Договор без обязательств

— Ты совсем за дуру меня держишь?! — на Джинн страшно смотреть: крепко сжатые в тонкую полоску губы, побледневшие от постоянного недосыпа скулы, мешки и тени под глазами. Кажется, Джинн перестала нормально спать еще задолго до того, как переняла титул Действующего Магистра, проводив Варку и его рыцарей за пределы города. Варка, впрочем, всегда относился к своим обязанностям без должной прыти, в отличие от своей верной «правой руки», коей была Джинн, но теперь, когда солнечные лучи особенно ярко оттеняют уставшее лицо Гуннхильдр, Кайа ловит себя на мысли, что со стороны покинувшего их рыцаря подачка в виде титула была не более чем жестокой шуткой. Очень жестокой шуткой, даже если учесть, что у древнего мондштадтского клана служение городу было буквально в крови. — Дай угадаю, — ладони со стуком опускаются на стол, привлекая внимание, но Альберих лишь лениво переводит взгляд с ближайшей стены на лицо Джинн, — ты меня еще и не слушаешь? — Слушаю. А мне есть смысл отвечать? — разумеется, от внимания Джинн едва ли мог ускользнуть тот факт, что сам Одиннадцатый Предвестник Фатуи совершенно свободно разгуливает по Мондштадту, так еще и не просто так, а с подачки ее собственного подчиненного, коим Кайа даже при всей их многолетней дружбе и многих вольностях все еще оставался. Сам Альберих наверняка, впрочем, при любой возможности демонстрирует свою независимость от чужих приказов и что якобы никто ему не указ, разве что он сам, но работу свою, тем не менее, выполняет исправно. С оговорками. И иногда сомнительными методами. Но исправно. А тут на тебе, пожалуйста, такой щедрый подарок и за просто так. И теперь Джинн решительно не понимала, что с этим всем делать. А разбираться, если что, в любом случае предстояло ей самой, как главному лицу Ордена. Никак не Кайе. — Послушай, Джинн, — сейчас, когда в кабинете Магистра они были вдвоем и никто не мог помешать их разговорам, оба могли откинуть чертов официоз и просто беседовать, как два глубоко близких — так исторически сложилось — человека, — я не держу тебя за дуру, и нет, никогда не держал… Капитан позволяет себе в два шага пересечь расстояние до заваленного бумагами стола и с грацией хищника умоститься на самом его краю. Гуннхильдр с силой хлопает его по так удачно подставленному бедру, а Кайа отвечает лишь слегка натянутой такой улыбкой, мол, да-да, я все понимаю, делай, если так надо и хочется. — Ну, может, лет шесть назад так и думал, но теперь ты уж точно ничего не докажешь, — женские пальцы сжимают крепко, и Кайа почти готов поморщиться, потому что рука, привыкшая держать меч, а не только орудовать пером над документами, уж явно не может быть слабой. — Джинн, я прекрасно понимаю, что ты об этом думаешь. И что думает Дилюк. И даже о том, что вы оба думаете обо мне, я знаю вас кучу лет. И, поверь мне, я все держу под контролем. — И пускаешь Предвестника внутрь нашего города? — Всего лишь являюсь отражением здешнего гостеприимства. И даю просто уникальную возможность насладиться нашим предстоящим праздником. Кто знает, сумеет ли господин Предвестник посетить Мондштадт в следующем году? — Кайа жмет плечом, теребит пальцами цепочку своего нелепого для многих украшения, удерживающего на месте воротник, и склоняет голову к плечу, откидываясь на столе чуть назад. — Правда, Джинн, я все контролирую. А если что-то внезапно пойдет не так, то можешь смело спускать на меня всех собак. И Дилюка заодно. Джинн вместо ответа смеется гулко: так звучит глубоко уставший человек, позволивший себе на секунду продемонстрировать окружению истинное состояние, не скрытое за условностями и этикетом. Когда ты — лицо целой организации, приходится держать себя в руках и тщательно контролировать транслируемые тобой эмоции. Иначе кто знает, с какой точностью их интерпретируют. Кайа, по обыкновению жадно впитывающий любые проявления чужих эмоций в угоду собственным желаниям и достижению скрытых целей, сейчас тактично делает вид, что ничего не замечает — в конечном итоге если бы он собирался как-то влиять на Джинн, то нашел бы иные способы, которых у него достаточно, за столько-то лет. Вообще, опасения Джинн можно понять, если учесть репутацию, тянущуюся хвостом за Чайльдом. И сомнения в компетентности господина Чжунли в вопросах усмирения Предвестников — тоже.

***

— А вы часто вот так вот…в одиночестве плаваете вдали от города? — не то чтобы Чжунли на самом деле переживал, но окрестности Мондштадта все еще оставались местом не самым безопасным для неопытного путешественника: достаточно многочисленные отряды и лагеря хиличурлов могли стать серьезной угрозой при особо неудачном раскладе судьбы. Капитана несуществующей ныне кавалерии подобное, видимо, ни капли не смущало, поэтому, когда Кайа, вынырнув, стряхивает с лица воду и фокусирует свой взгляд на Чжунли, выглядит он при этом предельно расслабленным, слегка щурится от спадающих на глаза мокрых волос, но не стремится их убрать. Он подплывает к берегу, находящемуся от воды достаточно высоко, и складывает руки на траве, чувствуя себя совершенно вольготно даже в присутствии постороннего человека. — Ну, не так уж и вдали, если подумать, — Кайа кладет на сцепленные пальцы подбородок и смотрит снизу вверх на Чжунли под каким-то совершенно неправильным углом, поэтому гость из Ли Юэ отходит назад на пару шагов, чтобы в попытках разглядеть его высокую фигуру капитан ненароком не заработал головную боль, — и уж тем более не в одиночестве. Со мной наш любимый Архонт… Альберих едва заметным кивком головы указывает в сторону возвышающейся посреди озера статуи Барбатоса, уменьшенной копии той, что высилась на площади перед собором в самом городе: — …и он точно защитит меня, если будет такая необходимость. Фраза про Архонта — чистой воды фарс, Кайа не звучит хоть сколько-нибудь убедительно для того, кто живет давным-давно в Мондштадте, и, кажется, даже не пытается походить на верующего. — Очевидно, что Собор вы посещаете не часто, — осторожно интересуется Чжунли, прослеживая взглядом полет нежно-голубой кристальной бабочки. Их во всех регионах всегда в большом количестве можно встретить у мест почитания божеств. Некоторые думают, что, напитанные элементальной энергией региона, эти создания несут весть правителя земель. Правда это или чистой воды вымысел — никто точно не скажет. — Трудно верить в того, кого никогда в жизни не встречал, — Кайа пожимает плечом, ничуть не стесняясь подобного откровения со своей стороны. Это не секрет даже, он никому не в состоянии причинить вред, а потому хранить подобное в строжайшей тайне просто не имеет никакого смысла. — Зато я верю в себя, свои ресурсы и умения. Это неплохо — не полагаться на какие-то сторонние силы и не ожидать, что в любой момент невидимая рука бога вытащит тебя за шкирку из неприятностей. Потому что, когда подобное действительно случается, это хорошо. Но в большинстве случаев никто тебе не поможет. И тогда выбираться придется самому. — Как в Ли Юэ? — Чжунли едва слышно хмыкает, складывая руки на груди, и смотрит на своего собеседника очень внимательно, словно пытаясь взглядом проникнуть прямо в мозг. — Как в Ли Юэ, — мягкий утвердительный кивок. — Говорят, люди там неплохо справляются после смерти своего Архонта. — И все же там еще остались Адепты. — Но Осиала победили силой человеческой смекалки. Считаю, это уже показатель, — Кайа видит в чужих глазах понимание хода своей мысли и тихо радуется тому, что не нужно объяснять такие элементарные вещи. Возможно, Кайа не совсем корректен в своих рассуждениях, особенно если учесть, что он живет достаточно далеко от Ли Юэ и не является непосредственным свидетелем всех событий, но винить его в этом все-таки глупо. Теперь, когда миг уединения нарушен сторонним вмешательством, пусть и искренне случайным и не намеренным, торчать в воде для Альбериха не имело никакого смысла. Он окунает в воду руки, чтобы смыть с них налипшие травинки и землю, потом упирается ладонями в образовавшийся на воде лед — тот с тихим треском сковывает гладь плотно и крепко, — и легким движением выталкивает себя из воды, словно тело ничего не весит. Капли скатываются по коже, разбиваясь о чертовски холодный лед, пока Кайа расслабленно движется к берегу, а после впитываются в землю. Альберих не испытывает ни капли стеснения в сложившейся ситуации на самом деле, но только рамки приличия заставляют его прикрыться хотя бы рукой, а Чжунли — отвести взгляд, отдавая все внимание на созерцание окружающей природы, а не мужского тела. Он их повидал уже достаточно за свою жизнь. — Вы — отличный мечник, — все-таки произносит, не поднимая глаз. Если зрение Чжунли не подводит, то он правильно подметил в движениях, осанке и манере стоять хорошего, тренированного бойца. И это не говоря уж про характерное развитие мышц. — А вы — удивительно наблюдательный человек, — Кайа возится с брюками, ткань по влажной коже скользит неохотно, поэтому приходится постараться, чтобы просунуть ногу сначала в одну штанину, а потом в другую и не выглядеть при этом максимально нелепо. Он, честно сказать, не был готов к тому, что здесь появится уже вторая живая душа, а уж тем более, что на его скромную персону обратят внимание. Вообще-то, он мог бы и не выходить из воды так внезапно, мог бы переждать посторонний визит и не светить голым задом на всю округу. Но, во-первых, совершенно не было ясно, сколько времени господин Чжунли планировал находиться здесь, а во-вторых, у Кайи все еще оставались дела, которые было бы неплохо закончить именно сегодня. И если на небольшой заплыв у него, в целом, время было, то на ожидание — нет. — Часто в одиночестве гуляете вдали от города? — встречный вопрос не заставляет себя долго ждать, когда Кайа оборачивается всем корпусом к Чжунли, заправляя рубашку в высокий пояс брюк. Чжунли замечает отзеркаленный вопрос и отвечает сдержанной улыбкой одними уголками губ. — Справедливости ради, не очень. После некоторого времени, проведенного вдали от людей, я сумел разглядеть определенную прелесть и ценность в нахождении в обществе, — движение рукой куда-то в сторону города, — хотя и желание побыть в уединении я тоже могу понять. Иногда нужно очистить мысли. Кайа кивает, принимая ответ, и жестом предлагает пройтись. Ему пора возвращаться в город — дела сами себя, увы, не сделают, — а за Чжунли всегда остается возможность отказаться. Гость любезно соглашается и, сцепив пальцы за спиной, неспешным шагом следует за капитаном, который, впрочем, не сильно торопился и под размеренный ритм подстроился без проблем и вопросов. — Мондштадт — достаточно шумный город, пусть и небольшой. В сравнении с Ли Юэ он мне теперь кажется вообще крошечным, — Альберих тихо посмеивается, вспоминая свою «командировку» в соседний регион. — Наверное, это все из-за высоких стен. Мондштадт — столица региона. И чуть ли не единственное место, где жители готовы терпеть высокие каменные стены, достаточно неприступные, чтобы сберечь от большинства проблем. Вопреки принципу свободы во всем. У Ли Юэ нет крепких стен, но есть порт и выход в открытые воды, и это, наверное, действительно играет свою роль в восприятии: он кажется огромным и ничем не скованным. Парадоксально, но там полной грудью дышится порой куда легче. Неудивительно, что здесь хочется сбежать подальше в леса, когда все начинает надоедать. По пути они беседуют обо всем на свете и совершенно ни о чем. Чжунли показывает себя действительно начитанным и по-настоящему образованным человеком, эдакий кладезь абсолютно любых знаний: от истории мира до готовки блюд и последних новостей. Кайа в силу своей привычки впитывает всю информацию, словно губка, даже если ему никогда не пригодится в жизни рецепт приготовления свиного супа с бамбуком. Где в Мондштадте вообще бамбук найти? И все равно это чертовски увлекательно. Чжунли успевает обсудить местную природу и культуру, даже отметив, что помнит Горы Буревестника несколько более скалистыми, на что Альберих отвечает заливистым смехом — Рыцарь Искорка и не такое может учудить. Кли — главная головная боль Ордена, но вместе с тем Кайа не может не признать, что к остроухой девчонке он успел крепко привязаться. И дело даже не в том, что ему лично приходилось запирать ее в комнате за провинности! Если не брать в расчет шалости со взрывчатыми веществами, то Кли была очень смышленым, добрым и ласковым ребенком, который за безобидными на ее взгляд проделками прятал любовь и тоску по матери, хотя сама малышка никогда не говорила открыто, что она скучает, предпочитая рассказывать про Алису, как про героиню сказки в путешествиях. Джинн не единожды повторяла: ребенку нужна мать. Она сама уже очевидно не справляется, взвалив на свои плечи слишком много забот не только по делам Ордена, но и по присмотру за девочкой. Хотя в вопросах, касающихся Кли, часто помогает Альбедо. Но Альбедо — алхимик. Ученый, проводящий все свободное время в заснеженных горах, не может постоянно следить за тем, чтобы малышка не влезла в какие-то очередные неприятности. И от этого не становилось легче. Кайе на секунду кажется, что он прямо так все на месте и выложил со всеми подробностями, потому что Чжунли смотрит уж как-то слишком внимательно: — Задумались? Вы просто так внезапно перестали мне отвечать, капитан, что даже стало несколько неловко. Капитан прикладывает пальцы к губам, а после с улыбкой смахивает с плеча прядь волос. — Да, я действительно задумался. По правде сказать, это мне должно быть неловко — я прослушал значительную часть из того, что вы говорили последние минуты три. У Чжунли смех приятный. Грудной, будто тяжелые камни медленно перекатываются между собой, соприкасаясь шершавыми гранями: — Не переживайте, капитан. Я повторю.

***

— Дай угадаю, — Дилюк без лишних слов ставит перед Кайей бутылку «Полуденной Смерти» и бокал, мол, сам разберешься, что с этим делать, — Джинн с тобой сегодня провела беседу? Вообще-то он мог бы снова попытаться не идти на уступки Альбериха, но тот опять выклянчил бы «хотя бы один бокал», а дальше еще один и еще, так что отказ был занятием бесполезным. Впрочем, в этот раз Кайа сумел удивить: к бутылке даже не притронулся, попросив стакан виноградного сока, который, конечно же, в «Доле Ангелов» имелся. Дилюк, как известный нелюбитель спиртного, не мог упускать ни единой возможности приобщить здешнее общество к трезвому образу жизни, а потому всегда держал под стойкой сок или компот — как раз для таких вот случаев. Ну или если внезапно нагрянет Кли. — Настроения нет, — отвечает на молчаливый вопрос капитан, отпивая немного прохладной сладости, — сам же понимаешь, вино похоже на секс. Если настроение не подходит, то ты не сумеешь прочувствовать все вкусовые оттенки. Дилюк на это закатывает глаза и хватается за ближайший стакан, принимаясь с остервенением натирать до блеска ровные грани. Он уже и не злится даже. Раздражение было больше похоже на устоявшуюся привычку, от которой теперь и не избавишься. Да и толку-то? — Да, она со мной беседовала, — слегка уклончиво отвечает на изначальный вопрос, покачивая стакан в пальцах, но после решает все-таки не таить, — слышал бы ты, как она на меня кричала… Кайа бы даже сказал «орала», настолько Джинн была сама на себя не похожа. Дилюк не выглядит удивленным, поджимает в ответ губы, выражая этим жестом целый спектр эмоций от «какой ужас» до «я так и знал». — Прекрасно ее понимаю. — Ты тоже думаешь, что я не прав? — Я тебе больше скажу, это был совершенно опрометчивый поступок. Я бы не так напрягся, свяжись ты просто с рядовым фатуусом, у нас тут их пруд пруди, но с этим… — Рагнвиндр забрасывает на плечо влажное полотенце, не заботясь о том, намокнет ли рубашка, отставляет в сторону начищенную посуду и упирается ладонями в стойку перед собой, наклоняясь к Кайе ближе, — Предвестником. До добра не доведет. Всем в Мондштадте известно отношение Дилюка Рагнвиндра к Фатуи в целом и к Предвестникам в частности, поэтому пламенная речь о неправильности происходящего Альбериха ни разу не впечатляет. Он с этим пылающим великолепием жил бок о бок много лет. — Даже не начинай. Я видел, как ты на него смотрел, — на этом Дилюк еще понижает голос, чтобы ничего из их беседы точно не коснулось посторонних ушей, — больше тебе скажу, я знаю, что ты с ним спал. И, судя по твоей довольной харе, тебе еще и понравилось. Капитан внезапно давится соком, тот едва не идет носом. Дилюк тактично отстраняется, давая больше воздуха, и скрещивает на груди руки, давая возможность прокашляться. Предлагает салфетку промокнуть губы. — Ревнуешь? — вопрос срывается сам собой. Дилюк считает нужным ответить на него ровным отказом через покачивание головы, его это ни капли не смутило. Ревновал бы — начал бы с пеной у рта доказывать, что не ревнует. — Почему все вообще считают своим долгом упрекать меня и пытаться поучать, как ребенка? Что ты, что Джинн — одинаковые. — Во-первых, я тебя не упрекаю. Ты меня спросил, что я думаю, я тебе ответил. Это мое мнение, ты можешь иметь свое. Во-вторых, все за тебя переживают, придурок. Как ты сказал: что я, что Джинн. Я ненавижу Фатуи и считаю Тарталью опасным. От рукоприкладства спасал дипломатический статус Чайльда, который все еще у него оставался даже при тех событиях, в которых он принимал непосредственное участие. А заодно некоторые правила приличия, которые предписывали относиться к гостям с должным уважением и почтением, даже если они того не совсем по мнению хозяина заслуживают. — Но я не могу предписывать тебе — что делать, с кем и зачем. Если ты нашел его привлекательным, я могу только еще раз предостеречь и оставить тебя в покое, потому что ты взрослый мальчик и разберешься сам. Разве нет? В этом Дилюк был чертовски прав. Он вообще в последнее время говорил особенно разумные вещи, оставаясь при этом тем самым человеком, которого Кайа все эти годы знал. Суровым, до чертиков прямолинейным мужчиной, у которого сложилось определенное понимание жизни, происходящих в ней вещей и событий. Дилюк мог сколько угодно говорить о том, что тот же Кайа, например, в его понимании поступал неправильно и порой совершенно необдуманно, но это всегда оставалось исключительно его точкой зрения. И никогда не становилось призывом к действию. Особенно, если его об этом призыве не просили. Кайа практически никогда ни о чем его не просил. Дилюк не настаивал. — Ну и переживать о том, что ты внезапно дите в подоле принесешь, мне тоже не приходится, слава Архонтам. Правда же? — Альберих на это заливисто смеется, покачивая в пальцах стакан, чем вызывает у Дилюка приступ агрессивного закатывания глаз, а это в свою очередь еще больше веселило. Всякий раз, когда Дилюк строил из себя насупленную, обиженную жизнью птицу, он приобретал ну совершенно комичный на вкус Кайи вид. Из-за этого совсем еще юный Кайа не умел и просто не мог долго на него злиться, да и сейчас так и не научился. — Иди уже, — Дилюк ворчит и отмахивается полотенцем, явно давая понять, что братские посиделки закончились. Рагнвиндру, очевидно, нужно было вернуться к своей работе, а Кайе — к своей, хотя ему хотелось провести в таверне куда больше времени, чем было возможно. Они не часто могли вот так вот поговорить, хотя раньше, конечно, ситуация была лучше. Теперь оставалось довольствоваться малым, но едва ли Кайа об этом по-настоящему жалел, ведь лучше так, чем никак вообще. Капитан ловко подбрасывает монетку и, поймав ее, припечатывает к поверхности стойки, расплачиваясь за щедро предложенный сок. Дилюк не утруждает себя возражениями, напротив, охотно принимает плату, когда Альберих легко наклоняется к нему ближе, явно метя губами в скулу: — Спасибо, ты был очень любезен! — лицо останавливается мозолистой ладонью и отталкивается в сторону, так и не получив возможность мазнуть поцелуем по щеке. — Ага. Дверь плотнее закрой. В этом весь Дилюк. Но когда Кайа полной грудью вдыхает свежий ветерок, груз на сердце действительно становится куда менее тяжелым, как до этого. Главное, чтобы без детей, и то правда.