Ветер, песок и звезды

На тонкой, почти не ощутимой границе между беспамятством и адекватным состоянием мало что чувствовалось. Помню влажную прохладу на коже. Помню, как пыталась прижаться к чьей-то груди, пока меня куда-то несли и несли, периодически что-то спрашивая. И я даже отвечала — а что именно, не помню. Помню, как вздрогнула, когда все тело резко обдало теплом, помню женские голоса, чей-то визг: — О, господи! Что с этой бедняжкой? — Рамона, нужны бинты. И много воды. Луис, беги на опушку, там тело. Спрячь. Потом нужно ее осмотреть. Ее тоже отравили. Тоже? Отравили? Пытаюсь что-то промычать, но пересохшие губы совсем не двигаются. Меня укладывают на кровать — слышу, как скрипят пружины подо мной, — раздается хриплый голос с испанским акцентом: — Она? — Да. Она. Вновь и вновь куда-то проваливаюсь. Это ощущается даже физически — как будто с разбегу прыгаю с обрыва, и сердце уходит в пятки. Меня мучает страшная жажда, но сказать ничего не могу, хотя еще недавно я вполне себе разговаривала. А сейчас губы как будто сшиты невидимой нитью, не дающей даже языком шевельнуть. А еще я чувствую на себе чьи-то руки. Меня осматривают — дотошно, не упуская ни единого участка кожи. Это женщина. Добрая, как мама. Ласковая, как отец — когда-то. — Моя маленькая, как же тебя так?.. Приподнимает водолазку, проводит холодной, мокрой ватой по животу. Я раздраженно шиплю, пытаюсь дернуться, но меня держит кто-то другой. Слышу, как кто-то кричит, умоляет отпустить — или убить, плачет. И с ужасом понимаю, что это я. — Леон, что с ней происходит? — голос у женщины очень приятный. Это успокаивает. — То же, что и с твоим сыном, Рамона. Переломы есть? — Только ссадины. Сотрясения нет, ты зря боялся. Бедная девочка! — теплая ладонь накрывает мой лоб, и я неосознанно подаюсь навстречу этой почти материнской ласке. — Я посижу с ней, пока не очнется. Ты можешь поспать. — Не нужно. Лучше ты отдохни. У нее неадекватное состояние, нужно, чтобы ее кто-то держал. Вон, посмотри, — он что-то показывает ей, и та ахает. — Эта дурь дает немало сил. Иди спать, я пригляжу. Пить, пить. Постоянно хочется пить. И хочется, чтобы та добрая женщина не уходила, так хочется, что я махаю рукой в воздухе, ищу ее. Натыкаюсь на что-то теплое и гладкое — хватаю так крепко, как только могу. Все ощущается разбросанным по краям сознания, зацепиться не за что. Понимаю, что лежу с открытыми глазами — но не могу их закрыть. Хожу по тонкой грани между невероятным кайфом и адскими муками. То кричу от страха, то блаженно улыбаюсь. И нет этому конца, нет и нет. Хочется остановиться, примкнуть к чему-то одному, но меня штормит от одного к другому, от света к пожирающей тьме, и я не могу это контролировать. Знаю лишь одно — хочу пить, и все тут. Но губы не шевелятся. Глаза закатываются от резкой боли, пронзившей каждую косточку, каждую мышцу обессиленного тела. Сердце едва не останавливается, а потом колотится, будто вот-вот выпорхнет из груди. И снова крики — до хрипоты и боли в горле. Царапаюсь, кусаюсь, когда мне заводят руки над головой, привязывают их к изголовью кровати. И даже бью кого-то ногой по плечу, когда тоже самое делают с лодыжками. — Господи, — сдавленно кашляю, когда горло придавило чем-то тяжелым. — Как ты уже задолбала со своей ломкой, блядь. Не обессудь. Что-то давит на сонную артерию. Долго давит — начинаю задыхаться и брыкаюсь. Он держит меня за подбородок, пальцы больно впиваются в кожу. Инстинкт самосохранения берет верх над паникой. Тело бьется в агонии, пытается вывернуться, но что я могу сделать, когда конечности связаны? Ничего. Только закрыть глаза, когда он добивается своего, продолжая давить на артерию. Вырубил меня, урод. Матушка София поджимает губы. Я этого не вижу — она стоит за спиной. Зато все чувствую. Чувствую, что еще немного, и страх возьмет свое — я не попаду в ноту, не успею прижать руки к груди, и к шрамам на ладони прибавится еще один. Пальцы трясутся, но я искренне стараюсь доиграть «Собачий вальс». Потому что не хочу боли. Не хочу шрамов. Осталось всего немного, давай, давай… Промахиваюсь. Путаю диез и бемоль. Металлическая линейка со свистом рассекает воздух. И я не успеваю. Ни убежать, ни спрятать руки. Новый шрам, которым я не похвастаюсь ребятишкам во дворе, как делала раньше. Здесь ими не хвастаются — здесь им сочувствуют. — Мерзкое исчадие ада! — шипит настоятельница, вытирая салфеткой кровь с линейки. — Прочь, прочь! Бежать, бежать. Прижимая к подряснику кровоточащие ладони, сдерживать слезы и бежать. Пожалуюсь Дени, но потом — она следующая на очереди. Увы — будем жаловаться друг другу. Просыпаюсь от солнечного света, бьющего по глазам. Страх осязаем — меня все еще потряхивает, чувствую испарину на лбу. В ушах до сих пор слышится звук удара тонкого металла по коже, слышится «Собачий вальс», слышится кошмар. Болезненно морщусь, первым делом хочу почесать ладони. Всегда так делаю, когда снится гребаный монастырь. Но сегодня что-то не так. Руки отяжелели, кожу покалывает. И более того — руки связаны за головой. Какого хрена?.. Все болит, очень болит. Каждая ссадина, каждый сантиметр. И чешутся руки, ох, как чешутся! Судорожно оглядываюсь по сторонам — вокруг никого. Бедная, но ухоженная комната. Мебели минимум: кровать, комод и обшарпанная тумбочка. Больше ничего. Дом какой-то…старый. Я такие видела только в фильмах. Все деревянное. И древнее, пахнущее сыростью. Между бревен отчетливо виден мох — своеобразная прокладка, что ли? Занавески — отдельный кошмар. Их отсутствие, если быть точнее. Только ставни с осыпающейся синей краской. Где я оказалась? Неужели та фигура в плаще меня утащила к себе в берлогу? Не самая радужная догадка, но самая очевидная, я такое тоже в фильмах видела. Если меня убьют, то пусть хотя бы быстро — умирать мучительно мне совсем не хочется. Я задергалась в отчаянной попытке привлечь хоть немного внимания. А я привлеку, я знала — кровать невыносимо скрипучая. За дверью послышались шаги. Я зажмурилась, ожидая самого худшего. Сейчас умру, сейчас умру… — Не притворяйся. Я слышал твою возню. Американец. Голос спокойный — на первый взгляд. Не испанец, уже хорошо. И, что главное — я этот голос уже слышала. Это он меня спас. Открываю глаза. И мне хочется захохотать — истерично, глупо и до слез. Потому что такого не может быть. При самых тупейших, клишированных и очевидных поворотах — что угодно, но не это. Но знакомый взгляд светло-голубых глаз дает понять, что все действительно так. Что я не выжила из ума. Я бы, может, и посмеялась над таким совпадением. Может, даже кинулась бы его обнимать, хотя не уверена, что он такой жест оценит — слишком уж равнодушный у него взгляд. Но это он, он! Тот придурок из спортзала, которому я неудачно врезала гантелью. Кошусь на его левую руку — синяк не очень виден. Значит, я не у маньяка? В безопасности? Дружелюбия он, конечно, не внушал, но стало куда спокойнее. — Самочувствие? — коротко спросил парень, облокотившись на стену. Я облизнула пересохшие губы, ненадолго задумалась. Ну, не считая головной боли и ломоты во всех костях, можно считать, что я в порядке. Только… — Руки затекли. — призналась я. — Очень. Он шагнул ко мне. Присел на край кровати и вдруг потянулся рукой ко мне. Обхватил челюсть, бегло осмотрел лицо и достал фонарик. Когда в глаза ударил яркий, ослепляющий белый свет, я попыталась отвернуться, и хватка на челюсти стала сильнее. — Не дергайся. — затем, удовлетворенно кивнув, он убрал фонарик в карман и спросил: — Если развяжу, бить больше не будешь? Я приподняла голову. — Не поняла?.. — Приму это за «да». Я не сразу поняла, что руки развязаны — ничего не изменилось. Все такая же покалывающая боль. Только когда парень отбросил веревки в сторону и посмотрел на меня, я попробовала ими хоть немного пошевелить. Ноль реакции. Я их вообще не чувствовала. Сколько я здесь пролежала, вообще? После пары часов мышцы не могут так одеревенеть. Не должны, по крайней мере. — Помочь? — спокойно спросил он, глядя, как я пыхчу и дергаюсь, пытаясь хоть что-то сделать. — Было бы славно. — смущенно пробормотала я. Мой пристальный взгляд его никак не волновал. Я молчала — хотя вопросов было много, даже очень. Он мельком взглянул на меня, пока растирал мне руки, чтобы кровь зациркулировала, я тут же отвела глаза. Как-то это все…нихрена не хорошо. Лежу связанная в старом доме после какого-то кошмара, болит все тело. И мне помогает придти в себя незнакомец, которому я врезала гантелью пару недель назад. Это какая-то хрень. Все это — хрень. Теплая мозолистая ладонь обхватывает мою, перекладывает одеревеневшие руки по швам. Я попробовала дернуть пальцами — пока ничего. Ладно… Нет, не ладно. Что происходит? Что случилось в лесу, почему на меня напали, почему я здесь? Хочется спросить все и сразу, но язык я все же прикусила. Дурная привычка — додумывать все самостоятельно. Хотя и додумывать не из чего. Ничего не понятно. Это злит, нервирует, но отчего-то не страшит — если бы мне было суждено гнить где-то под землей, прикармливая испанских червячков, то я бы и не проснулась здесь. Значит, убивать меня никто не собирается. Уже неплохо. — Знаешь… — он налил из стоящего на тумбочке кувшина воды в треснутую чашку и сел на край кровати. — Для человека, очнувшегося в незнакомом месте, ты подозрительно спокойна. Мне это не нравится. Пить хочешь? Да мало ли, что тебе там не нравится… Я осторожно кивнула, ничего не отвечая. Он поднес чашку к моему рту, помогая пить. Пила я жадно, большими глотками, хоть вода и была на вкус какой-то отстоявшейся, как остывший кипяток. Ничего — самое то, чтобы промочить охрипшее горло. Неловкая тишина. Я понимала, что от меня ждут каких-то слов, но говорить не хотелось. Я его вижу второй раз, ничего о нем не знаю — с какой радости мне с ним говорить? Хотя, конечно, было очень интересно, как все так совпало. Чувствовался какой-то подвох. И болела шея. — Сказал же, не обессудь, — парень усмехнулся, глядя, как я нервно прикасаюсь к ней, пытаясь понять, что не так. — Что ты сделал? — Ты орала, как ненормальная, — он пожал плечами. — И била меня. Не переживай, синяк пройдет. Синяк?.. Я рванулась в сторону, собираясь подскочить к напольному зеркалу в старинной раме с резьбой, но что-то пошло не так. Вообще не так. Вместо того, чтобы встать, я рухнула лицом на пол — лодыжки все еще привязаны к кровати. Туловище свисает до пола, лицо медленно заливается кровью из разбитой губы, а в кожу впивается натянувшаяся веревка. Идиотка, идиотка… Приподнимаюсь на дрожащих руках, сдавленно кашляю. Парень даже не шелохнулся — стоял у окна, сложив руки на груди, и наверняка бессовестно надо мной ржал. Но слышна только тишина. Затем — негромкий топот ног. Меня хватают, как тряпичную куклу. Укладывают обратно. — Точно ненормальная. — он качает головой, развязывая узел на лодыжках. — Аптечка есть? Я не хочу будить Рамону. Киваю в сторону рюкзака, лежащего на подоконнике, а сама думаю — что за Рамона? И снова хочется спросить, кричать и требовать объяснений, но начинаю бояться. Очень. Дергаюсь и отползаю к изголовью, когда он снова садится рядом, держа в руках вату и перекись, а он даже внимания не обращает. Вытирает кровь с лица, сосредоточенно хмурится. Вижу следы явного недосыпа — бледный, как полотно, хотя там, в Вашингтоне, он был загорелым. И капилляры лопнули. — Так и будешь молчать, или будет какое-то развитие сюжета? — он упирается локтями в колени, протирает сонные глаза. — Говори уже. Какого хрена ты тут делаешь? — Тот же вопрос тебе. — ранка на губе пульсирует от боли, пока я говорю. Больно, блядь. Не мог, что ли, предупредить, что ноги связаны?.. — Скажем так… — зевает, прикрывая рот ладонью. Снова обращаю внимание на синяк и хмурюсь. — Ищу кое-кого. Уже не болит, можешь не извиняться. — И не собиралась. Думать надо, прежде чем пугать. — я почти сказала «придурок», но вовремя одумалась. — Кого ты ищешь? От его улыбки бросает в дрожь. — Да есть тут один… Наш с тобой общий знакомый. Встает, расхаживает по комнате нервными шагами, сцепив руки за спиной. Я приподнимаюсь на локтях, и неприятное предчувствие подкатывает к горлу, как тошнота. Мне это не нравится. Ни единое его слово мне сейчас не нравится. Потому что из всех общих знакомых, которые могли здесь оказаться, искать мы можем только отца. Шумно выдыхаю, не даю нарастающей панике захлестнуть уставший мозг. Нет, нет. Должно же быть логическое объяснение, правда?.. — Зачем? Улыбка сошла на нет. Он опускает голову, тарабаня пальцами по колену — как будто думает, стоит ли мне доверять. Забавно, потому что я думаю о том же. Смотрит на меня, и от прищуренного взгляда светло-голубых глаз становится не по себе, хочется заерзать или вдавиться в матрас. Так часто смотрел отец — изучал, что-то выглядывал. — Мы работаем в одной организации. И моему начальству не очень нравится, что твой папаша с небольшой группой пропал без вести. Закрываю глаза, когда улавливаю несостыковку. Организация. Не институт, как он мне говорил. Что за хрень? По его словам, он уже лет десять исправно трудится на благо государства в каком-то захудалом институте, разрабатывает лекарства. Даже дал номер, по которому я могла позвонить на его работу — и то лишь после того, как он пропал на несколько дней, забыв телефон дома. Оказалось, правда, что в том же институте он и ночевал, совершенно не думая о том, что я могу переживать. Поэтому и сдался после моей истерики. Пихнул какую-то бумажку и сквозь зубы велел звонить только в самых экстренных случаях. Вот он, экстренный случай — и никто ничего не знает. Почти никто. — Организация, — произношу по слогам, а язык совсем не слушается. — Не институт. Ответом служит смешок. — Он правда так тебе сказал? Институт, блядь? Мария, ты… — Мадлен. — опускаю глаза, неуверенно его перебивая. — Не надо. Мадлен. Если знаешь полное имя, то знаешь и сокращенное, верно? Он снова усмехается, качая головой. — Ладно, пускай по-твоему. Зачем ты сюда приехала, Мад-лен? — мое имя звучит как-то небрежно и презрительно. Как будто я противнейшее из всего, что он видит. — Дома не сиделось? Хочется сказать, что он прав, когда задает этот вопрос таким ядовитым тоном. Что я дура, что не надо было сюда соваться. Что лучше бы я отсиживалась на работе, дальше вела свою скучную и никому не нужную жизнь. Потому что я еще в лесу это поняла. Но одно дело — признаться в этом себе, попрекать саму себя давно стало привычкой. Но говорить это вслух?.. Мама меня такому не учила. Складываю руки на груди, отворачиваюсь к стене и признаюсь, сжав челюсть: — Не сиделось. Доволен? — Нет. Из-за тебя я упустил зацепку. Ты помнишь, как тебя накачали? — Э-э… Сказать, что я просто шла, а потом мне резко стало хорошо, было бы глупо. Но ничего другого сказать я не могу. Подробно рассказываю, как все было, ожидая какого-нибудь язвительного комментария. Но он молчит, внимательно меня слушая. Кивает каким-то своим мыслям, когда я упоминаю про туман и не очень довольно бормочет что-то вроде «я так и думал». Заканчиваю рассказ на том, что меня ударили по голове — большего я не помню. Он вскидывает брови. — Вообще ничего? Ты ведь не сразу отключилась. По крайней мере, была в сознании, когда я тебя нашел. Хмурюсь, пытаюсь вспомнить еще что-нибудь. — Ничего. А такое бывает?.. — Бывает. Когда тебя накачивают наркотой до такого состояния. Эйфория, счастье. Не чувствуешь боль. — как-то странно он это произносит. Мрачно. Как будто знает не по себе. Но спрашивать определенно не стоит. Но повестка дня не меняется. Плевать на туман, плевать на зацепки. Он тоже ищет Ричарда, и наверняка знает больше, чем я, если он действительно работает с ним. Мельком задаюсь вопросом — зачем отец меня обманывал?.. Но это сейчас не важно. Жив ли он — вот это важно. — Ты знаешь, что с ним? — прерываю нависшую после моего рассказа тишину, которая не устраивала только меня. — Почему он пропал? Вздыхает, нервно лохматит волосы. — Нет, не знаю. Здесь… — он обводит комнату рукой в неопределенном жесте. — Творится какая-то хрень. Начали пропадать люди. Рамона видела какую-то толпу в лесу. Факелы, плащи, молитвы. А с утра наткнулась на изувеченный труп. Связалась с нами через старого знакомого, тот связался с нашей организацией. Там долгая история. Нудная, а ты только очнулась. Расскажу потом. Но твой отец поехал сюда по работе, а потом просто исчез. Не факт, что он умер, Мадлен, — повышает голос, когда я распахиваю глаза. — Возможно, его похитили. Поэтому, собственно, меня сюда и отправили. Найти его.Но пока что из успехов только его долбанутая дочь, которая потащилась хер знает куда, и… — Что ты сейчас сказал, придурок? — резко сажусь, кружится голова. Сжимаю виски пальцами, судорожно дышу. Сначала вырубил меня, связал, теперь и оскорбляет. Урод, урод! Дыхательная практика результатов не дает. Я злюсь, я чертовски злюсь. На себя, на него, на отца. Да лучше бы он и дальше сидел в долбанном институте, делал таблетки и жил спокойно. От собственного бессилия и разочарования мутит, болит и изнывает. Ну как так можно, господи?.. Зачем он снова все портит, когда отношения более-менее налаживаются? Стоит мне хоть немного потеплеть, доверять ему, как все снова летит в тартарары. И я начинаю изрядно от этого уставать. Даже сейчас устаю, несмотря на боль по всему телу, постоянную жажду и тошноту. Надоело, надоело. Он смотрит на меня с сочувствием, пропустив «придурка» мимо ушей. Мнется, не знает, что сказать. Снова протягивает мне чашку, я отворачиваюсь к стене. Слышится прерывистый вздох, затем громкое: — Луис! Дверь шумно распахивается. Я заинтересованно оглядываюсь, когда раздается уже знакомый голос: — Mi buena, звал? О-о… — чувствую, как он подходит ближе ко мне, склоняется над кроватью. — Наша спящая красавица уже проснулась? Как тебя зовут, птичка? Голос приятный. Веселый, даже беззаботный. И от легкого, но такого дружелюбного прикосновения к плечу становится намного спокойнее — совсем не напряженно, как с тем парнем. Открываю рот, чтобы ответить, но меня опережают: — А то ты не знаешь. — Пытаюсь быть вежливым, Санчо. Я едва сдержала нервный смешок. Санчо? Серьезно? Не какой-нибудь Питер, Алекс и даже не Филипп? Смешок все же вырывается из груди — тут же закрываю рот ладонью, когда он пристально посмотрел на меня. Луис заулыбался — так по-доброму, что мне самой захотелось улыбаться в ответ. — На самом деле его зовут не так. Он что, не представился? — укоризненно цокает языком, затем галантно кланяется, не переставая улыбаться. — Я Луис. А это Леон. Не жду от тебя «приятно познакомиться». Но ты улыбаешься, я сочту это за хороший знак. Расскажешь нам, как себя чувствуешь?.. Леон. Куда лучше, чем Филипп — и уж тем более Санчо. Приподнимаюсь на локтях и морщусь, когда ноющие кости отдают болью. Меня даже во время гриппа так не ломало, господи боже… Луис поправляет подушки, глядя на меня с сочувствием. Наверное, он неплохой парень, хоть и похож на гангстера. И куртка немного странная — последний раз я такое видела в комиссионках, где рылась в поисках старых пластинок. На вид было сложно определить его возраст, в отличие от Леона — тому явно не больше тридцати, даже меньше. С Луисом дело обстояло иначе. Немного седины на голове и щетине намекали на вполне степенный возраст, но, казалось бы, вечная улыбка на губах и сверкающих серых глазах намекали на обратное. От него так и веяло беззаботностью, ленивой такой харизмой старого кота, который «еще ого-го».От Леона же веяло холодом, сыростью и туповатой болью в светло-голубых глазах: меня это отпугивало. Даже там, в спортзале — будь на его месте кто-то другой, я бы давно потребовала не выделываться и освободить тренажер. А к нему и подойти-то было страшно. — Чего-нибудь хочешь? — Луис приподнимает мой подбородок пальцем, ненавязчиво осматривая. Прикосновение приятное. — Я ее осмотрел, Луис. — Леон опирается на подоконник, играясь со складным ножом. — Может, она мне нравится, — рассеянно парирует он, заглядывая в мои глаза с профессиональной отстраненностью. Щурится, когда видит разбитую губу. — Этого не было. — Я с кровати упала. Только что, — смущенно опускаю глаза. — Не сразу поняла, что ноги тоже связаны. — Говорил тебе, Санчо, не нужно было ее связывать, — недовольно бормочет он, осматривая лодыжки. — Ну, подумаешь, ударила пару раз… Я, в общем-то, была согласна по всем пунктам, но решила промолчать. Леон тоже молчал, многозначительно приподняв бровь. Выглядел он крайне раздраженным, как будто вот-вот пошлет к чертям всех присутствующих. Но делать этого не стал — просто отвернулся к окну. И только сейчас я заметила кровавые царапины на его щеке, покрывшиеся свежей коркой. Я сглотнула, чувствуя стыд. Я действительно его била?.. — Это я тебя так?.. Он мельком взглянул на меня и сжал челюсти. — Да. Ты. — Не извиняйся, pájaro blanco, — Луис хохотнул, ободряюще похлопав меня по плечу. — Он наверняка заслужил. — Вы охерели? — устало, беззлобно бросил Леон, глядя то на него, то на меня. — Я все слышу, если что. Бесите, блядь. Луис с легкой улыбкой проследил за ним, когда он широкими шагами вышел из комнаты, хлопнув дверью. Я чуть вздрогнула от резкого звука — он тут же сжал мою ладонь, как бы успокаивая. — Не обращай внимания, Мария. — Мадлен, — сдержанно вздыхаю, чувствуя, как еще кучу раз придется их поправлять. — Ради всего святого.