Unwritten

Дазай плохо понимает, каким образом Чуя умудрился заставить его выйти на улицу не для того, чтобы пересесть в такси. Прогулки ему не нравятся, особенно прогулки по парку, особенно в летнее время, потому что вокруг слишком много обожающих природу и жизнь людей. Он смотрит то вперед, то на Чую, пока не определившись, что именно приносит ему меньше раздражения. — Как думаешь, где я могу раздобыть денег? — вопрос хороший, и Дазай понятия не имеет, сможет ли ему помочь кто-то, помимо него самого, но они идут в тишине уже около минуты, и возросшая громкость чужих разговоров раздражает. Чуя задумчиво смотрит сначала на него сверху вниз, потом на почти растаявшее эскимо в руке и произносит как-то скомкано, чтобы скрасить возможный ущерб от высказанного: — Я уже предлагал тебе продать пианино. Сейчас его слова звучат не так жестоко, как несколько месяцев назад, но Дазай все равно чувствует себя немного преданным. Он перебирает в воздухе слабыми пальцами, имитируя игру, но вместо успокоения, как бывало раньше, движение приносит ему только очередную порцию разочарования. Чуя молча идет рядом, смущенный, очевидно, собственным напором. Зная, что он прав, Дазай отказывается признавать рациональность чужих слов. Избавиться от Ямахи — забыть прошлое, и к такому он не готов. Никогда не будет. — Есть еще способы? — ссориться не хочется, и не то чтобы в этот раз он действительно зол за то, что Чуя додумался предложить, так что просто стирает повисшую между ними неловкость. — Я не… я не думаю, что могу. А жить на что-то надо. Я не могу вечно занимать у тебя и не отдавать. Паразитировать офигенно, но я чувствую себя несколько неполноценным. Чуя пожимает плечами и тихо матерится, замечая, как сквозь шоколадную глазурь пробивается струйка растаявшего белого пломбира. Перед тем, как ответить, он избавляется от несчастного мороженого с помощью одного из десятков охраняющих аллею мусорных ведер: — Как у тебя дела с набором текста на клавиатуре? — Сам подумай, — Дазай ухмыляется, но выходит не издевательски, а жалко. — Понял, — Чуя задумчиво кивает и машет в воздухе рукой, будто сглаживая так неловкость. — Ну… предполагаю, есть возможности работать где-то, где не нужна развитая мелкая моторика. Те же колл-центры. — Ну да, я же фанат социальных взаимодействий, — Дазай отвечает чересчур едко, потому что сама идея того, что он, закончивший музыкальное училище профессиональный музыкант, будет сидеть и втолковывать тупым клиентам, что вместо мозгов у них кусок говна, повергает в ужас. Вслух он этого не произносит. Чуя согласно жмет плечами, не споря. Дазай думает о том, что сегодня чересчур солнечно и чересчур жарко, а еще о том, что чересчур много людей, но для него всегда чересчур. — Думаю, для тебя все будет не так хорошо, как могло бы быть, — Чуя на удивление хорошо понимает его, и это иногда утомляет. — Я не знаю, что предложить. Они продолжают идти в молчании, и Дазай думает о том, насколько жалким наверняка кажется человек, не способный даже завязать шнурки на ботинках. — Послушай, — Чуя неожиданно прерывает его попытки вновь пожалеть себя и сдаться. — Ты изучал французский. Хорошо знаешь? — Я свободно говорю, — Дазай чувствует себя неожиданно гордым этим фактом. — Летом перед универом даже проходил что-то типа стажировки в Марселе. Многое успело забыться, возможно, но вспомнить будет несложно — не так много времени прошло. Чуя замедляется, кивая головой, будто обдумывая что-то. Дазай, не сразу заметивший, как отстал собеседник, замирает, дожидаясь. — Я хочу предложить тебе кое-что, но имей в виду, что последний, о ком я думаю, говоря это — ты, ладно? — Чуя говорит быстро, как говорит всегда, когда чувствует неловкость, что Дазай выяснил еще довольно давно. — Это не потому, что я хочу тебе помочь и все такое. Дазай ухмыляется, на этот раз и вправду издевательски, и сует руки в карманы вроде бы летних, но все равно довольно теплых — утомительно жарких — брюк: — Ты себе не помогаешь. Но в моем положении грех отказываться от помощи, руководствуясь принципиальностью, гордостью и честью, ты знаешь. К тому же, я никогда ими особенно не дорожил. — Я же певец, если помнишь, — Чуя, следуя его примеру, тоже прячет ладони в штаны. — Мне предложили заграничный тур с новой программой. Проблема в том, что большая часть песен на французском, а я не могу петь на языке, которого не знаю, ты и сам понимаешь. Короче, я ищу что-то вроде учителя. Дазай улыбается, впервые за несколько недель достаточно искренне. Внутри теплеет. — Я бы посоветовал для таких целей найти носителя, но не буду, потому что ты меня спасаешь. Очень. Чуя фыркает будто бы с облегчением и расправляет плечи: — Рад, что ты не стал упрямиться. — Я умру голодной смертью, если стану упрямиться, — Дазай даже говорит, улыбаясь, и для него самого это неожиданность. — Спасибо. Чуя отворачивается и не отвечает.

— Ты не хочешь зайти выпить кофе после репетиции? — Меня удивляет твоя настырность, но я в любом случае встречаюсь с Одой вечером. — Я не настырен, а пытаюсь создать видимость дружного коллектива. Чего тебе, видимо, не нужно. — Над тобой гораздо веселее смеяться, чем дружить. Прости. Ты не дотягиваешься даже до плеча — никакой интеллектуальной беседы.

— Писать я все еще не могу, но буквы почти все как английские, так что справишься сам. Тут в учебнике в целом есть все необходимое, так что должно получиться. Они сидят на этот раз не на успевшем запомниться диване, а на кухне, по одну сторону стола, потому что там удобнее всего. К тому же у Чуи в доме чисто — не то что его всегдашний бардак, — так что атмосфера повисает вполне рабочая. Перед Чуей лежит учебник, который Дазай с трудом откопал у себя в шкафу. Учебник старый, но хороший — сам по нему учился когда-то. — Хорошо, учитель, — Чуя кивает ему с неожиданно веселым видом. — С чего начнем? — С правил произношения. Французы не любят акцент. Они занимаются так три раза в неделю, и Чуя платит ему достаточно, чтобы Дазай, во-первых, перестал быть ему должен, и, во-вторых, перестал существовать только на лапше. Ощущение, что жизнь перестает быть совсем дерьмом, нависает над ним тогда, когда впервые, пялясь на все так же закрытое пледом пианино, он не хочет плакать. Хочет, точнее — разумеется, — но слезы не льются из глаз самостоятельно, и есть время, чтобы справиться с этим глупым детским желанием. Горе, как рваное платье, нужно оставлять дома — верно говорят. К тому же ему нравится проводить время с Чуей. Тот на удивление быстро обучаем и, пусть акцент при чтении еще никуда не исчез, Дазай уверен, что ему потребуется не так много времени на то, чтобы петь так, как требуется. Несмотря даже на то, что Дазай пока понятия не имеет, куда именно его пригласили — Чуя отмахивается каждый раз тем, что «не его дело», и это вроде бы обидно. Они же в конце концов друзья, если он не ошибается. После занятий они пьют. Пьют немного, пару бокалов каждый, просто потому, что не знают, чем еще заняться, и Чуя каждый раз предлагает ему выпивку, как повод остаться. Дазай не против. Он ест то, что Чуя готовит, пьет вино, которое выбирает и покупает Чуя, и чувствует себя немного менее мерзко. Не то чтобы настроение действительно налаживается, но впервые за несколько месяц лекарства действительно дают какой-никакой эффект. Психотерапевт, слушая его рассказ, смотрит серьезно и ничего не записывает, только советует Дазаю в конце не употреблять спиртное так часто. Дазай смотрит на него непонимающе, потому что при чем тут спиртное? — Как будет «любить»? — Чуя спрашивает у него, увлеченно вырисовывая в тетради слово за словом. Дазай смотрит на него с неудовлетворением: — Я уже говорил. — Я забыл, — Чуя не отрывается от тетради, не поднимает на него взгляд. — Скажи еще раз. Скажи как будет «я люблю тебя», если не хочешь повторять просто глагол. — Aimer, — Дазай сдается. — Любить — aimer. «Р» на конце не читается по правилу. Чуя отрывается от записей и смотрит на него так внимательно, что чувство неловкости опускается на них само по себе: — А «я люблю тебя»? — Сам подумай, — Дазай ухмыляется, пытаясь как-то сгладить неожиданную натянутость. — Я говорил тебе, как ставится местоимение во фразе такого рода. Чуя замолкает ненадолго, глазами задумчиво уставившись куда в сторону, вспоминая. Дазай находит себя застывшим в ожидании будто статуя, и спешит провести ладонью по столу, словно оживляя себя от неожиданного ступора, но взглядом все еще следя за Чуей. За тем, как он быстро пролистывает тетрадь назад, словно пытаясь найти нужное. Тишина затягивается, и Дазай, сдавшись, хочет было озвучить фразу самостоятельно, но Чуя оказывается быстрее. — Je t'aime. Дазай успевает разрушить момент и похвалить его прежде, чем начнут оживать воспоминания.

— Ты спишь с ним? — С кем? — Со своим другом. Выглядите, как голубки. — Не лезь не свое дело, и тогда, возможно, такие вопросы будут задавать тебе. И у моего друга есть имя. — Ты не ответишь? — С чего бы мне отвечать? — Ты уже ответил. Сказал бы «нет», если бы ничего не было. — Ода. Называй его по имени, будь так добр. И тебе действительно не стоит лезть не в свое дело.

Дазай смотрит на укрытую Ямаху. Пианино занимает слишком много места, слишком много мыслей. Взгляд падает вниз, на руки, безжизненно покоящиеся на коленях — на этот раз он не пытается обманывать себя. В голове играет Симфония № 40 Соль минор; в голове Дазай — тот, кто играет ее. В голове тот, кто произносит «je t'aime» — не Чуя. Ему пора избавиться от нее. Избавиться от Ямахи — избавиться от воспоминаний, перестать жить прошлым. Зная, что не готов, Дазай знает также, что не будет готов никогда. Ни забыть, ни жить так, будто ничего никогда не случалось. Будто бы он не терял никогда одно за другим ни музыку, ни любовь, ни себя. И тем не менее нет иного выхода: он будет либо вечно жить прошлым, запрещая себе становиться к будущему лицом, либо отпустит все, что было до. До Чуи, до их уроков, до первого «je t'aime». Дазай не сомневается, что когда-нибудь выбрать все же придется, и, выбирая между реальным и эфемерным, склонится скорее к первому, как бы больно это ни было. Люди часто делают бессмысленные вещи, вкладывая в них чересчур много смысла, и Дазай считает себя выше этого. Считает, но все равно садится на мягкую табуретку и с шелестом тянет плед на себя, морщась от окутавшей лицо облаком пыли. Плед падает на пол, и он остается один на один с черным лоснящимся корпусом, один на один с чередой мягких клавиш. Рука поднимается сама по себе — Дазай будто наблюдает со стороны, — и осторожно опускается на «до». Пианино ласково отзывается длинным тягучим звуком. Сладко. Дазай льнет к тянущейся ноте, будто большая кошка, и давит на педаль, только чтобы слышать звук немного дольше. Пальцы нажимают по очереди на каждую клавишу. Медленно — не так, как он привык, — на большее руки не способны. Дазай создает мелодию. Свою собственную примитивную мелодию, будто ребенок, впервые увидевший пианино — последний раз в жизни. Он бы назвал ее «Прощай», но такой простой набор звуков не достоин даже названия. Клавиша за клавишей. Нота за нотой. «Ре» за «до» и «соль» за «ми». Дазай чувствует сползающую по щеке влагу, но не трогает, позволяя себе плакать из-за прошлого последний раз в жизни. Больше никаких слез. Никакой боли.

— Дазай. — Отвали. — Я просто хочу поговорить, пожалуйста, позволь мне. — Исчезни. Я не хочу ни видеть, ни говорить. Никого и ни с кем. Прошу. — Я видел в новостях. Хозяин мотоцикла… эй? Ты слышишь меня? У тебя связь пропала? Алл

Он курит прямо в комнате, пока Чуя заполняет спряженными глаголами пропуски в рабочей тетради. Чуя — умница, читает вслух каждый день, улучшает произношение. Тетрадь передвигается ближе к нему еще до того, как заканчивается сигарета, и Дазай отдает ее Чуе, взамен принимая карандаш. Писать ему все еще сложно, но ручку удержать может, пускай и с трудом. Пробегаясь глазами по выполненному упражнению, он роняет будто невзначай: — Я выставил Ямаху на продажу. Чуя молча кивает, будто не зная, что сказать, и ласково пробегается рукой по чужому предплечью. Дазай ощущает странное облегчение от того, что решился озвучить свое решение. Словно то, что он сказал об этом, стало чем-то вроде точкой над i. Чуя проходится кончиками пальцев по бинтам, осторожно, чтобы не задеть: — Ты молодец. Я имею право сказать, что горжусь тобой? Дазай жмет плечами, не понимая вопроса: — Конечно. Я решился на это только потому, что есть ты. Рядом. — Тогда я горжусь тобой, — Чуя улыбается неожиданно мягко. — И спасибо, что позволяешь быть рядом. — Это я должен быть благодарен, — Дазай тыкает кончиком карандаша в тетрадь. — Здесь еще одна «е» на конце. Женский род и глагол спрягается с être. И я благодарен. Не знаю, как выразить все, что чувствую, но поверь, я очень признателен. За все, что ты делаешь ради меня. Чуя краснеет. Никогда до этого момента Дазай не замечал, что Чуя умеет краснеть, и открытие это становится удивительно неожиданным. Всегда бледная кожа сейчас, розовея, прекрасно гармонирует с рыжими патлами. Дазай улыбается чужому смущению: — Ты красивый, когда краснеешь. Непривычно. — Непривычно, что я красивый? — Непривычно, что краснеешь. Я не замечал этого раньше. — Я продолжу краснеть, если ты продолжишь смущать меня. Они разговаривают ежедневно. Видятся реже, потому что Чуя, в отличие от него, занят и работает (готовится к этому призрачному туру, предложенному непонятно кем, если верить ему на слово), но все равно звонит Дазаю каждый вечер. Если не звонит, Дазай делает это самостоятельно. Разговоры короткие, и обычно это что-то вроде «Как ты? — Я в порядке», но Дазаю все равно кажется, что звонки стали почти частью его жизни. Ямаху купили. В один из дней ее действительно купили. Дазай, пряча глаза, попросил Чую поговорить с покупателем самостоятельно, без него выбрать день и время. Чуя, не спрашивая, кивнул и отобрал у него мобильник, что-то говоря в трубку, пока Дазай бездумно пялился в стену. Потом он стоял в квартире, на этот раз в своей собственной, и наблюдал, как грузчики забирают пианино. Пытался сказать, что нужно быть аккуратнее, что они чересчур резки, что могут поцарапать крышку, но не получалось раскрыть рта. Слез не было, но в груди жгло так сильно, что позже, стоя под ледяным душем, Дазай все еще чувствовал жар внутри. Будто бы кто-то разрывал внутренности. — Ты в порядке? — Чуя передает ему стопку банкнот, и Дазай не глядя прячет деньги в карман, понятия не имея, что с ними делать. — Я понимаю, что вопрос идиотский и формулировка скорее «насколько сильно ты не в порядке», но все же. Дазай делает два шага ему навстречу — Чуя не отшатывается, но смотрит с волнением, — и, оказываясь почти вплотную, опускает подбородок на чужое плечо, руки смыкая за спиной. Объятие скомканное, вымученное, но Чуя все равно послушно обхватывает его в ответ, баюкая, будто проснувшегося ночью ребенка. Они стоят так достаточно долго, чтобы рвущиеся наружу слезы успокоились, а голова не ныла так сильно. Дазай отвечает, не разрывая объятия: — Теперь в гостиной слишком много места. Очень пусто. Как будто там дыра. Чуя не отвечает, но головой бодает его в плечо будто в попытке утешить. Как-то ломано, неумело, не так, как действительно помогло бы, но почему-то помогает. Дазай, носом утыкаясь в для него невозможно чистые мягкие волосы, наслаждается запахом. То ли Чуя пахнет шампунем, то ли шампунь Чуей, и, руководствуясь опытом, Дазай предполагает, что сейчас может и первое, зато потом — только второе. Вклад в будущую боль от разлуки. — Ты останешься? — он говорит не с Чуей, а с его макушкой, но это только придает моменту атмосферности. Чуя, кажется, улыбается ему в плечо: — Это моя квартира, дурень. Конечно я останусь. Дазай молчит, потому что ответ в целом логичный, а уточнить ему не хватает смелости. Чуя наверняка это понимает, так же, как Дазай понимает, что именно тот хочет услышать. Но вокруг них тишина, и никто так ничего и не произносит. Они падают на диван, утомленные молчанием и объятиями, и Чуя разливает вино по бокалам с привычно отрешенным выражением лица. Дазай смотрит на то, как плещется в стекле бордовая жидкость, думая, как сильно не хочется возвращаться домой — в место, которое, лишившись Ямахи, перестало быть домом вовсе. Чуя, кажется, понимает и предлагает остаться. «Я постелю тебе на диване». Дазай соглашается.

Чуя Накахара привет, ты не отвечаешь на звонки, я не знаю, когда репетируем Чуя Накахара ау Чуя Накахара работать ты не собираешься?

Дазай сидит на чужой кухне в одних (чужих) штанах без верха, ест тосты с джемом и наблюдает за краснеющим в стакан Чуей. Не то чтобы то, как он выглядит, действительно может кого-то смутить, так что такая реакция даже льстит. Поначалу он забывает футболку случайно, но сейчас, ловя на себе какие-то неопознанные взгляды, одеваться не собирается из принципа. Он вновь косится на Чую и улыбается: — Как долго у тебя никого было? Настолько, что смущает чужое голое пузо на кухне? Чуя, явно ожидавший подлянки, вроде бы даже расслабляется немного, рассеивая взгляд по помещению: — Вместо пуза у тебя впадина. Я пялюсь, утопая в сострадании. Дазай не отвечает и принимается за третий тост. Утро проходит тихо-мирно: без дыры в гостиной, без затекающей в уши воды и без дурацких мыслей. Он размазывает джем по успевшему остыть хлебу и ловит себя на мысли, что, вообще-то, жить с кем-то не так уж и плохо. Чуя распевается, пока он листает одну из откопанных где-то не в своем шкафу книг и невольно прислушивается. Пение мешает читать. Не потому, что отвлекает от чтения, но потому, скорее, что Дазай позволяет себе отвлекаться. Возможно, он даже завидует. Не столько Чуе, сколько в целом всем, кто имеет возможность заниматься тем, чем нравится, не испытывая при этом ужасной, наполненной никчемностью боли. Он насильно вдалбливает себя обратно в книгу, пытаясь отвлечься, и только на тридцатой странице понимает, что ничего из прочитанного в голове не остается. Чуя берется за Эдит Пиаф, и тут уж он отрывается от чтения совсем, поглощенный тем, что нужно будет поправить в речи. Non, rien de rien Они берутся за французскую r, и Дазай просит Чую порычать. Тот огрызается, но слушается, на удивление. Звучит смешно, так что Дазай ухмыляется, но даже не издевательски: — Попытайся сделать это горлом. Чтобы связки вибрировали или что-то похожее. Чуя смотрит как-то не то смущенно, не то просто зажато: — Не хочу. Выгляжу, как идиот. Дазай знает, что ничего банальнее и придумать невозможно, но упускать повод не собирается: — Никаких «как». И уворачивается, давно еще успевший изучить любые траектории полета чужих кулаков. На самом деле, достаточно сложно поймать момент, знаменующий привязанность к кому-то настолько сильную, что скучать по человеку начинаешь, только потеряв его из виду. Спроси кто Дазая, согласен ли он проходить через это ощущение вновь — он бы отказался; вот только никто и не спрашивал. Квартира кажется теперь одинокой и пустой не только потому, что вместо пианино у стены не успевшее еще покрыться пылью пятно — резко выделяющийся на остальной грязи пятачок, еще недавно бывший единственной его радостью. В квартире просто одиноко — он понимает это в одну из бесконечных душевых минут: вода льется, горячая, горячее, чем должна быть, а Дазай стоит под дурацким непрекращающимся потоком и чувствует себя одиноким. Идиотское ощущение. Он не знает, что к нему чувствует Чуя, потому что не психолог. Знает только, что они близки настолько, что чужая гостиная роднее собственной, а спать на диване вообще-то не совсем плохо, если диван в нужном доме. То, что к вещам не привязываются — чушь. Дазай привязан. И к дивану, и к шампуню (всегда одинаковому), и к армии винных бутылок в шифоньере, хотя виски все равно лучше на вкус. Дело не только в Чуе; в том, что его окружает — тоже. Дазаю не нравится быть заложником ощущений, но ничего больше не остается. К сожалению. — И когда твой этот тур? — Дазай осторожно орудует карандашом в исписанной тетради, выискивая ошибки. — Времени много еще? Чуя дергается и внезапно поджимает губы: — Так все отменилось. Я разве не говорил? От неожиданности рука, и так едва справляющаяся, упускает карандаш. Тот с легким шорохом скатывается по листкам вниз, падает на пол и исчезает там навечно. Дазай поднимает брови: — И давно? В глаза ему Чуя не смотрит: — Нет. Недавно. Пару дней назад. — И ты мне ничего не сказал? — Я и не должен был. Дазай от такой неожиданно логичной реплики ненадолго замирает даже, разом растерявший все слова: — Серьезно? Не должен был? Чуя не отвечает. Косится глазами то в пол, то в потолок, отчаянно избегая чужого взгляда. Дазай откладывает лишенную карандаша и все еще полную ошибок тетрадь в сторону, как-то по-джентльменски складывая руки на коленях: — Ты все выдумал, потому что тебе стало меня жалко. — У пчелки жалко, — Чуя огрызается. — А я волновался. И все еще, кстати, волнуюсь. Очень надо мне потом за тобой больным бегать было, да? Вообще же дел нет других. Так что хоть одно недовольное слово — я тебе лично оформлю билет в один конец отсюда и нахрен. — Не злись, — Дазай ухмыляется. — Я как будто недовольный сижу. Просто мог сразу сказать, а не плести интриги. — Я не плел интриги. — Нет? — Ни одной. Я просто… я решил срезать острые углы, если это так называется. — И податься в сказочники, чтобы спасти мою заблудшую душу, да? Чуя поджимает губы и внезапно расслабленно улыбается: — Я боялся, что ты решишь, что я влезаю в твою жизнь со своей ненужной помощью. — Я бы и решил. Но вслух не сказал. Чуя пинает его под столом — попадает в голень, и Дазай вздрагивает от неожиданности: — Больно. За что? — За то, что ты неблагодарный придурок.

— Ты увольняешься? — Не сказал бы. Скорее, беру долгосрочный отпуск. Я не то чтобы в состоянии работать сейчас. — Я понимаю. Звони, если решишь вернуться.

— Что сделаешь, если я тебя поцелую? Вопрос застает Дазая врасплох. Он вздрагивает и смотрит на Чую поверх чашки — тот выглядит на удивление отрешенным. — Смотря в каких обстоятельствах это произойдет, — чашка излишне уверенно приземляется на скатерть, почти позволяя кофейным каплям преодолеть стенки и выползти на белоснежную ткань. — Если ты будешь одержим, а поцелуй — способом заражения другого человека, предполагаю, я убью тебя, чтобы спасти свою жизнь. Чуя заинтересованно поднимает брови, поддерживая идиотскую беседу: — А если меня можно будет спасти? Но придется рискнуть здоровьем и, возможно, жизнью. — Не стану париться, — Дазай фыркает. — Ты того не стоишь. — Серьезно? — чужие глаза светятся почему-то реальной обидой. — Ты серьезно? — Нет, конечно, — то, как шутка на удивление быстро перетекает в серьезный разговор, забавляет. — У меня нет никого, кроме тебя. Придется напрячься. — Хорошо, — Чуя расслабляется. — Я был готов выгнать тебя отсюда. На несколько минут воцаряется тишина. Дазай допивает кофе, оставляя на дне только просочившуюся через ситечко гущу, и задумчиво барабанит пальцами по столу: — Я бы ответил. Чуя морщит нос и смотрит на него с недоумением, отодвигая в сторону украшенную остатками яичницы тарелку: — Что? Дазай чувствует себя идиотом, но продолжает: — Ты спросил, что я сделаю, если ты меня поцелуешь. Я отвечаю на вопрос. — Вот оно что. Извини, я не понял сначала, о чем ты. Они молчат чуть дольше, чем Дазай планировал, так что ему приходится сломать вынужденную тишину первым: — Я не сказал чего-то, о чем должен жалеть? Не признался в безответных чувствах? Чуя фыркает в остывший кофе: — Не знаю. А ты признался? Дазаю ситуация кажется идиотской: — Не знаю. А они безответные? И снова тишина. Из кухни они перетекают на диван, и Дазай долго слушает красивый бархатный тенор, пытающийся подружиться с Эдит Пиаф. Потом Чуя исчезает на пару минут. Возвращается с вином в одной руке, грушей в другой и штопором во рту — Дазай не может не улыбнуться комичности появления, так что получает ногой по бедру. Не больно. Сначала Чуя воюет штопором с пробкой — побеждает. Позже Дазай пытается этим же штопором нашинковать грушу, потому что нож они забыли, а кухня после трех бокалов становится чересчур далекой. Почти недосягаемой. Чуя долго смотрит на его безуспешные попытки — на трясущиеся руки, — а потом, наклонившись как-то слишком вперед, отбирает и грушу, и штопор, губами явно не случайно мазнув куда-то в шею. Дазай ориентируется быстро и ловит его прежде, чем губы успевают уйти далеко. Сладко. Поцелуй не пьяный — винный с грушевым привкусом. Дазай пытается вспомнить, каково это — чужое тело в такой непосредственной близости, а Чуя исследует его рубашку, залезая холодными пальцами в дырочки между пуговицами. Заводит. Хочется пошутить про французский поцелуй, потому что toute la situation en general так и просит, только Чуя явно знает, с кем связался, и не дает не то что слово сказать — вдохнуть нормально. Дазай ловит его язык, позволяет укусить себя за губу и забывает все так и не высказанные комментарии. Они кое-как добираются, по дороге едва не разрушив квартиру Чуи полностью, до спальни, и Дазай валит его, по дороге успевшего раздеться почти наполовину, на кровать. А потом — все. Дазай умирает, пока Чуя тоненькими маленькими пальчиками разбирается с каждой пуговицей, крошечной и идиотски ненужной, а сам он трясущимися руками шарится в его ремне, и пряжка почему-то никак не хочет расстегиваться. Рубашка слетает с него одновременно с расстегнутым ремнем, и все эти секунды для Дазая успели растянуться в вечность, а потом они снова целуются. Глубоко и жадно. Так жадно, будто от того, насколько долго будут сплетаться их языки, зависит судьба всей планеты. Дазай признается себе, пока Чуя вылезает из штанов и помогает ему самому, что ждал этого момента. Ждал так долго, что успел поверить в его невозможность. И сейчас, когда оба они, почти полностью обнаженные, теряются друг в друге, пока Чуя под ним в одном белье, пока оба возбуждения чувствуют друг друга через тонкие боксеры, поверить в то, что происходит, все еще сложно. Но возможно. Дазай трогает чужое тело, поцелуями спускается ниже, скользит языком по горячим ключицами, по впадинке между ними, по почти гладкой груди вниз-вниз-вниз, по выпирающим из-за позы ребрам, по впалому животу, слушая чужие стоны. Громкие от наслаждения. Застонать хочется самому. От того, насколько невероятно, что Чуя, вечно холодный, колючий как ежик, сейчас подается ему, выгибается и почти кричит от удовольствия, пока он губами скользит внизу, по сгорающим бедрам, таким же гладким, как грудь, по тонким, почти женским икрам и по ткани белья, губами оставляя там влажные отметины — собственные следы. Чуя просит о большем. Забирается в волосы руками, тянет на себя, перебирает пальцами нерасчесанные каштановые пряди и шепчет тихо его имя. Дазай сдается. Тянет на себя влажные уже боксеры, языком скользит по мокрой головке, по стволу, соленому от пота, губами обводит, пропускает глубже. Задевает зубами, давится, но продолжает, пока Чуя тихо прерывисто стонет, ногтями стирает кожу головы под волосами. Хорошо им обоим. Чуе от того, что Дазай делает, Дазаю — от того, что хорошо Чуе. Он сдается окончательно. Себе и человеку, который всегда был рядом, который ждал, который не оставил. Человеку, вытащившему его из состояния апатии, из состояния морального гниения, ненависти и страха. Бесконечного страха. Чуя тихо предупреждает его, что вот-вот, и он отстраняется, помогая ему рукой. Чуя пачкает свой и его животы и Дазай валится на него, пьяный не от вина, а от чужого вкуса на языке. Пьяный от того, насколько сильно только что влюбился, от того, что смог признаться в этом самому себе. Так странно наконец на робкое чужое «останешься со мной?» просто кивнуть головой, вытереть их обоих стянутыми с тумбочки салфетками и завалиться рядом. Не странно, скорее. Приятно. Приятно снова любить.