё сильнее. Страх за подругу сковал его мысли и члены, он не в состоянии был даже похлопать её по щекам или потрясти за плечи. И не известно, чем бы всё это закончилось, если б его дрожащая рука сама собой не потянулась к шее, где находилось портативное средство связи.       Сигнал иногда проходил здесь, почти не пробиваясь лишь за пределы Парящих гор, и Майлз Сокорро, едва ворочая языком и сбиваясь на каждом слове, вызвал на помощь Норма и остальных.

***

      — Знал, что вы глупые дети, но не думал, что до такой степени! — Норм Спеллман, на чём свет стоит ругая Паука и бессознательную Кири, носился вокруг последней, подключал к ней диагностическое оборудование, а получая данные, командовал делать какие-то уколы, ставить капельницы и не прекращал шуметь на Сокорро. — Ты что, не слыхал о том, как она едва не преставилась, когда пыталась подсоединиться к Священному Древу Меткайина? Как можно было позволять ей это безумство? Это самоубийство, парень, а ты не остановил её!       — Да не ори ты на него, Норм! — осадил друга Макс Пател, тоже хлопоча над больной, но действуя чуть более хладнокровно. — Не видишь, что он сам того и гляди упадёт замертво?       Спеллман, опомнившись немного, и впрямь перестал попусту кидаться словами, а Паук действительно был на грани того, чтоб добавить учёным хлопот ещё и со своим бесчувственным телом. Он держался из последних сил, живя лишь надеждой на то, что друзья сумеют как-то реанимировать Кири.       — Не… слыхал… — простонал он, хотя никому уже и не было до этого никакого дела. — Если б… Как она? — Голос дрогнул, как у ребёнка.       — Думаю, жить будет, — шумно выдохнув, раздражённо ответил Норм, — Но вот долго ли проживёт совсем без мозгов — вопрос тот ещё…       Кири зашевелилась, и все люди, столпившиеся вокруг, воззрились на неё ещё внимательнее, но не успел кто-либо из учёных сказать что-то или сделать, как за спинами их раздался незнакомый низкий мужской голос:       — Всем стоять! Руки за головы! Или… как оно там…