Договор без обязательств

— Мастер Дилюк, если вы сейчас же не прекратите с таким остервенением выставлять себя редкостным идиотом и грубияном, — голос елейный, тягучий, подобен карамельной патоке, — я буду вынужден лично заняться вашим поведением. Кайа улыбается обворожительно и вместе с тем — колко, но колкость эта заметна одному лишь Дилюку, наблюдающему за тем, как вьется вокруг него капитан кавалерии, то и дело бросая острые взгляды. Весь Мондштадт терпеть не может Фатуи и не избавляется от их дипломатов только потому, что Город Свободы еще не забыл про честь и принцип плодотворного сотрудничества со всеми окружающими королевствами, включая Снежную, откуда они и пришли. Но еще весь Мондштадт знает, как ненавидит Фатуи лично Дилюк Рагнвиндр, поэтому, когда поступает известие, что город собирается посетить никто иной, как сам Одиннадцатый Предвестник, настроение Дилюка неумолимо скатывается в самую Бездну. Лицо становится мрачнее тучи настолько, что вмешаться приходится человеку, к которому владелец винодельни испытывает не меньшую неприязнь. Но, как говорится, из двух зол выбирают всегда наименьшее. Кайа пусть и был занозой в заднице, но занозой знакомой с детства. — Ой, неужели у вас, сэр Кайа, нет никаких иных дел, нежели докучать мне своим присутствием и рассыпаться в угрозах? — Дилюк, по всей видимости, не горел желанием так просто отказываться от своих принципов, а потому не торопился отойти хотя бы на шаг и позволить ноге Чайльда ступить дальше главной площади. Чайльд — фатуус, и потому автоматически превращался в заклятого врага, впустить которого на земли Города Свободы было просто нельзя. И опять все упиралось в то, что Фатуи здесь вполне вольготно располагались и даже платили за свое пребывание деньги, поэтому местные жители пусть и возмущались — порой даже вслух, — но открытого и крупного недовольства не выказывали, боясь потерять источник постоянного дохода. Больше приносило только винное производство, но «Рассвет» не занимался тем, что скупал свежее мясо и шкуры у охотников или цветы в лавке у Флоры, обеспечивая тем самым ее потребность в море. Жителям Мондштадта нужно было на что-то жить, и Фатуи, к сожалению, решали этот вопрос лучше всего. — Мастер Дилюк, пожалуйста, — Кайа буквально на секунду становится особенно серьезным, но даже этой жалкой секунды хватает, чтобы Дилюк перестал ерепениться и наконец-то собрался: скрестил на груди руки и чуть отвернулся от причины своего негодования, давая понять, что больше он продолжать этот диалог не намерен, — подумайте о предстоящем празднике и займитесь вином — у вас это лучше получается. Последнее время «Полуденная Смерть» слишком горчит. Разберитесь с этим, будьте так любезны. Разумеется, Кайа лжет, и никаких проблем с вином там не было, но, по крайней мере, это теперь выглядело убедительной причиной, чтобы Дилюк Рагнвиндр мог наконец-то уйти по своим делам и не выглядеть при этом еще большим идиотом, чем он, вероятно, уже был. Стоит отдать Альбериху должное: разрешать подобные ситуации у него получалось не хуже, чем создавать их. Замерший чуть в стороне Тарталья, решивший до поры не влезать в перепалку, позволяет себе выдохнуть и коротко усмехнуться, чем привлекает к себе внимание рыцаря Ордена: — А вы, господин Одиннадцатый Предвестник, задержитесь, — легкое движение рукой, вынуждающее Чайльда, как минимум, стереть ухмылку со своего лица. — Я в курсе вашего визита в наш славный город, но позвольте удостовериться в наличии у вас разрешения на нахождение в Мондштадте, подписанного лично Действующим Магистром. — И с каких пор в Мондштадт так просто не пускают Предвестников? — свести все в шутку кажется для Тартальи самым оптимальным вариантом: по Кайе при всей его внешней расслабленности видно — он не шутит и настроение его сильно далеко от «хорошего». Тарталья пытается быть обаятельным. В конце концов, они чудесно в последний раз провели время в Ли Юэ вдвоем, и Чайльд солгал бы, если бы сказал, что не вспоминает ту ночь с огромным удовольствием, запуская руку в свои же штаны пока тишину спальни не пытается нарушить кто-то посторонний. Он, честно сказать, не знает, на что вообще рассчитывал, пытаясь взыграть на чужих чувствах, чтобы разобраться с этим досадным инцидентом, но попытка его, очевидно, с треском проваливается, потому что Кайа вопреки всей обаятельности и привлекательности Предвестника так просто на это не ведется, продолжая настаивать на своем. — С тех самых, как ваши визиты перестали носить исключительно дипломатический характер, — Альберих опасно скалится, Глаз Бога у него на поясе не то отражает падающие солнечные лучи, не то загорается ярче сам, бликуя и переливаясь, — а еще я не хочу, чтобы какой-нибудь очередной Осиал проснулся рядом с городом. Чайльд улыбается, всем своим видом выражая для окружающих откровенное непонимание, о чем идет речь, но в то же время Кайа улавливает — он прекрасно все понял. Чертов манипулятор и психопат. Шаг. Второй. Капитан придвигается к фатуусу едва ли не впритык, расстояние между ними такое, что бабочка не пролетит. — Репутация ушла далеко вперед вас, Тарталья, — это не похоже на разочарование, злобу или какую-то агрессию. Аккуратное предупреждение. С подчеркнутой вежливостью Кайа смахивает с чужого плеча семечко одуванчика, застрявшее в складках одежды. Если с этим городом что-то случится, то первым в списке подозреваемых окажется именно Чайльд по той простой причине, что он уже успел прославиться своими выходками. Новости в Мондштадт, может, и доходят с некоторым опозданием в связи с расстоянием, но все-таки доходят. Очевидно, что события, связанные с внезапно пробудившимся Повелителем Вихрей, так просто не пройдут мимо внимания соседних регионов. Кто знает, может, добрые соседи из Сумеру или Натлана тоже больше не горят желанием пропускать через собственные границы кого-то вроде Предвестников. — Я за него поручусь, если такое возможно, — тихий, глубокий голос раздается у Чайльда за спиной, и когда Кайа все-таки переводит свой взгляд и все свое внимание на источник предложения, он видит перед собой знакомого гостя из Ли Юэ: — Друг, о котором как-то упоминал господин Предвестник, знаток истории и тонкостей ритуалов погребения. — Все верно. Чжунли, — не знать о Чжунли, значит, не слышать об одной из самых загадочных личностей Ли Юэ, поэтому, разумеется, они пусть и не были знакомы лично, но тем не менее. — Капитан кавалерии Ордена Рыцарей Фавония, Кайа, приятно с вами познакомиться, — они слегка кивают друг другу, обходясь без общепринятого пожатия рук, этого оказывается вполне достаточно, чтобы закрепить их официальное знакомство, и теперь Чайльд лишь тихо наблюдает, пытаясь заранее сообразить, чем кончится в итоге вся ситуация с документами. Документы — не деньги, тут у Чжунли не должно было возникнуть проблем, чтобы договориться. — Возвращаясь к проблеме, — Тарталья предсказуемо фыркает, когда Чжунли коротко указывает в его сторону ладонью, а Кайа складывает руки на груди, пряча усмешку за опущенным вниз лицом, — я совершенно спокойно могу за него поручиться, если это поможет решить проблему с недостающим разрешением. — Господин Чжунли, правила есть правила, — Кайа вскидывает голову и разводит руками в сторону, — не я их писал и не мне их отменять. Действующий Магистр Ордена ясно обозначила свою позицию по этому вопросу и, согласно ее предписанию, господин Предвестник не может пересечь границы города, не предъявив при этом соответствующий документ. Вообще удивительно, что при таком раскладе его не попытался остановить еще на подходе первый же попавшийся патрульный отряд. О том, что этот отряд и ногтя на мизинце Чайльда не стоил, потому как тот намного превосходил по силам даже дюжину самых подготовленных бойцов, Кайа мягко замалчивает. Все и без того все понимают, поэтому к чему такие печальные уточнения? Этот ответ, очевидно, не устраивает обоих: ни Чжунли, ни Тарталья, судя по выражениям их глаз, мириться с такой несправедливостью в лице бюрократических проволочек не желали. Все эти разборки значительно портили настроение, но Кайа на это только в очередной раз разводит руками, мол, он действительно не может ничего с этим поделать, извините, господа, будьте так добры покинуть площадь. Чжунли медленно склоняет голову вниз, словно бы увлеченно рассматривая вымощенную дорогу под ногами, и сцепляет за спиной руки, чтобы в этот же миг снова поднять лицо и произнести самую свойственную ему, но в то же время совершенно не подходящую для времени и места фразу: — А если я заключу с вами сделку, сэр Кайа? — Альберих, привыкший держать свои эмоции и лицо под контролем, если и был удивлен подобным вопросом, то вида все равно не подал, подставляя лицо теплому летнему ветерку. Хорошо, он знает об этой вот черте всех жителей Ли Юэ — те постоянно заключают между собой разного рода контракты, документируют чуть ли не каждое слово и юридически верно оформленную сделку ценят наравне с вечной морой, предпочитая прижимать обидчика к ногтю долговой распиской, а не сапогом. Поэтому то, что Чжунли первым делом заговорил именно о сделке, едва ли Кайю на самом деле удивило. Вопрос был только в том, насколько далеко он будет способен зайти в своем стремлении помочь Предвестнику. Интересно, с чего он вообще так ему помогает… Капитан на вопрос не отвечает, но переводит на Чжунли внимательный взгляд с легким прищуром, подсказывая ему, что он его внимательно слушает. — Если вы позволите Чайльду посетить сей чудесный город, то я… — Чжунли буквально на секунду задумывается, будто бы прикидывает множество вариантов, — исполню одно любое ваше желание. В пределах разумного, конечно. Глаза не обманывают Чжунли, когда он замечает во взгляде капитана заинтересованность и некоторую долю азарта. По-настоящему зацепить такого человека, как Кайа, довольно сложно, но все-таки не невозможно, главное, подобрать что-то, что может быть ему действительно интересным. Заинтриговать, подцепить на крючок. — А в Ли Юэ всегда заключают контракты с такими размытыми условиями или только сегодня? — Альберих хмыкает, отходит на шаг назад, раскачавшись на каблуках своих сапог, дергает подбородком с лукавой ухмылкой и, кажется, даже слегка покачивается в такт играющей чуть в стороне музыке — праздник же на носу. — Нет, но случай особенный, — Чжунли отвечает мягкой улыбкой, не смотря даже в сторону застывшего Чайльда, что силился понять происходящее, но все еще не вмешивался, разумно полагая, что здесь разберутся и без него. Наверное, пока они тут спорят, сам Тарталья уже успел бы обойти весь город и осмотреться, но сдвинуться с места — это все равно, что спровоцировать местных рыцарей на ответный удар. Он, разумеется, был бы не против хорошей драки, ведь битва — путь к совершенству, но так-то они сюда с весьма мирными намерениями прибыли вроде как. Тарталья не сомневался, что кроме непосредственно Кайи здесь было еще около полдюжины пар глаз, неотрывно наблюдающих за происходящим, и если их капитану что-то не понравится, то реакция последует незамедлительно. Он мог бы разделаться с ними со всеми хоть по очереди, хоть разом, никто из них не составит достойной конкуренции, кроме... Кроме, пожалуй, самого капитана. Улыбка выходит слишком очаровательной, когда Чайльд замечает, как Кайа косит в его сторону глаз с бесконечно глубокой почти синей радужкой. И щурится неприязненно, будто он прекрасно знает, о чем Чайльд думает в этот самый момент времени. Вот хитрый ублюдок. Чжунли не торопит с ответом, ждет терпеливо — с ожиданием за многие тысячи лет у него никогда проблем не было, в то время как Предвестник заметно нервничает. Ну, как заметно. Заметно для Чжунли: напряжение плеч, бегающий по сторонам взгляд, который не может зацепиться за что-то конкретное надолго — со стороны это просто выглядит так, словно фатуус оценивает обстановку, но Чжунли этим провести сложно. — Договорились, — то, как, казалось бы, просто соглашается с таким совершенно странным предложением Кайа, наверное, должно было смутить, но Чайльд с подобным уже сталкивался — тогда в Ли Юэ на спор мондштадтец согласился практически без вопросов, только откровенно посмеялся перед этим. — Добро пожаловать в славный город Мондштадт! Надеюсь, что вы найдете здесь занятие вам по душе и останетесь глубоко удовлетворены, — Кайа отвешивает свойственный ему полу-шутливый поклон и одаривает всех широкой улыбкой радушного хозяина, все-таки лицемерию высший свет его достаточно обучил. И даже отходит буквально на полшага в сторону, как бы пропуская путников вперед, дальше в город, но вместе с этим считает нужным как бы предупредить: — Вы не в Ли Юэ, тут не станут терпеть и мириться. И если я узнаю, что Предвестник что-то натворил, — а я это узнаю, — то тогда я лично его четвертую. В ваших же интересах, господин Чжунли, держать своего друга на максимально крепком поводке и не давать скалить клыки. Не после всего, что он сделал. Чжунли позволяет себе ответить долгим взглядом глаза в глаза, прежде чем ответить лаконичное: — Я вас понял, — и вместе с этим ответом сбросить накопившееся между ними напряжение, потому что его слова, по всей видимости, рыцаря удовлетворили — тот бросает короткий жест, разворачивается на каблуках и уходит, а вместе с этим Чайльд перестает ощущать себя под прицелом множество проницательных глаз, что неотрывно за ним наблюдали. Во всяком случае, таких становится явно меньше. Достаточно, чтобы сообщить Кайе о каждом шаге фатууса, но слишком мало, чтобы по-настоящему докучать и портить настроение. Что ж, за свои же действия всегда приходится нести ответственность. Никто не говорил, что его с распростертыми объятиями будут теперь повсеместно встречать. Ну, может, разве что в Снежной. — Понятия не имею, почему у него сегодня такое дерьмовое настроение, — весело усмехается Чайльд, закидывая руки за голову и потягиваясь, наконец-то чувствуя себя более свободно. — В последний раз, как мы виделись, он был более...ласковым. — Он выполняет свою работу, ничего странного лично я в этом не вижу, — сдержанно отвечает ему Чжунли, намеренно не затрагивая тему последней встречи, потому как и без пояснений чисто по интонациям Чайльда понимает, какой подтекст лежит в этой, казалось бы, вполне безобидной фразе. Не то чтобы его это как-то трогало, тем более, что Чайльд — молодой мужчина, и если отмести в сторону его бесконечную тягу к сражениям и проверке собственных сил, то потребности у него оставались весьма и весьма приземленные и свойственные большинству людей его возраста. Другой вопрос, что такой нетерпеливый и вспыльчивый человек, как Тарталья, может нажить очередной ряд неприятностей, если сцепится с кем-то вроде капитана Рыцарей Фавония. Крио Глаз Бога, а характер далеко не такой холодный, как следовало бы ожидать. Кому как не Архонту знать, что Глаза Бога выдаются не за общее представление о характере, но даже так при общем взгляде на человека перво-наперво складываются определенные стереотипные ожидания. — Кстати, — они тормозят слегка, пропуская мимо себя людей с кучей каких-то деревянных ящиков, явно чем-то забитых под завязку, — а почему такой странный...я даже контрактом это назвать не могу. — Договор? — Чжунли вскидывает голову, чуть щуря свои глаза под лучами яркого солнца. — А ты сам как думаешь? Ему действительно было интересно послушать чужие идеи на этот счет, поэтому, когда он переводит взгляд на своего товарища, то совершенно не удивляется, заметив у того на лице напряженную работу мысли — понять, что было на уме у Архонта, прожившего на этой самой земле не одну тысячу лет, было довольно сложно, хотя на самом деле ответ лежал прямо на поверхности, нужно было лишь включить немного смекалки и обратить внимание на очевидное. — Потому что я слишком ценен? — уже чисто наобум бросает Тарталья, лишь бы дать хоть какой-нибудь ответ, пусть даже тот будет в корне не верен. — И да, и нет, — уклончиво уходит с темы Чжунли и прячет тихий смешок в прижатых к губам пальцах — иногда такой вот простой в своих размышлениях молодой человек ему очень импонировал, — хотя конкретно в этой ситуации дело было совсем не в тебе, Чайльд. Капитан Кайа очень даже верно подметил: мы не в Ли Юэ, а значит, здесь действует ряд законов и правил, которые нигде не прописаны, но знать их при этом надо обязательно. Например, здесь не заключают контракты. Их путь ведет через торговый квартал: то тут, то там висят яркие ленты, фонарные столбы овевают цветочные гирлянды. Пахнет разнообразием блюд здешней кухни; красивые девушки в ярких платьях звонкими и чистыми голосами поют песни, зазывая к себе в лавку, носятся туда-сюда дети, выпрашивая угощения в обмен на безделушки, и постоянно то и дело мелькают ладони, сцепленные в рукопожатии. — Здесь договариваются, — казалось бы, никто не обращает внимания на двух мужчин, прибывших издалека, но в то же время оба ловят на себе взгляды горожан: кто-то смотрит с интересом, кто-то нет; а кто-то цепляется взглядом за алую маску на голове Тартальи и поджимает губы, но ничего не говорит, логично заключив, что если представитель Фатуи свободно ходит по улицам их города, то никаких проблем нет. — Не так страшно продешевить при продаже товара, как нарушить договор и не сдержать обещание. Среди местных жителей очень ценится честность и умение следовать данному тобой слову, — Чжунли слегка наклоняется, принимая из рук маленькой девочки красно-оранжевый цветок. Ветряная Астра. Ветер, который можно увидеть. Чайльд, понимая, что им нечего больше отдать, пихает в ладошку девочки пару монеток моры в благодарность за подарок. Не покупка, но честный обмен. Говорят, в Мондштадте нет сирот, и все дети, так или иначе оставшиеся без родителей, счастливо живут на попечении у всего города, постепенно становясь его самыми родными и знакомыми жителями. Это значительно расходилось с условиями жизни в Снежной, где одиноким детям приходилось искать пути, лишь бы выжить и реализовать себя в будущем. Снежная — суровый край. Мондштадт на ее фоне казался сахарным замком у радужной реки, прямиком из сказки. — Так было не всегда, — не ясно, то ли Чжунли читал мысли — умеет ли он вообще? — то ли у Тартальи все было буквально на лице написано, но, тем не менее, Чжунли свои рассуждения продолжил: — Лучший способ разозлить и обидеть местного жителя — предложить ему власть, поэтому я не мог так необдуманно предлагать капитану нечто подобное. А если учесть давнюю историю, напрямую построенную на борьбе за свободу и независимость, такой мой ход мысли кажется максимально логичным. Мондштадтцы очень трепетно относятся к любой свободе. — Поэтому их Архонт не принимает никакого участия в судьбе своего народа? — Тарталья усмехается, почему-то вместе с этим вспоминая Царицу. Царица любит их и оберегает. Поэтому она создала Фатуи. Царице не наплевать на судьбы ее детей. — Их Архонт, как Архонт Свободы, дал им абсолютное право самостоятельно распоряжаться собственной жизнью, и теперь просто наблюдает за всем со стороны. Я просто напомню тебе, Чайльд, что народ Мондштадта убил предыдущего Архонта своими же руками просто за то, что тот попробовал забрать у них свободу. Барбатос ни за что не пошел бы по стопам своего предшественника, ибо история уже показала, насколько это чревато. История поверженного Декарабиана и по сей день остается для них для всех — Архонтов, властителей земель, — явным предупреждением. Ныне люди не так просты и слабы, как может показаться, и если кто-нибудь из Богов решит перегнуть палку и перейти ту невидимую черту, за которой заканчивается человеческое терпение, то цену придется заплатить очень и очень высокую. Конечно, тут все зависело от менталитета местного населения и даже от климата, в котором приходилось жить, но факт оставался фактом: Архонт является правителем ровно до тех пор, пока это устраивает его людей. — И поэтому ты подарил Кайе кусочек власти, да? — в голосе Чайльда нет усмешки или упрека, но есть желание понять и уяснить. Вот так вот разговаривать с существом — назвать Чжунли простым человеком язык не поворачивается, — прожившим много тысяч лет, и не попытаться понять хотя бы малую часть из его логической цепочки было...неправильным. Как если бы в руки исследователю попал артефакт, и этот самый исследователь не потратил бы ни минуты на его изучение. — Власти? — Чжунли переспрашивает, скрестив руки на груди. — Я дал ему свободу выбора — лучший из всех возможных вариантов. Капитан Кайа сам решит, что у меня попросить и когда это сделать. Рисковый вариант? Несомненно. Чжунли прекрасно отдавал себе отчет в том, что он делает, почему и зачем. И он же прекрасно понимал, что, потенциально, Кайа Альберих мог попросить его о чем-то, что могло кому или чему-либо причинить серьезный вред. «В пределах разумного», а там эти пределы могут расширяться так, как душе угодно, лишь бы грамотно объяснить и преподнести, а так можно и массовый геноцид запросить. Кажется, Чайльд думал о том же самом, удостоверившись, что характер у Кайи, когда тот не в духе, явно достаточно тяжелый и трудноперевариваемый окружающими, поэтому теперь смотрел на Архонта с недоверием и некоторого рода опасением. Никто его, впрочем, за это осуждать не собирался. — Чайльд, единственное, о чем я тебя попрошу, — Чжунли выдыхает, пытаясь подобрать максимально верные слова, потому что ему важно это сказать, но Тарталья опережает его: — Быть благоразумнее, я знаю, — он тянет себя за волосы на затылке, зарывшись в кудри пальцами в открытом жесте некоторой тревожности, — а еще я знаю, что даже если ты можешь, но вмешиваться все равно не станешь, потому что это Мондштадт, а не Ли Юэ. Я не стану тебе ничего обещать… Он смотрит Архонту в глаза и просто не может упрямо сказать, что ему наплевать на правила. Не может гордо сообщить, что он — подчиненный Царицы, и что судить его будут по законам Снежной, и никакой Барбатос ему не указ. И уж тем более не Моракс, который теперь стоит и ждет от него единственно правильного ответа прямо сейчас. Он может бесконечно долго распинаться о дипломатической неприкосновенности и грозить ухудшением отношений между двумя регионами. А еще может сколько угодно твердить, что никто над ним не властен. Моракс — может быть и да. А перед Чжунли становится даже заранее совестно от собственной убийственной вспыльчивости. Поэтому, когда Тарталья, уронив голову, все-таки тихо отвечает: — Я постараюсь, — Чжунли не может сдержать мягкой улыбки. В этого безрассудного мальчишку он верил всей душой.

***

У Розарии удивительно мягкая кожа для человека, что одним своим видом напоминает терновник, а каждое сказанное ею слово усиливает сходство с ним многократно. От нее пахнет ладаном, вином и — едва уловимо — кровью убитых ею бандитов. Кайа знает о том, чем она занимается, пока никто не видит, но не сдает. Зачем сдавать того, кто заменяет тебе глаза и уши? — Ах, Розария, ты, как и всегда, ужасно не отзывчивая, — шепчет Кайа с наигранной тоской и касается губами ее кожи за ухом, оставляя невесомый поцелуй и получая в ответ сжавшиеся на его колене пальцы со смертоносными стальными коготками, которые сестра Розария никогда не снимает. Он знает, что ей так нравится: ей нравится чувствовать себя желанной, нравится его — Кайи — внимание, нравится понимать, что он остановится в любой момент — стоит ей только об этом попросить. Потому что он никогда не заходит дальше таких вот прикосновений и легких, ничего не значащих для них двоих поцелуев. Провокационный флирт, от которого окружающие отводят глаза, в то время как ни Розария, ни Кайа этих самых глаз не сводят с окружения, вылавливая все самое интересное и потенциально важное. Игра на публику, приятная обоим. Потому что он все еще кавалер и рыцарь, а она — монашка. — Этот рыжий хмырь пялится на тебя еще с самого прибытия в Мондштадт, — как всегда несдержанно, монахиня не стесняется выражений и прикладывается губами к бокалу с вином, постукивая по стеклу своим «когтем». — Ну, что за интонации? Неужели ревнуешь? — Альберих устраивается подбородком на женском оголенном плече и чувствует, как сестра зарывается свободными пальцами, отпустив чужое колено, в его волосы и тянет слегка, вынуждая зажмуриться от легкого дискомфортного ощущения. Розария фыркает, снова отпивая из бокала и выражая в этом жесте все, что она обо всем думает. Не отвечает на провокационный вопрос, но и не задает уточняющих, потому как в этом совершенно нет необходимости. — Он пялится на меня еще с Ли Юэ. — Вы трахались? — Знала бы ты, как он на меня глазел той ночью, — ему доставляет искреннее удовольствие наблюдать за тем, как едва уловимо сменяются эмоции на лице Розарии, хотя со стороны кажется, что оно остается неизменно каменным и пустым. Кайа оставляет на ее щеке очередной поцелуй, пока Розария мягко массирует кожу его головы на затылке. — Мне казалось, что ты ухлестываешь за братом… — Инцест — дело не богоугодное, тебе ли, милая сестра, этого не знать. А если кроме шуток, то нет, — и дело даже не в их давнем конфликте, после которого, казалось бы, любые отношения заведомо обречены на провал. Просто...есть люди, которые друг другу совершенно ни при каких условиях не подходят. Дилюк и Кайа были как раз из таких людей. И если в детстве, лет эдак в шестнадцать, пробовать целоваться друг с другом было интересно, немного смешно и неловко, то позже уже понимаешь, как глупо это на самом деле было. И детские шалости так и остались там: в беззаботных годах, когда Дилюк еще был счастлив и до чертиков амбициозен, а Кайа пытался всюду поспеть за братом. Они сумели через это переступить достаточно уверенно, чтобы теперь в минуты неизбежно разгоравшихся конфликтов не поднимать их общие воспоминания для какого-нибудь особо болезненного тычка под ребро. Так поступают взрослые люди: прошлое оставляют в прошлом. Окутанное бунтарским духом Города Свободы. Они с Розарией сидят в углу, укрытые мягкими тенями, и отсюда им открывается замечательный вид на всю «Долю Ангелов», в частности — на ее посетителей. Сегодня чуть ли не аншлаг, что весьма неудивительно, если учесть скорое начало знаменитого праздника Луди Гарпастум. От внимательных глаз не укроется ни один человек как вошедший, так и покинувший заведение. Удивительно, как еще «этот рыжий хмырь» не умер от такого количества внимания к своей персоне, хотя тем же изрядно подвыпившим забулдыгам на него откровенно наплевать, а находящийся сегодня за стойкой Дилюк хотя бы старается с ходу не начать огрызаться, молча выполняя свою работу, связанную с методичным спаиванием населения. Впрочем, в честь праздника можно. — И что, он даже не подойдет к тебе? — вокруг не происходит ничего интересного, поэтому Розария позволяет себе откинуться спиной на подставленное крепкое плечо и слегка ерзает под руками, обвившими талию. — Не думаю, — Кайа долго задерживается взглядом на Чайльде, ожидая от того дальнейшей реакции, — наш очаровательный бармен прожжет в нем дыру. И не факт, что только взглядом. И...погодите… Тарталья, по всей видимости догадавшись, что речь идет про него, забирает со стойки бокал с вином — не попробовать его на родине напитка все равно, что согрешить — и направляется прямо к парочке под настороженным взглядом Дилюка. — ...нет, я все-таки ошибся. — Меня обсуждаете, девочки? — если бы Тарталья был солнцем, его улыбка давно озарила бы весь свет. Розария смотрит на Предвестника с выражением крайнего пренебрежения, и тут ни за что не угадаешь действительно ли она его настолько не переваривает с самого начала или же она просто не стала с ним любезничать, приравняв к большей части населения Мондштадта заочно, потому как не любезничает она ни с кем. — И как ты только догадался? — силой льющегося через край злого сарказма Розарии можно было рубить деревья на дрова, но Чайльда это, казалось бы, совершенно не трогает. Вместо этого он присаживается прямо на край их маленького деревянного столика, коль места ему полноценно не предложили, и упирается ладонями позади себя. Покорная открытость, направленная на то, чтобы притупить чужое внимание, мол, смотрите, я совершенно безобиден и никому не могу причинить вреда. Кайа на такое не ведется, небрежным взмахом ладони указывает Дилюку за стойкой, что проблем никаких нет: Рагнвиндр слегка щурится на такое, но принимает молча, потому как знает, что Кайа в состоянии справиться с трудностями, если уж те возникнут. Какие бы у них ни были отношения, профессионализма это никак не отменяло. Со скрежетом зубов, но Дилюк соглашался, что есть в Ордене рыцари, которые не так плохи, как кажутся. — Я у мамы родился умненьким, так что нет ничего удивительного, — Чайльд улыбается, все его внимание приковано не к хмурой сестре Церкви, а к Альбериху, что прямо сейчас сжимал в ладонях женскую талию и прижимался ближе так, что никакие приличия уже и рядом не стояли. Предвестнику интересно узнать, почему он вдруг отреагировал на его прибытие так жестко, так неприступно. Только ли из-за работы? Кажется, в прошлый раз это ни капли не мешало. Из-за Осиала? Подумаешь, Мондштадт это в любом случае ни капли не коснулось, а Сердце Бога их Архонта забрала вообще Синьора. — Поговорим? — вопрос далеко не неожиданный, поэтому Кайа, взяв минуту на размышление чисто приличий ради, все-таки медленно кивает. На улице приятно темно, после яркого солнечного света и пестрых красок готовящегося праздника глаза слегка побаливают, и накрывшая Мондштадт ночь выступала чистым спасением и наслаждением. Кайа потягивается с упоением — затекшие мышцы спины наконец-то расслабляются и получают необходимый тонус, слегка туманный от вина рассудок воспринимает мир легким, приятным и не таким агрессивным, каким он на самом деле был на трезвую голову. — Ну давай поговорим, — Альберих разворачивается на каблуках и спиной вперед медленно шагает дальше по улице, не сводя с Чайльда взгляда. Тот следует за ним, выдерживая дистанцию, то и дело бросает взгляды вокруг чисто из собственной привычки держать ситуацию и окружение под контролем. — Где друга своего потерял? — как бы между прочим спрашивает Кайа, пряча за этим вопросом личный интерес: Чжунли обещал за Чайльдом посмотреть, так насколько он теперь сдержит свое обещание? — У него есть знакомые, с которыми он бы хотел повидаться и без моего присутствия рядом, — отвечать на вопрос, впрочем, было совершенно не обязательно, потому что Кайа и без того не то чтобы сильно его на самом деле слушает, уверенно заворачивая в небольшой проулок между домами. Он знает этот город досконально, поэтому ему не нужны глаза для ориентирования в пространстве. Небольшой закуток, в котором они оказываются, чем-то напоминает сад во внутреннем дворе: каменная скамейка, цветочные клумбы и темнота, пронзаемая светом небольших фонарей на фасаде домов. Идеальное место, если хочешь, чтобы тебе никто не мешал, только вот, зная Кайю, быть уверенным в приватности несколько проблематично, учитывая постоянно снующие туда-сюда «глаза и уши» капитана. Альберих никак не стремится развеять чужие подозрения и просто не поднимает вопрос этой самой злополучной приватности, а просто совершенно спокойно и расслабленно опускается на ближайшую скамью, закидывая ногу на ногу и складывая руки на груди. — Так о чем ты хотел поговорить? — тянуть кота за хвост Кайа не намерен, тем более это не он выступал инициатором, да и в целом уже догадывался, о чем может пойти их разговор. — Я просто решил под благовидным предлогом вывести тебя из таверны, разве это плохо? — Чайльд — само очарование, садится рядом, не беспокоясь о чужом личном пространстве. — Нет, ни капли, — капитан хмыкает, запрокидывая голову и всматриваясь в бескрайнее ночное мондштадтское небо. Звезды сегодня настолько яркие, что только руку протяни — коснешься лучей ближайшей. Лучший вид открывался, конечно, с Утеса Звездолова или и вовсе на Мысе Веры, но идти до них сквозь ночь, зная об активности местных лагерей хиличурлов или просыпающейся флоры и фауны, значит подвергать себя, в целом, не самом оправданному риску. Хотя, если так уж любишь глазеть на звезды… — Надеюсь ты не позвал меня внезапно сообщить, что ты оскорблен моей утренней грубостью. — Пфф, — Тарталья прыскает, прижимает затянутые в перчатки пальцы костяшками к губам и пытается не засмеяться в голос. Кажется, этот жест он где-то подсмотрел у Чжунли. Забавно, как какие-то незначительные детали, которые, в принципе, не должны влиять на человека, все равно намертво цепляются за уже готовое плотное полотно привычек. — О, Царица! Нет, Кайа, конечно же нет, — Чайльд упирается локтем в спинку скамьи и подпирает подбородок ладонью, замечая, как Альберих косит в его сторону глаз, — это вполне объяснимая реакция на самом деле и я ее принимаю. — Что ж, отрадно слышать. Тогда я надеюсь, что ты и впредь не будешь докучать мне своими вероятными попытками заставить меня принять идеологию Фатуи? — рыцарь поджимает губы на секунду, глубоко вдыхает свежесть ночи. — Я, знаешь ли, ценю наше время в Ли Юэ, но я не готов пересматривать свои взгляды и переезжать к тебе в Снежную, чтобы готовить...как оно называется? Вино с картошкой...из свеклы, в общем. — Борщ, Кайа, это называется борщ. И, во-первых, я и сам в состоянии его приготовить. Во-вторых, неужели ты думаешь, что я действительно стану тебя агитировать? Меня вообще-то достаточно возбуждает мысль, что мы с тобой — потенциальные враги, и только ради этого я не стану тратить свое время на бесполезную ерунду вроде расклеивания плакатов под твоими окнами. Кайа отвечает протяжным хмыканьем и больше об этом ничего не говорит: все и так все прекрасно понимают. Их мимолетную интрижку, что рано или поздно закончится, так и не сумев перерасти во что-то большее, потому что они сами этого не захотят, портить серьезными и сложными рассуждениями о чести, долге и сторонах медали было бессмысленно и даже как-то жаль. Когда все вокруг только и твердят, что «во всем виноваты Фатуи», судачат от возможной войне, и перетирают последние не самые приятные новости, иметь за плечами что-то легкое, не обременяющее и быстро проходящее — только в радость. Их секс был именно таким явлением и именно поэтому он так легко вспоминался и также легко задвигался в сознании подальше. Кайю устраивает, что они больше не размусоливают эту тему, поэтому, когда он зарывается пальцами в ржаво-рыжие кудри на затылке Чайльда и прижимается губами к его губам, слегка притянув ближе к себе, у него в голове почти пусто и легко — так, как надо. Идеально. Ничего не значащий поцелуй в их ничего не значащих отношениях, что имеют ценность только в конкретном промежутке времени и в перспективе не представляют из себя ничего. Идеальный симбиоз двух заскучавших людей. Отстранившись, Альберих цепляет нижнюю губу Тартальи зубами, оставляя после себя привкус предвкушения, легкого обещания, словно первый бокал вина, за которым может последовать еще один. — Никаких плакатов под окнами, Чайльд, — имя на языке раскатывает с томной улыбкой, откровенно флиртуя и зная, что это возымеет эффект. А после встает и, даже не оборачиваясь, уходит, чувствуя спиной острый взгляд и слыша тихий довольный смех.